Слово в неделю Всех святых

   Ныне праздник во имя Всех святых, а мы собрались праздновать его среди жилища всех — мертвых! По празднику ли место? Думаю, что весьма по празднику; ибо мертвые ближе нас к святым уже потому, что, разрешившись от уз плоти, находятся с ними в одном и том же мире, невидимом; еще мертвые ближе нас к святым тем, что, подобно святым, не грешат уже более, по крайней мере не грешат подобно нам, грешным. Смотря на дело с сей стороны, я даже не знаю, братие, что более должно называть кладбищем — то ли место, где почивают усопшие, или то, где находимся мы, живые. Ибо здесь, среди такого множества почивших плотью, без сомнения, есть немалое число живых духом; а среди нас, живущих по плоти, един Бог ведает, есть ли люди не мертвые духом.
   Итак, место празднования нашего весьма по празднику; и те поступили весьма хорошо, кои храм здешний, предназначенный особенно для молитв за умерших, посвятили памяти Всех святых; ибо сим самым души, почивающих здесь усопших отданы под могущественное покровительство Всех святых, так что каждая душа может иметь между ними особенного, себе свойственного, ходатая. Благоразумно поступили, братие, и вы, что для празднования в честь Всех святых собрались в таком множестве сюда, на место всех усопших, ибо и святые и мертвые внушают нам, живым, одну и ту же важную истину: «смертные, живите для Бога и добродетели; без этого все, что вы ни делаете, что ни приобретаете, чем ни отличаетесь, все — суета и ничтожество!»
   Это говорят нам, во-первых, Все святые. Как говорят?.. Самым образом жизни и званием своим. В самом деле, братие, в мире было много людей славных и могущественных, кои потрясали целые царства и народы; много было людей богатых, кои не знали числа своим сокровищам; много было мудрых и ученых, кои знали все — от кедра до иссопа, от солнца до песчинки: и, однако же, мы не празднуем во имя ни одного из сих людей. А в честь кого празднуем? В честь тех, коих мир большей частью или не знал, или, зная, почитал буими, или даже гнал и довел до смерти, из коих, по описанию апостола, одни «камением побиени», или «претрени быша», другие... «убийством меча умроша», почти все были «лишени, скорбяще, озлоблени... в пустынех скитающеся и в горах и в вертепах и в пропастех земных» (Евр. 11:37—38). Таких людей, а не знатных, не великих, по мнению мира, празднуем мы память. Что значит это? То, что и могущество, и богатство, и слава, и мудрость земная не составляют вечного достоинства человека, что все это значительно только до гроба, а там потребно другое, совершенно другое. Что именно? То самое, за что ублажаются святые. Это, как вы слышали при чтении нынешнего Апостола, это — смирение, терпение, чистота духа и тела, любовь к Богу и ближним, добродетель, богоподобие. Кто успеет обогатить и отличить себя сими драгоценными качествами, тот, хотя бы ничто был для мира, хотя бы ничего не имел, хотя бы всю жизнь провел в презрении, рабстве и нищете, будет велик у Бога, получит то, с чем не сравнится никакая слава земная, никакое блаженство временное. Вот чему поучают нас все святые! Это же самое внушают нам и все мертвые. Как внушают? Самым настоящим состоянием своим.
   В самом деле, подумайте! Между погребенными здесь немалое число таких, кои отличались почестями, занимали важные места, имели влияние на многих; пойдите теперь и спросите, кого угодно из них -что, помогла им их важность при смерти, защитила ли от болезней тела, от ужасов и томлений духа?.. Если бы не какой-либо крест или камень над их могилой, то ее нельзя было бы отличить от могилы самого последнего нищего.
   Так смерть смиряет гордыню и величие наше, ибо почести и отличия — без веры и добродетели — суета! Между почивающими здесь также немалое число людей, кои обладали великими стяжаниями, составляли зависть многих; пойдите, спросите любого из них — что взял он с собой из своих сокровищ? Увы! Наги все пришли мы из утробы матерней, едва не наги отходим и в утробу земли. Смерть отъемлет все, ибо стяжания и богатство — без страха Божия и дел милосердия — суета. И что, если бы каким-либо чудом дано было всем, здесь почивающим, восстать из гробов и возвратиться к прежним занятиям? Многие ли возвратились бы к ним? Думаете ли, что честолюбец снова начал бы гоняться за почестями? Что сребролюбец опять стал бы погребать вместе с златом сердце свое в сундуки? Что плотоугодник паки пошел бы валяться в болоте чувственных удовольствий? Нет, наученные опытом, они все, думаю, и не посмотрели бы на то, что прежде так занимало их; каждый поспешил бы в уединенное место, дабы там плакать о своих грехах и приуготовить себя к вечности.
   Чего нельзя уже сделать, братие, умершим, то весьма возможно и удобно для нас. Пользуясь еще всеми средствами благодати, мы можем, легко можем очиститься от всех скверн греховных, и таким образом приготовить себя к переходу в другой мир так, чтобы вступить в него не как узники, которых переводят из одного места в другое подневольно, а как дети, которые с радостью возвращаются из дальней страны в дом отеческий. Воспользуемся же, братие, сей драгоценной возможностью устроить дело своего вечного спасения, воспользуемся и возвратимся в домы свои с искренней и твердой решимостью жить остальное время живота нашего не для похотей плоти, не для удовольствия мира, а для Бога и добродетели. Это будет истинно великий праздник не для нас только, а и для Всех святых, и для всех мертвых, ибо и святые, и мертвые ничего так не желают нам, живым, как вечного нашего спасения. Аминь.

Слово в неделю Всех святых

   В прошедшем году, когда мы совершали здесь в такой же день богослужение и приносили молитвы и моления о почивших здесь усопших братиях и сестрах наших, никто из них не пришел к нам для свидания. Как пришли мы к месту покоища их, так и отошли от него: без привета, без ответа, одни, скорбя, молча. Вот и ныне принесена уже нами великая жертва за грехи живых и мертвых, уже к концу наше молитвословие, а из почивших здесь братий наших никто не явился на глас и молитву нашу; их как будто никого нет дома; они как бы все уклонились куда-либо от своего праздника. Что бы значило это? То ли, что мертвые не слышат молитв и воздыханий наших? Или в их сердце уже нет более прежней любви к нам? Или они заняты другим чем-либо, более важным, так что им не до нас?.. Нет, среди могильной тишины, не заглушаемой шумом житейских забот, слух мертвых должен быть гораздо тоньше, нежели у нас, живых, особенно на молитву; в их сердце более любви, чем у нас, ибо они и живут теперь одним умом и сердцем; не может быть у них и занятия важнее молитвы; молитва для них теперь то же, что для нас воздух и пища.
   Что же мешает усопшим братиям нашим явиться к нам и провести среди нас их и наш праздник? Из нас, вероятно, многие желали бы сего, особенно те, кои еще не осушили слез после потери присных и любезных сердцу своему; думаю, что из усопших немалое число таких, кои, чтобы доставить утешение оставшимся, весьма бы захотели опять прийти в наш мир. И, однако же, никто, никто не приходит!
   Мы не ходим к ним потому, что не можем; без сомнения, и они не приходят по тому самому — не могут. В самом деле, как духу бесплотному, каковые все умершие, подойти под чувства наши? Грубость наших земных чувств такова, что мы не можем видеть многих существ, постоянно живущих среди нас в воде и воздухе, и с изумлением смотрим, когда увеличительное стекло открывает нам этот новый и разнообразный мир вокруг нас. Но для зрения духов и душ нет увеличительного стекла! Тут место не видению, а вере.
   «Но если бы угодно было Господу, — скажете вы, — то премудрость Его нашла бы и дала бы умершим средство и способ сделаться для нас видимыми и приходить в сообщение с нами».
   Без сомнения, так, но по тому самому, что сего способа не дано, явно, что это неугодно Богу, а поелику неугодно Богу, то должно полагать, что это было бы вредно для нас. В самом деле, немного подумав, увидишь, что пользы из сообщения живых с умершими было бы мало, а вред мог бы выходить великий. Какая польза? Утешение в разлуке, успокоение сетующих, несколько менее слез на могилу, несколько тише вздохи? Скажите сами, стоит ли из сего поднимать завесу вечности и нарушать безмолвие гробов? И кто еще знает? Утешило ли бы нас это свидание с умершим? Не облились ли бы мы еще горчайшими слезами, узнав о его состоянии? Не отравило ли бы это всей жизни нашей? Но, положим, что свидания с умершими всегда доставляли бы некоторое утешение: думаете ли, однако же, чтобы они были безвредны? Я опасаюсь в сем случае за многое, опасаюсь за живых и за умерших. Всего вероятнее, во-первых, что сообщение наше с миром духов не остановилось бы на должных пределах; многие простерлись бы до того, что отворилась бы пространная дверь гаданиям, суеверию, волшебствам, а потом и самым ужасным порокам нравственным. Именно такому злу подвергались некоторые из древних народов, у коих найдены были богопротивные средства сообщения с миром духов, из-за чего Моисей под опасением смерти запретил израильтянам искать сего сообщения.
   Во-вторых, на что обратилось бы сношение живых с мертвыми? Думаете ли, что предметом его была бы вера святая, любовь христианская, усовершение себя в терпении, в смирении, в кротости? Увы, и без сообщения с миром духов можно быть заранее уверенным, что все это сообщение обращалось бы, большей частью, около предметов не душеполезных: и у одних оно истощилось бы в суетном любопытстве о тайнах мира духовного, знание коих нисколько не назидает душу; у других излилось бы в жалобах на свои обстоятельства, на свои недостатки, огорчения, земные неудачи; иные потребовали бы от умерших совета, как вести свои дела, выполнить то или другое предприятие. А как исправить свое сердце, как освободиться от страстей, как приуготовиться к вечной жизни на небе — об этом, вероятно, спросили бы немногие, да и для чего спросили бы? Тоже, может быть, более из любопытства, с тем, чтобы завтра забыть то, о чем спрашивали ныне. Таким образом, нравственной пользы от сообщения с миром духов мы приобрели бы мало; а между тем, возможность сообщения с другим миром непрестанно возмущала бы порядок нашего мира, нарушала бы правильное течение наших дел и занятий, наших мыслей и желаний. Задумали бы, например, какое-либо предприятие, — ждали бы, пока можно получить о нем мнение из другого мира. И кто знает, какое мнение? Мертвые не всеведущи, нередко мог быть подан совет неблагой, а мы увлеклись бы им.
   Наконец, поелику здешняя жизнь наполнена разного рода неудовольствиями, то, видя часто разверзающимися пред собой двери вечности, многие по нетерпению стремглав начали бы бросаться в другую жизнь; между тем как теперь не только вера и совесть, самый мрак гроба, своей непроницаемостью, останавливает самых наглых и недовольных своей участью.
   И о мертвых нельзя сказать, чтобы возможность сообщаться с нашим миром не была сопряжена для них с опасностью. Трудно и представить, что бы они приобрели от сего? Знать, что и как бывает у нас в здешнем мире, — они знают и без того. Видеть ничтожность и суету земных дел и помышлений, — это им виднее, нежели нам. Зачем же бы они приходили к нам? Доканчивать свои неоконченные дела? Это не их дело; иначе, что значила бы смерть? Между тем, не получая для себя пользы от нисхождения в наш мир, усопшие могли бы получить вред из того.
   Каждый возврат на землю, более или менее, но всегда приземлял бы их снова. С возвратом к прежним лицам и вещам у многих оживали бы нечистые, земные привязанности; между тем как теперь огонь плотских страстей, как бы они ни были сильны, не имея у мертвых питания от земли, обращенный на самого себя, тускнеет и угасает.
   Таким образом, благо и наше, и усопших братий наших требовало, чтобы завеса, простертая между нашим и их миром, никогда не подымалась, чтобы мертвые и живые были вовсе разобщены на время. И велико ли это время?.. Десять, двадцать, много тридцать лет. Не уезжают ли некоторые еще при жизни на столько времени от родных и своих друзей? В сем отношении мы все живые похожи на людей, стоящих у великой и широкой реки в ожидании переправы: ладья не может вместить сразу всех и, непрестанно возвращаясь, берет по несколько. Но возвращаются ли те, кои переправились через реку, за оставшимися? Никогда: они обыкновенно ожидают их к себе на противоположном берегу. Там, конечно, ожидают теперь и нас сродники и знаемые наши по ту сторону бытия.
   Мы молились о успокоении их после плавания, а они, вероятно, приносили моления о нас, чтобы наше плавание к ним было благоотишно и безбедно. Даже, может быть, молились о том, чтобы путь жизни нашей не был продолжителен. Ибо только нам этот мир кажется таким приятным, а настоящая жизнь наша такой дорогой, что жалко с ними расстаться; а для усопших, может быть, совсем напротив. Дознав опытом образ жизни высшей и лучшей, они могут смотреть на нас, как мы смотрим на заключенных в темнице. Кто не пожелает узникам скорейшего освобождения?
   Имея в виду все это и тому подобное, перестанем скучать от невозможности чувственного свидания с усопшими братиями нашими. С духами должно быть и свидание духовное, а к такому свиданию открыты для нас все пути. Это — молитва за усопших и дела любви и благочестия, совершаемые для блага их. Такое свидание стократ лучше чувственного: итак, пользуйся им, молись и благотвори за усопшего! А молясь за усопшего брата, готовься и сам к своему успению. Ибо, долга ли и наша жизнь? Как ни продолжай ее в мыслях, а через несколько лет надобно и тебе оставить этот мир и все, что в нем, оставить навсегда, и идти в другой мир, идти не на день, не на год, а оставаться там до конца мира. Как не подумать о сем? Как не готовиться к сему? Как не взять заблаговременно всех мер, чтобы этот важный и решительный переход из одного мира в другой был для тебя как можно безболезненнее и благополучнее? Но разве, спросишь, в моей власти сделать самую смерть тихой и безболезненной? В твоей, совершенно в твоей. Будет ли обольщать тебя пустой надеждой Святая Церковь? Но она каждый день заставляет тебя просить у Господа кончины мирной, непостыдной и безболезненной. Значит, такая кончина возможна для всякого, истинно просящего; о невозможном не было бы и прошения. Но мы вовсе не думаем о сем, поистине драгоценном праве прошения, не думаем и о самой смерти; бояться смерти, — боимся, как нельзя более; плакать и рыдать у гроба, — плачем более язычников и неверующих; а готовиться к смерти, это — как не наше дело. Живем, как бы нам никогда не умирать; оттого, как и умираем? Как бы нам никогда не воскресать. Страх, стоны, вопли, ропот, отчаяние — вот наша смерть! О вере, о бессмертии, об обителях в дому Отца Небесного, о соединении со святыми и с Господом, — нет и воспоминаний. Так ли бы. надлежало умирать христианам? Для этого ли пострадал и воскрес для нас Господь наш? Для сего ли дано нам столько откровений, сколько обетовании, столько Таинств?
   Станем же против сего зла, возлюбленные, и опомнимся от нашего нечувствия. Не напрасно собрались мы ныне на место вечного покоя, которое, вероятно, примет в недра свои если не всех, то большую часть из вас: пусть же каждый возьмет с собой отсюда в напутие память смертную; это будет один из лучших плодов нынешнего праздника. А чтобы сия память не ослабевала, старайтесь оживлять ее частым посещением сего места для молитвы и благочестивого размышления на гробах братий наших.
   Несмотря на то, что здесь все мертвы и безмолвны, я уверен, что вы всегда будете возвращаться отсюда живее духом. Не оставляйте и ходя по торжищам и стогнам града возводить сюда почаще взоры ваши. Ибо не напрасно гора сия видима со всех концов града: это непрестанное напоминание взирающим о их конце. Помните, что дом вам здесь, а там одно кратковременное помещение. Аминь.

Слово в неделю Всех святых

   Окончив празднества в честь Воскресшего Господа нашего и всеблагого Утешителя, Им ниспосланного, ныне, в заключение торжеств, мы совершаем память Всех святых. Заключение торжествам Господним самое приличное. Ибо цель, для которой Спаситель наш оставил землю и взошел на небо, для которой Дух Святый оставил небо и сошел на землю, — сия высокая цель состоит не в другом чем, как в освящении грешного рода человеческого, в возведении всех нас на небо. Но лики святых Божиих составляют сонм непререкаемых свидетелей, что сия блаженная цель достигнута, что вознесшийся от нас Спаситель точно уготовал место для всех своих последователей, что снисшедший к нам Утешитель действительно соделывает способными самых плотских людей обитать в обителях Отца Небесного. Ибо что были все святые Божий, ныне нами ублажаемые, как не подобострастные нам человеки?.. Почему слава их есть слава Сына Искупителя и Духа Освятителя; без заслуг Сына ни пред одним из них не отверзлось бы небо, а без благодати Духа ни один из них не возмог бы войти и в отверстое небо. Посему, как сказал я, настоящее празднество в честь Всех святых составляет самое естественное и приличное заключение празднеств Господних, ибо само есть непосредственный плод событий, в них воспоминаемых.
   Но, братие, в празднествах Святой Церкви и без нашего указания каждый легко может усматривать дивную последовательность и порядок богомудрый. Нужнее спросить: есть ли таковая последовательность, такой святой порядок в наших празднованиях? Мы прошли теперь весь круг торжеств, достигли конца празднеств по времени: достигли ли конца и намерения оных и на самом деле? Приблизились ли к тому, что составляет главный конец всех празднеств и учреждений Церкви, всех Таинств и всего служения ее, всей нашей благодатной и естественной жизни — к нашему освящению во Христе?.. Совершая уже ныне память Всех святых, можем ли сказать о себе, что мы сами сделались свободнее от всего греховного, чище от всего земного и тленного, сроднее в духе со всем духовным и небесным? Это естественный и необходимый плод, который Церковь предполагала видеть в нас ныне, после стольких святых торжеств! Она чаяла, что страдания Господа поколеблют самое упорное во грехе сердце, что с воскресением Его воскреснет в нашем духе все, что еще не успело быть совершенно подавлено грехом, что с вознесением Его на небо поднимутся мысль и желания к небу самых равнодушных, что с сошествием на землю Утешителя обратятся самые слабые и отважутся вступить на путь веры и любви. Исполнились ли сколько-нибудь сии чаяния? Велика ли в нас жатва после столь долгого сеяния? Что видит теперь в нас Господь наш, приникая с высоты святой славы Своея? Усматривает ли хотя малое соответствие тем великим подвигам, кои Он подъял за нас, находясь на земле? Что нашел в нас Дух Святый, снисшедший к нам от Отца? Может ли Он засвидетельствовать пред Отцом, что земные чада Его еще помнят о своем происхождении и не хотят оставаться навсегда в земле чуждой?
   Много ли радостного находят ныне в нас, несмотря на торжество наше в честь их, и святая братия наша на небе? Когда мы празднуем в честь их, и они, без сомнения, не остаются праздными. Мы припоминаем их деяния и подвиги, а они рассматривают наши нравы, образ жизни и действия; видя их труды и победы над врагами спасения, мы не можем не утешаться духом; видя наши падения и измены истине, они не могут не сокрушаться о нас. Что же, если они во многих из нас ничего не увидят, кроме падений и измены? Что после сего будет значить наше празднование в честь Всех святых для самых святых, если не день сетования о всех нас, грешниках?
   Таковы наши празднества! Круг церковных празднеств светел и благолепен; круг наших празднеств бывает и темен и безобразен. В круге церковном самые сетования оканчиваются духовным торжеством; в нашем круге самые торжества приводят нередко к духовному сетованию. В самом деле, может ли веселиться о нас вознесшийся Господь наш, когда видит, что крестные страдания Его остаются для многих из нас без всякого плода, что многие из последователей Его живут так, как бы Он и не приходил для спасения их на землю?.. Может ли утешаться нами Дух Утешитель, когда видит, как многие вовсе не памятуют о Его присутствии среди нас, дышат непрестанно духом мира, идут вопреки Его благодатных внушений?.. Может ли принимать с радостью наши величания и небесная братия наша, когда находит, что земная братия их безумно расточает общее всем человекам драгоценное наследие благодати, нисколько не соответствует своему небесному благородству, идет на всякое зло, вопреки воле Отца Небесного?
   После сего одно средство соделать нынешнее празднество благоприятным для нашего Спасителя, для Духа Утешителя, и для Всех святых — усвоить себе сетование их о грехах наших. Покаяние все вдруг переменяет. Когда мы начнем сетовать по Бозе, тогда небожители возрадуются, подобно как они сетуют, когда мы предаемся радостям мирским и греховным.
   Но сетованию о грехах прилично ли быть заключением торжеств Церкви? Для праведных, конечно, было бы это неприлично; а для грешников всего приличнее. Больные лечатся и в праздники; а какая болезнь опаснее греха? Впрочем, чем начался круг священных дней ныне заключаемых? Не воспоминанием ли падения Адамова, а в лице Адама и всех нас, потомков его? Посему чем лучше и заключить его, как не восстанием, через покаяние, от падений собственных? Таким образом конец возвратится к началу, и возвратит нас к тому блаженному и безначальному началу, в коем блаженствуют ныне души всех святых братий наших. Аминь.
источник материала