Опубликовано Общество - вт, 11/05/2019 - 23:35

Анатомия пошлости.

 

Иван Ильин

В этот раз мы в сокращённом варианте публикуем главу «О религиозном смысле пошлости» из книги «Аксиомы религиозного опыта», которая, как нам кажется, очень верно и чётко расставляет акценты в нынешних размытых контурах действительности.

Чтобы зажить религиозно, надо научиться видеть Бога; видеть Его не только во храме, с тем, чтобы не видеть Его во всей остальной жизни, но осуществлять это видение и в обыденном, в «светском», в природе, в искусстве, в семейной жизни, в науке, в государственном служении и в хозяйственном труде. Настоящая религия не есть дело одного церковного стояния, но дело всей жизни и всего творчества.

Настоящая религиозность состоит в том, что человек подходит ко всем вещам, делам и отношениям в жизни, оставаясь сам в Божием луче, освещая все эти отношения, дела и вещи Божиим лучом и отыскивая во всём ответный Божий луч. Этот Божий луч есть главное во всём, от него всё делается значительным, глубоким и священным; без него всё оказывается пустым, скудным, мелким, незначительным, ничтожным.

Для этой пустоты и скудости, для этой незначительности и немощи русский язык ещё сто лет тому назад нашёл и установил особое имя и понятие — пошлости. Пошлым становится то, что утрачивает свой священный смысл и становится духовно-ничтожным.

Человек, воспринимающий Божии лучи и пребывающий в них, незаметно, но неизбежно вырабатывает в себе особый уклад духа, личности и характера, который определяет собой его жизнь. Ему свойствен особый способ отношения ко всякому жизненному содержанию — к явлениям природы, к людям, к своим собственным состояниям и поступкам. Религиозно-предметная значительность каждого жизненного содержания определяется тем, что оно есть перед лицом Божиим. Ничтожность его в этом измерении и есть пошлость.

Бог не создал ничего скудного, ничтожного или пошлого: у Него всё таинственно, глубоко и значительно. Но человеку Он предоставил возможность: или созерцать вещи в Божиих лучах, или же поглядывать на них подслеповатыми, ничтожными, жадными и злыми человеческими глазами. Поэтому вещи сами по себе не пошлы; но одноимённые им содержания, воспринимаемые и разумеемые людьми, могут быть совершенно пошлыми.

Бог есть величайшая глубина, сущее совершенство и предельная значительность. Но то, что представляют себе при имени Бога люди, живущие недуховной религиозностью, — всё это может являться сущим образцом пошлости. Мироздание есть предмет, таинственной значительностью, целесообразной устроенностью и величием которого не уставали восхищаться все гениальные естествоиспытатели; но в понимании невежественных материалистов возникает содержание законченной пошлости, принимаемое и выдаваемое за «научно» познанный «мир».

Та же самая проблема возникает перед нами, когда мы рассматриваем другие великие предметы: исторический процесс, сводимый к вопиющей пошлости в статьях и книгах «экономических материалистов»; любовь в трактовании эротических писателей и непристойных «анекдотов»; искусство, ставшее жертвой безответственных, льстивых, жадных и недуховных людей; философия, выродившаяся в безответственную релятивистическую и криводушную софистику, и т. д.

Измерение жизненного содержания мерой истинности и измерение его мерой пошлости-непошлости отнюдь не совпадают. Ошибка или заблуждение могут быть совсем не пошлыми, — например, неверное решение геометрической задачи, или мировая система Птоломея, или легенда о граде Китеже, принятая за подлинное историческое событие. И обратно: поэтический вымысел («не-истина») может быть несравненно значительнее повседневной действительности и банальнейших «истин», из неё почерпнутых.

Именно в связи с этим надо признать, что пошлость совсем не совпадает с невежеством или малой образованностью, а большая образованность нисколько не спасает от пошлости. Платон Каратаев («Война и мир» Л. Н. Толстого) носит в себе целый заряд духовной значительности; таковы же Лукерья у Тургенева («Живые мощи»), странник Макар Иванович у Достоевского («Подросток»), Горкин у Шмелёва («Богомолье», «Лето Господне»), целый ряд праведников у Лескова и юродивых у Пушкина, Толстого и других. И обратно: нет ничего легче, как найти пошлого эрудита.

Подобно этому измерение пошлости не совпадает и с моральным измерением. Но замечательно, что пошлость может присоединиться и к добродетелям, а преступления могут иметь свою духовную значительность.

Так, пошлость, присоединяясь к любви, вырождает её в сентиментальность, в слепоту, в идолопоклонство; присоединяясь к храбрости, она превращает её в тщеславное бравирование напоказ; присоединяясь к чувству долга, она придаёт человеку характер морального педантизма и чёрствой мелочности и т. д. Наряду с этим убийство, совершаемое Гамлетом, не имеет в себе и тени пошлости; преступления против морали, допускавшиеся в политике Никколо Макиавелли, подсказывались ему (вопреки его пошлым истолкователям и ханжески придирчивым критикам) пламенной любовью к гибнущей родине, любовью ни в каком отношении не пошлой. Чёрт Ивана Карамазова (Достоевский) злобен и законченно пошл; Мефистофель у Гёте не только пошл, он добродушно аморален и очень умён; Демон у Лермонтова злобен, аморален и не пошл, но значителен, как носитель религиозного протеста и мировой скорби.

Измерение пошлости отнюдь не совпадает и с эстетическим измерением «художественности-нехудожественности». Конечно, подлинное художественное совершенство не может быть пошлым в силу своей духовной значительности. Ибо даже сущая пошлость, если она художественно изображена, предстаёт перед нами как узнанная, раскрытая, или осмеянная, или обличённая, и именно этим преодолённая пошлость. Упоённое любование духовно-ничтожным содержанием никогда не даст истинного художества: таковы Тьеполо и Веронезе в живописи; музыка модернизма.

И наряду с этим возможны создания искусства, слабые по форме и потому нехудожественные, но отнюдь не пошлые: например, некоторые стихотворения всегда искреннего и глубокомысленного Тютчева («Не то, что мните вы, природа»), или скорбно-ропщущего и тоскующего, часто поэтически-беспомощного, но никогда не пошлого князя П. А. Вяземского. А «Поэма экстаза» Скрябина есть пошлое произведение большого таланта.

Напрасно было бы смешивать «пошлость» с «банальностью». Банальное есть примелькавшееся, избитое, и постольку «незамечательное», «неинтересное», выдохшееся, поблёкшее, мало говорящее уму и сердцу. Пошлость же может быть совсем не банальной, а оригинальной, невиданной и неслыханной: уничтожить драгоценный памятник искусства только для того, чтобы прославиться, хотя бы злодейством (поступок Герострата) пошло, но до безобразия не банально; погубить великую национальную культуру во имя имущественного интереса культурно-мёртвого класса есть также затея, пошлая до чудовищности, но совсем не банальная. И обратно: банализироваться может и не пошлое жизненное содержание, например, весёлый и бравурный марш, или непошлый наряд, прошедший через моду, и т. д.

Пошлость есть измерение отрицательно-религиозное: пошлому человеку, пошлому содержанию не хватает священного элемента. Пошлый воспринимает жизненные содержания и относится к жизненным предметам так, как если бы в них не жила священная тайна бытия; он берёт предметы не по главному и не из главного; он берёт неглавное в них, так, как если бы главного совсем и не было в них.

Когда в предмете будет отличено «главное» от «неглавного», человек получит возможность жить первым и не жить вторым, постигая и то, и другое, радуясь первому и объясняя и прощая второе. И когда выступит вперёд главное в предмете, когда человеку будет дано сосредоточить своё видение на этом священном составе бытия, который близок к Богу, в чём то подобен Ему или, может быть, прямо обнаруживает в себе Его лучи и Его силу.

Всё, что бы ни было, есть то, что оно есть перед лицом Божиим; и всякий поступок есть то, что он делает для дела Божьего. Вот основа религиозного миросозерцания, преодолевшего стихию пошлости в себе и в наваждениях мира.

Для настоящей религиозности Божественное есть во всём главное, — самое важное, самое ценное, самое существенное. Такой человек как бы вопрошает всё о его божественном составе и оправдании; и от этого весь его опыт приобретает особую черту: он уподобляется саду, выросшему на священной земле; или узору, вышитому по священной канве. Его опыт, его видение не вырождается от этого в благочестивый педантизм, в аффектированное ханжество или в надоедное пустосвятство.

Такой человек, часто сам того не сознавая, ищет и находит во всём прежде всего его священный, его главный состав, который он и считает существенным; на нём он сосредоточивается, из него черпает свет, им освещает весь мир и освящает себя самого. Вот почему таким людям присущи особые черты в их жизни и отношениях: серьёзность и бережность, проистекающие из чувства ответственности; особая способность к сдержанному благоговению, вызываемому предчувствием священного и его близостью; сосредоточенность, возникающая из привычки смотреть в глубь вещей, внимательность, создаваемая волей к нахождению главного, и зоркость. Это есть приблизительно то самое, что имел в виду Цицерон, производя слово «religio» от глагола «relegere», т. е. от совестливого, осторожного, почтительного собирания и частого рассматривания.

Пошлость свойственна только людям и злым духам. Вещи, растения и животные ещё не способны к ней. Всё Божественное недосягаемо для неё и не подвержено ей. Пошлость проистекает из человеческой слепоты к Божественному; она порождает отсутствие благоговения к священному, в различных проявлениях, — начиная от тупого безразличия и кончая лицемерием и кощунством. Такая душа, не имея вкуса к духовному, чутья к священному, потребности в Божественном, не имея ни любви, ни зоркости к светонасыщенности жизненных содержаний, носит в себе своеобразное духовное бессилие и религиозную мёртвость и создаёт вокруг себя духовную пустыню. Это и есть пошлая душа.

Но так как духовная пустынность не означает прекращения жизни, то пошлая душа всегда оказывается заселённой обилием ничтожных, плоских, объективно-незначительных содержаний. В этих содержаниях она не живёт, а существует, «вегетирует», прозябает. Она не творит, а засыпается пылью мелочей. Её темперамент не горит, а, раскаляясь, чадит. Её бытие целиком изливается в быт. Она отдаёт своё время и свои силы тому, чем жить не стоит, за что не стоит бороться и, тем более, за что не стоит умереть.

Кружась в этом пылевом вихре, она не «свершает свой жизненный путь», а суетится, и вся жизнь её есть суета. Во всех областях, к которым она обращается со своим пошлым отношением, она не создаёт ничего, кроме пошлости: в философии, в науке, в искусстве, в критике, в общественности и в политике. Ибо человек творит в жизни только то, что он сам есть в религиозном измерении; пустая душа не создаст духовного богатства; мелкая душа не сотворит величия: пошлый человек не узрит Бога и не воспримет Его лучей, и не передаст их другим. И как бы затейлива, изощрённа, льстива или «эффектна» ни была внешняя видимость его созданий или проявлений, — это будут лишь упадочные творения, эффектные пустоты, «повапленные гробы»...

Таков завершённый образ пошлости: цельно пошлая душа, цельно искажающая все свои жизненные содержания в пошлость. Но наряду с такими явлениями большая часть жизненного объёма занята отчасти пошлыми душами и содержаниями. Человек очень часто воспринимает и переживает предметы «не совсем по главному», «не совсем из главного», — и главное, и неглавное сразу. При этом Главное заслоняется или отодвигается неглавным; священное не совсем упускается из вида, но не приемлется как существенное. Человек, по русской поговорке, «на небо посматривает, по земле пошаривает», серьёзен в пошлом и безразличен в священном.

Обычно каждый человек имеет свой особый, довольно устойчивый, «средний уровень» духовности и религиозности в подходе к вещам и жизненным проблемам, — можно было бы сказать: средний уровень продешевления и опошления жизненных содержаний. Такой же уровень имеет каждая семья и каждое соединство людей — круг знакомых, университетская аудитория, научное общество, сословие, церковь, парламент, правительство, нация.

Люди как бы смотрят на предметы и видят их каждый через своё духовное «стекло»; но у двух и нескольких может быть как бы одно общее стекло: мутное, тусклое, грязное состояние этого «стекла» определяет степень опошления жизненных содержаний. При этом обычно бывает так, что менее пошлый видит большую пошлость более пошлого и обозначает её как «самую пошлость»: привыкнув смотреть в более чистое «стекло», он отвёртывается от более мутного и искажающего.

Но более пошлый не видит меньшую пошлость менее пошлого: привыкнув к своему мутному или просто непрозрачному «стеклу», он часто совсем не подозревает о возможности большей духовной зрячести и обзывает более зрячего «самомнительным» и «гордецом».

Очевидно, здесь необходима постоянная память и забота о своём «стекле»; необходимо помнить о его очищении. Чем чище «стекло», тем легче пробудиться этому вниманию; тем легче человеку вступить в процесс духовного очищения.

Пóшло только то, что пóшло на самом деле. Ибо религиозно-значительное и священное содержание нисколько не теряет в своём достоинстве от того, что множество людей будет пренебрегать им, или глумиться над ним, или даже гнать его: суждение слепых о живописи и глухих о музыке ничего не весит; религиозный идиотизм не может поколебать святости святыни. И обратно: преклонение толпы перед пошлостью, соблазном или грехом показательно для её духовного уровня, но бессильно возвеличить ничтожное. В вопросах духа зоркость зрячего весит более, чем смех толпы или ожесточение подслеповатого большинства. Священное не подлежит голосованию; демократические приёмы здесь неприменимы.

Пошлость, воспринятая непошло, тотчас же утрачивает свою пошлость: она как бы показывает духовно зрячему человеку своё больное, страдающее, трагическое лицо слепоты, соблазна, греха, несчастья, мировой скорби — и по видимости исчезает... Однако надо помнить, что исчезновение это — мнимое. Распутная, пьяная жизнь не перестаёт быть пошлостью оттого, что духовный пастырь увидит её как недуг безволия, как трагический недостаток духа, как поток страданий, как преодолимый грех, взывающий о покаянии и прощении... Поставить пошлость в Божий луч — совсем ещё не значит погасить и преодолеть её: она по прежнему остаётся и требует духовного очищения.

Иван Ильин
источник материала

Исторические материалы о святых местах.

Афон и его окрестности

Новый русский скит св. апостола Андрея Первозванного на Афоне

Вифлеем

ВИЛЕНСКИЙ СВЯТО-ДУХОВ МОНАСТЫРЬ

Гефсимания. Гробница Богородицы

Гефсиманский скит.

Глинская пустынь

Гора Фавор и долина Изреель

Голгоѳо-Распятскій скитъ

ДИВНОГОРСКИЙ УСПЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ.

Спасо-Преображенский Лубенский Мгарский мужской монастырь.

Краснокутский Петропавловский монастырь

Леснинский монастырь

Назарет

СИОНСКАЯ ГОРНИЦА

монастыри Афона

Елеонская гора - место Вознесения Господня

Елецкий Знаменский монастырь на Каменной горе.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ ЕКАТЕРИНЫ

Киевский Богородице-Рождественский монастырь в урочище «Церковщина».

Спасо-Вифанский монастырь

Николаевский храм на Святой Скале

Всехсвятский кладбищенский храм.

Озерянская пустынь

ИСТОРИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ СКИТА ВО ИМЯ СВ. ИОАННА ПРЕДТЕЧИ ГОСПОДНЯ, НАХОДЯЩАГОСЯ ПРИ КОЗЕЛЬСКОЙ ВВЕДЕНСКОЙ ОПТИНОЙ ПУСТЫНИ

Река Иордан

Историческое описание Саввино-Сторожевского монастыря

ЛЕТОПИСЬ СЕРАФИМО-ДИВЕЕВСКОГО МОНАСТЫРЯ.

СЕРАФИМО — ПОНЕТАЕВСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Софийский собор

Свято-Успенская Святогорская пустынь

Спасо-Вознесенский русский женский монастырь

Покровский храм Святогорской обители.

Пещеры Свято-Успенской Святогорской пустыни(Лавры).

Пещерный храм преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских

Сеннянский Покровский монастырь

Хорошевский Вознесенский женский монастырь.

Собор Христа Спасителя в Спасовом Скиту возле с.Борки.

Успенский собор Свято-Успенской Святогорской пустыни(Лавры).

Успенский собор в городе Харькове.

Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь

Часовня апостола Андрея Первозванного

Пещерная церковь Рождества Иоанна Предтечи

ИСТОРИЯ ПРАЗДНИКА ВОСКРЕСЕНИЯ СЛОВУЩЕГО. ИЕРУСАЛИМСКИЙ ВОСКРЕСЕНСКИЙ ХРАМ.

Хеврон. Русский участок и дуб Мамврийский (дуб Авраама)

Храмы в Старобельском районе.

Храмы Санкт-Петербурга

Память о Романовых за рубежом. Храмы и их история.

ШАМОРДИНСКАЯ КАЗАНСКАЯ АМВРОСИЕВСКАЯ ЖЕНСКАЯ ПУСТЫНЬ

Церковно-богослужебные книги и молитвословия.

Архиерейский чиновник. Книга 1

Архиерейский чиновник. Книга 2

Благодарственное Страстей Христовых воспоминание, и молитвенное размышление, паче иных молитв зело полезное, еже должно по вся пятки совершати.

Богородичное правило

Богородичник. Каноны Божией Матери на каждый день

Воскресные службы постной Триоди

Заклинание иже во святых отца нашего архииерарха и чудотворца Григория на духов нечистых

Ежечасныя молитвенныя обращенія кающагося грѣшника къ предстательству Пресвятой Богородицы

Канонник

Канонник

Коленопреклонные молитвы, читаемые на вечерне праздника Святой Троицы.

МОЛИТВА ЗАДЕРЖАНИЯ

Молитва ко Пресвятей Богородице от человека, в путь шествовати хотящаго.

Молитва Михаилу Архистратигу, грозному воеводе

МОЛИТВА ОПТИНСКИХ СТАРЦЕВ

Молитва по соглашению

МОЛИТВА Cвященномученика Киприана

Молитва святителя Иоасафа Белгородского

Молитвенное поклонение святым угодникам, почивающим в пещерах Киево-Печерской Лавры

Молитвы священномученика Серафима (Звездинского), составленные в заключении.

Молитвы митрополита Филарета (Дроздова)

Молитвослов

Молитвослов

Молитвослов

Октоих воскресный

Пассия

ПѢСНЬ БЛАГОДАРСТВЕННА КЪ ПРЕСВЯТѢЙ ТРОИЦЫ, ГЛАГОЛЕМА ВО ВСЮ СВѢТЛУЮ НЕДѢЛЮ ПАСХИ

ПОЛНЫЙ СЛУЖЕБНИК 1901 ГОДА

Псалтирь

Псалтирь

Псалтирь Божией Матери

Последование во святую и великую неделю Пасхи

Последование седмичных служб Великого поста

Постная Триодь. Исторический обзор

ПОХВАЛЫ, или священное послѣдованіе на святое преставленіе Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодѣвы Марíи

Службы предуготовительных седмиц Великого поста

Службы первой седмицы Великого Поста

Службы второй седмицы Великого поста

Службы третьей седмицы Великого поста

Службы четвертой седмицы Великого поста

Службы пятой седмицы Великого поста

Службы шестой седмицы Великого поста

Службы Страстной седмицы Великого Поста

СОКРАЩЕННАЯ ПСАЛТЫРЬ СВЯТОГО АВГУСТИНА

Типикон

Требник Петра (Могилы) Часть 1

Требник Петра (Могилы) Часть 2

Требник Петра (Могилы) Часть 3

Триодь цветная

ТРОПАРИОН

Часослов на церковно-славянском языке.

Чинъ благословенія новаго меда.

ЧИНЪ, БЫВАЕМЫЙ ВЪ ЦЕРКВАХЪ, НАХОДЯЩХСЯ НА ПУТИ ВЫСОЧАЙШАГО ШЕСТВІЯ.

ЧИН ПРИСОЕДИНЕНИЯ КЛИРИКОВ ПРИХОДЯЩИХ ОТ ИЕРАРХИИ МОСКОВСКОЙ ПАТРИАРХИИ УСТАНОВЛЕННЫЙ СОБОРОМ ЕПИСКОПОВ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ ЗАГРАНИЦЕЙ (27 ОКТЯБРЯ/9 НОЯБРЯ 1959 Г.)

Чин чтения 12-ти псалмов