Слово в день Успения Пресвятой Богородицы

Свт. Иннокентий Херсонский

Казалось бы, что если кому можно и прилично было не умирать, подобно Еноху и Илии, то Матери Сына Божия. И, однако же, Она почила сном смертным! Значит, смерть - неизбежна! С другой стороны, когда бы в смерти было для человека зло существенное, то если кто, то Матерь Сына Божия не была бы подвергнута сему злу; и, однако же, Она подверглась смерти. Значит - смерть не есть зло и вред для человека!
Смерть неизбежна, смерть безвредна; вот две истины, кои сами собою приходят на мысль в день Успения Матери Божией.
Нужно ли человеку помнить их? Крайне нужно. Ибо если смерть неизбежна, то всякому должно заблаговременно приготовляться к ней. Если смерть сама по себе безвредна, то нет причины страшиться ее и трепетать.
Помним ли мы, однако же, сии истины? Напротив, кажется, - ничто так не забывается, как они. Мы живем так, как бы нам никогда не умирать, ибо нисколько не готовимся к смерти; а умираем так, как бы нам никогда не воскресать, ибо через меру страшимся смерти.
Мало мы думаем о нашей смерти, ибо покажите мне человека, который бы посвящал на это хотя бы по несколько минут каждый день; между тем, смерть может прийти к нам не только каждый день, но и каждую минуту. Еще менее мы готовимся к смерти, ибо укажите, где и в чем это приготовление? Это ли приготовление к смерти, когда мы алчем награды за наградою, строим здания за зданиями, переходим от удовольствий и забав к новым удовольствиям и забавам? Ты прожил, например, уже более полувека, сам чувствуешь, что давно за полдень, недалек вечер, в виду ночь: скажи же мне, что приготовил ты для подземного ночлега? И такое невнимание к смерти у самых престарелых. Что же сказать о людях в мужеском возрасте? Что сказать о юношах? Вы произвели бы на их устах улыбку, напомнив о необходимости приготовляться к смерти, между тем, сколько юношей нисходит каждый год в могилу!
После сего можно бы подумать, что мы почитаем вовсе ненужным никакого приготовления к смерти. Но как почитать это ненужным? Отправляясь и в недальний путь, мы же заботимся, что взять с собою, где пристать, чем заняться; а вступая во врата вечности, мы воображаем, что все равно, как ни вступи в них, что ни возьми с собою, как ни расположи себя! Может ли быть большее невнимание к себе и вечной судьбе своей?
Или мы не любим себя и потому решаемся на все, что бы с нами ни случилось по смерти? Но такой ненависти к себе в нас нет; мы так и живем, чтобы угождать себе; малейшую скорбь души стараемся удалить, и малейшую язву тела исцелить.
Скорбь и болезнь заботят нас, а смерть - нет, а вечность - нет! Ослепление непостижимое! Безжалостность к себе крайняя!
Одно бы можно было предположить в изъяснение, что мы почитаем смерть концом всего; тогда не к чему готовиться, не о чем заботиться в будущем. Но до сей глубины нечестия мы не дошли: чаем жизни вечные, веруем в воскресение мертвых. Чаем, - и не готовимся к сей жизни; веруем, - и не стараемся улучить воскресения в живот. Чаем и веруем, а живем яко овцы заколения! Можно ли поступать пагубнее и безрассуднее?
Нетрудно, впрочем, отгадать, что приводит у нас смерть в забвение, и не позволяет нам приготовляться к ней. Мы слишком преданы плотской жизни и суетам ее; а свойство житейских сует таково, что они, как прах на пути, ослепляют очи и не дают видеть, что впереди. Находясь среди сего облака, а иногда и вихря пыли, мы не в состоянии простирать взора в будущее; смотрим только вокруг себя и водимся настоящим. Когда, например, думать о смерти честолюбцу, если тщеславие ослепило его до того, что все мысли и душа его устремлены к известной награде и отличию? Довольно думать и передумывать, как бы кто не перегнал его на пути, как бы унизить соперника, сравняться с высшими, выказать свое достоинство, сокрыть свои недостатки, ульстить мощного начальника. Когда думать о смерти богачу, или начинающему богатеть? У него и без того весь ум занят счетами и расчетами; туда отпущен, а оттуда ожидается товар; там неисправен приказчик, здесь худо идут самые дела; как бы поддержать или поправить кредит, нет ли случая пустить или взять в рост деньги; передумать о всем этом не хватит не только дней, но и самых ночей. Когда думать о смерти ученому? Он еще не все узнал, не во всем усомнился; можно сделать такое и такое открытие, навести на то и другое подозрение, превзойти предшественников, обратить на себя внимание современников, прослыть светилом века, обессмертить свое имя.
Так суета в разных видах слепит очи! И кто свободен от сей слепоты? С другой стороны, образ смерти так ужасен, что и подумать о нем страшно. Это можно сделать разве в один Великий пост, в Страстную Седмицу, в Великий Пяток... В другое время - это значило бы на целую, по крайней мере, неделю расстроить свои мысли, остановить дела, повредить, может быть, даже здоровью. Как решиться на это прежде, нежели врач скажет что уже нет надежды, прежде, нежели духовник явится с молитвенником и крестом, прежде, нежели последняя болезнь усилится до последней степени? Тогда подумаем об этом; а до того времени зачем напрасно тревожить и смущать себя призраками?
Не такова ли, братие мои, история нашей жизни? Не таков ли образ наших действий? Скажите: где тут разум, где расчет, где любовь к самим себе? Если бы врагу, ищущему нашей вечной погибели, предоставлено было управлять нашими действиями, то мог ли бы он надежнее губить нас?
Опомнимся же, кто может, от сего небрежения!.. Смерть неизбежна. Итак, будем памятовать о ней всегда; памятуя, будем приготовлять себя к ней; приготовляясь, не дадим ослеплять себя временными благами и забавами.
Это первый урок от гроба Богоматери; обратим слух и внимание ко второму.
Успение Ее научает нас, что смерть неизбежна, но в то же время показывает, что смерть, сама по себе, не есть зло для человека. Ибо, если бы она была зло, то Матерь Сына Божия по тому самому была бы изъята от необходимости умереть. Пример Ее должен посему служить в утешение всем нам и возвышать нас над страхом смерти и гроба. Между тем, мы смотрим на смерть, как на зло величайшее, боимся гроба, как ничего более в мире. Сколько тут бывает рыданий и слез, сколько вопля и обмороков! Сколько ропота и отчаяния! Иные даже не могут перенести кончины своих ближних, и сами идут за ними в могилу.
Так ли бы христианину должно было взирать на смерть? Правда, что смерть есть печальная дань греху, есть следствие злополучного нашего падения в Едеме, но благодатию Христовою это наказание обращено в средство к нашей награде. Теперь смерть для истинного христианина есть не лишение, а приобретение; ибо мы, оставляя суетный и во зле лежащий мир сей, переходим из него в мир высший и лучший; скидывая с себя бренный покров тела, идем облещися новою одеждою, нетленною и прославленною; разлучаясь на малое время с ближними, здесь остающимися, вступаем в круг ближних же наших, отшедших прежде нас, и, что важнее, в ближайшее сообщество Ангелов и Самого Господа и Спасителя нашего.
Чего бы тут страшиться, о чем сетовать? Но мы трепещем, рыдаем, предаемся отчаянию: почему? Потому что никогда не вникали в истины Евангелия, как должно, и чужды света, коим оно озаряет для нас мир загробный; потому что слишком прилеплены к земному и тленному; потому что никогда не готовились к смерти. По всему этому смерть необходимо кажется для нас злом крайним; тогда как, при надлежащем настроении духа и сердца нашего, при христианском образе мыслей и поступков, она могла бы служить нам, как и служила для всех истинных христиан, даже в отраду и утешение.
Перестанем же быть подобными несмысленным детям. Возьмем от гроба Богоматери урок не почитать смерти, самой по себе, злом, ибо она, если делается таковою, то по нашей собственной вине, то есть когда мы отходим из сей жизни обремененные грехами, без истинного покаяния и веры. Но при таком образе действий жизнь есть еще большее зло, нежели смерть, ибо смерть, по крайней мере, прекращает собою непрерывный ряд тех грехов и беззаконий, на кои употребляема была жизнь. Аминь.

Слово в день Успения Пресвятой Богородицы

"И лествица к небеси гроб бывает!" (Стихира первая на вечерне)
Бывает к небеси, бывает и к аду! Как много людей проходит этою лествицею ежедневно и ежечасно! Но много ли таковых, о коих с твердою уверенностью можно сказать, что они на небе? После сего надлежало бы думать, что преходить через гроб - на небо или в ад, зависит не от самих преходящих, что это в воле какого-либо существа, не равно доброжелательного для всех, которое в угождение своему произволу назначает одним - восходить через гроб на небо, а другим - нисходить через него же во ад. И, однако же, братие, важное дело сие зависит совершенно от человека! В его полной воле куда угодно обратить лествицу гроба, вверх или вниз, на небо или в ад!
И мы сами обращаем ее к аду?., для себя самих?., на всю вечность?.. Кто бы поверил этому, если бы непрестанный опыт не свидетельствовал о том самым непререкаемым образом!
Каким же образом бывает это, можно сказать без преувеличения, чудо? Как человек, существо столь самолюбивое, которое для того и живет, чтобы ему было всегда хорошо, - как он доходит до такого забвения своих выгод, что лествицу, данную ему для восхода на небо, обращает невозвратно к аду? Все это бывает, братие, самым неприметным образом и сия-то неприметность отчасти причина того, что человек действует вопреки собственному благу. Гроб оказывается лествицею в минуту самой смерти, но является лествицею в продолжение всей жизни, и становится ею неприметно. Человек живет, не думая о своем гробе, а гроб, напротив, всегда помнит о нем, каждое его действие обращается в ступень лествицы: доброе - к небу, а злое - к аду. Таким образом, умирая, человек находит гробовую лествицу уже готовой, им же самим неприметно сделанной во время своей жизни; видит нередко с ужасом, что она - вся обращена вниз, в ад, но уже не в силах обратить ее к небу, в другой раз не живут, и несчастная душа идет, куда ведет ее ужасная лествица!
Так, братие, какова жизнь, такова и смерть! Лествицею бывает собственно не гроб, а дела наши. Кто жил в любви к Богу и ближним, тот и в смерти найдет к себе любовь Бога и ближних. А кто провел жизнь в тине греховной, был хладен к добру и не успел омыть растления своего слезами покаяния, тот и в смерти ничего не найдет, кроме мрака, хлада и тления. Гроб такового, опускаемый в землю, не остановится с миром в матерних объятиях ее, а ниспустится до самых глубин ада. Таков закон бытия нашего: доброе здесь - производит доброе и там, злое здесь - влечет и там за собою зло. Будем ли жаловаться, что наше спасение передано таким образом в собственные наши руки и поставлено в зависимость от дел наших? Но в сем-то и состоит высокое преимущество естества нашего, сие-то самое и равняет нас, земнородных, с Ангелами. Премудрость и всемогущество Божие сделали для невозможного возможное: гроб, устроенный грехами нашими и, по существу своему, жилище одного тления, обратился в лествицу, по коей можно восходить от земли на небо. Но куда обратить сию лествицу - это долженствовало оставаться в нашей власти: без сего мы перестали бы быть человеками.
Памятуя сие, будем жить, имея в виду смерть, чтобы, умирая, зреть жизнь. Не обленимся совершать непрестанно дела благие, хотя бы они сопряжены были с трудом, в твердой уверенности, что каждое из них послужит некогда для нас ступенью на небо, и чем было труднее, тем на большую возведет высоту. Будем со всем тщанием убегать каждого порока, как бы он ни казался прекрасен, помня, что со временем он обратится в ступень к аду.
Если мы, подобно Пресвятой Деве, Коея всечестное успение ублажаем ныне, проведем жизнь свою в хранении заповедей Божиих, в чистоте духа и тела, или успеем возвратить потерянную чистоту через веру в Искупителя и сердечное сокрушение о грехах, то в день нашего успения совершится и над нами дивное чудо, - и наш гроб будет для нас лествицею на небо. Аминь.

Слово на день Успения Пресвятой Богородицы

Ублажая в настоящий день Успение Матери Божией, Святая Церковь называет сие успение "конечным, елико на Ней, таинством". Поелику конечное, или окончательное таинство необходимо предполагает таинства предшествующие и первоначальные, то, вероятно, не одному слышателю псалмопении церковных приходит на мысль вопрос: какие это таинства? Наш долг дать ответ на сие: и мы тем с большим удовольствием готовы сделать это, что рассмотрение таинств, совершавшихся над Матерью Божией в продолжение Ее жизни, с одной стороны, может служить к прославлению Ее в настоящий день, "конечного, елико на Ней, таинства", с другой - может быть обильным источником размышлений назидательных и чувствований утешительных. Одно могло бы остановить нас в сем случае, - что всякое таинство любит неприкосновенность и не терпит хладных исследований; но мы и прикоснемся к таинствам в жизни Богоматери не сухими вопросами и хладным недоумением, а верою и любовью ко всечестной памяти Ее.
Первое таинство в жизни Преблагословенной Девы Марии открылось с происхождением Ее на свет. Ибо от кого произошла Она? От престарелых, как повествует святое предание, родителей, - вследствие особенной молитвы и обета. Премудрость Божия восхотела, чтобы имеющая родить неискусобрачно Сама была плодом не столько сил природы, сколько наития благодати. И вот, Иоаким и Анна достигают тех лет, в кои теряется всякая надежда быть отцом или матерью. Но у сей святой двоицы есть вера, побеждающая законы естества; и вследствие сей веры, сопровождаемой пламенною молитвою, является Мария, чистый дар неба, и потому способная быть неиссякаемым источником благословений для земли. Так совершилась первая тайна рождения Преблагословенной.
Второе таинство явилось над Нею при введении Ее во храм, в трехлетнем возрасте. Уже самое введение сие в таком возрасте было необыкновенно, как следствие особенного чрезвычайного обета - посвятить плод молитв своих Господу. А между тем сим введением во храм открылась возможность будущей Матери Сына Божия получить воспитание при храме, и таким образом с самых юных лет сродниться духом и сердцем со всем святым. Но и находясь при храме, Дщерь Иоакима, по обыкновенному порядку вещей, должна была оставаться в преддверии его. Вместо сего Ей, как свидетельствует предание, дано было первосвященниками позволение проникать во внутреннее завесы, входить во Святая святых, куда имел право входить единожды в год только один великий первосвященник. Не знаем доподлинно, вследствие каких чрезвычайных событий или откровений получено Ею сие чрезвычайное и беспримерное преимущество, но тотчас видим, что сия тайна вхождения во Святая святых крайне приличествовала будущей Матери Сына Божия. Одушевленному Кивоту Божию надлежало, хотя по временам, являться там, где некогда постоянно хранился его символ и прообраз - ковчег завета с манною и скрижалями.
Третья тайна последовала по достижении Святою Девою совершеннолетнего возраста. Ветхий Завет, как известно, не знал состояния девства, посвященного Богу и освященного законом. Посему, когда Дщерь Иоакима и Анны достигла при храме Иерусалимском совершенных лет, то первосвященники хотели удалить Ее от храма с тем, чтобы она, по примеру прочих дев Израиля, избрала себе супруга. Но Святая Дева решительно объявила, что Она твердо решилась во всю жизнь не принадлежать никому, кроме единого Бога. Первосвященники не знали при сем, что делать; и после совещаний и молитв, решились обручить Ее такому человеку, который согласился бы носить имя мужа, не пользуясь его правами. Жребий пал на старца Иосифа; и вот Мария становится супругою, не переставая быть девою, и таким образом сочетает в себе девство и супружество, благословение Ветхого и благодать Нового Завета. А между тем сия тайна обручения, сие супружество по имени служит до времени покровом, необходимым для великой тайны воплощения Сына Божия, защищая Святую Деву от всех подозрений, как со стороны Иудеев, кои без того не замедлили бы почесть Ее преступницею, так и со стороны того исконного врага, который, ожидая Семени жены, имеющего стереть ему главу, возмутил бы небо и землю, если бы видел, что неискусобрачная Дева зачала во чреве Сына.
Как совершилась самая преславная тайна воплощения Сына Божия -известно из Евангелия всем и каждому. Архангел благовестил; Дева рекла смиренно: се, раба Господня (Лк. 1; 38); сила Вышняго осенила, - и Слово стало плотию! (Ин. 1; 14). Это верх тайн, совершившихся над Пресвятою Девою; но этот верх тайн не был концом их; нет, тайны продолжались, но только углубились, соделались невидимее, не переставая быть поучительными и утешительными. Желаете знать какие это тайны?
Во-первых, тайна распятия. Чьего? Сына? Нет, Матери. Да, братие мои, на кресте был не один Сын, была и Матерь. Когда? И в продолжение всей жизни, но особенно на Голгофе. Ибо не Сам ли Божественный Сын сказал: иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин! (Мф. 10; 38). Кто же мог быть достойнее Сына как Матерь? Посему никто и никогда не носил такого креста в продолжение своей жизни, как Преблагословенная Дева Мария. Крест сей слагался не из древа или вещества, а из величия, подобающего Матери Божией, и - из уничижения, в коем Сия Матерь пребывала до самой смерти. Рассудите: сам Архангел именует Ее благодатною и приглашает к радости; Она носит уже во чреве Сына Божия; и в то же время должна страдать от подозрения пред хранителем Своего девства, - и какого подозрения! Что она бракоокрадованная!.. Не крест ли это? Ей приближается время родить Того, Коего Царствию не будет конца; и для Нее нет места в гостиницах Вифлеемских; Она должна родить Его в вертепе и положить в яслех!.. Не крест ли это?.. Ангелы поют: слава в вышних Богу; волхвы покланяются и приносят дары; и непосредственно за сим, спасаясь от Ирода, надобно бежать ночью во Египет тем путем, который едва удобопроходим среди дня! Не крест ли это? А на Голгофе, - что, вы думаете, чувствовало сердце Матери, когда Сын вопиял в муках: Боже, Боже Мой... векую оставил Мя еси! (Пс. 21; 2). Здесь-то, без сомнения, исполнилось во всей силе ужасное предсказание Симеона: и Тебе... Самой душу пройдет оружие! (Лк. 2; 35). Когда оружие прошло самую душу, то не было нужды прободать рук и ног: тайна духовного распятия совершилась!..
С окончанием сея тайны казалось, что и от Матери будет удалено все погребальное, как удалено от Сына, что Она, по воскресении, начнет видимо блистать на весь мир славою Воскресшего. Напротив, Мария до конца жизни пребудет в неизвестности, среди доли самой смиренной. Почему так? Потому, что за тайною сораспятия Сыну на Голгофе тотчас последовала другая тайна - усыновления Иоанну, тайна, мало кем примечаемая, но не менее изумительная и обильная назиданием духовным.
В самом деле, братие, размышляли ли вы когда-либо о сем дивном усыновлении, последовавшем на Голгофе? Вникали ли в цель и дух сего действия? Для чего Матерь Сына Божия дается здесь в Матери ученику, и таким образом как бы низводится на время с высоты Своего беспримерного величия? Ужели для того, чтобы Ей иметь пристанище в дому Иоанна? Но кто бы из верующих, по воскресении Сына, мог отказать в убежище Его Матери?.. И со креста ли происходить таким земным, неважным распоряжениям? Нет, таинственные слова: Жено, се, сын Твой! (Ин. 19; 26) имеют смысл более глубокий: ими определяется характер всей остальной жизни Богоматери; здесь ключ к изъяснению всех дальнейших событий с Нею. Внемлите!
Когда Божество Сына, с воскресением и вознесением Его на небо, открылось во всей силе, когда весь мир начал преклоняться пред именем Распятаго, в то время Матери Иисусовой естественно предстояла величайшая честь и слава, подобающая Матери Сына Божия, Спасителя человеков. Никто, без сомнения, не мог быть достойнее Марии сей чести и сей славы; и никто, без сомнения, не употребил бы их так свято и боголепно, как Преблагословенная Дева, но слава в продолжение земной жизни, кроме того что лишила бы Ее точнейшего сходства с Божественным Сыном, Который до конца жизни Своей не имел где приклонить главы, сопровождалась бы тем важным неудобством, что враги христианства не преминули бы в сем случае найти Личность его Основателя и обратить ее в предосуждение успехам Евангелия; великое и чудесное дело обращения всего мира к Богу не было бы свободно от связей и отношений, хотя совершенно чистых, но все еще земных и человеческих; самым проповедником Евангелия трудно было бы поставить себя в надлежащее отношение к прославленной Матери Того, Коего ясли и крест они проповедуют. И вот усыновлением Пресвятой Девы Иоанну на Голгофе устраняются все сии неудобства; на самой вершине духовного величия, в самую минуту величайшей жертвы, от коей должна бы начаться слава Марии, Она таинственными словами: се, сын Твой! низводится как бы в круг обыкновенных матерей; усыновлением Иоанну Ей указуется на всю остальную жизнь, на простую долю первой христианки.
И смотрите, как глубоко понята Рабою Господнею сия тайна усыновления! Какой верной остается Она во всю жизнь указанию со Креста! Ибо что мы видим далее в сей жизни? Решительное удаление от всякой славы, при всем чудесном распространении христианства. Книга Деяний святых апостолов подробно повествует об устроении первых церквей христианских; обозначает действия главнейших апостолов; представляет различные обращения Иудеев и язычников ко Христу: но Марии вы не видите. Только раз, и то мимоходом, упомянуто, что Она была вместе с учениками в горнице Сионской в день Пятидесятницы. (Ибо как не быть при сошествии Духа Той, Которая зачала и родила от Духа?) Но потом ни слова о всей Ее остальной жизни, ни слова о самой кончине. Скажите сами: это молчание - не тайна ли? И что значит она, как не то, что Мария устранением Себя от всякого вида славы, явила новый опыт смирения, самого глубокого, и таким образом сделалась еще более достойною того венца славы, который давно, по всем правам, принадлежал Ей?
Но надлежало же, рано или поздно, сойти наконец сему венцу на главу Честнейшей Херувимов и Серафимов, - и он сошел - во время Ее Успения. Но жизнь, исполненная таинств, не осталась и здесь без тайны. Что было бы удивительного, если бы Матерь Сына Божия взята была на небо, не испытав смерти? Даже не требовало ли сего некоторым образом самое приличие, когда сего высокого жребия удостоились уже Енох и Илия? Но Марии суждено другое. Как бы в отраду и успокоение всем нам, имеющим проходить вратами смерти, и Матерь Божия умирает; и таким образом разделяет долг природы со всеми земнородными. Но яко Матерь Сына Божия, Того, Кто сказал о Себе: Аз есмъ воскрешение и живот, веруяй в Мя аще и умрет, оживет (Ин. 11; 25), Мария, подобно Божественному Сыну Ее, не удерживается узами смерти; тело Ее и во гробе не видит нетления, и, по прошествии трех дней, взимается, одушевленное, со славою на небо. С сих пор завесы все отняты; одушевленная Скиния Божия является во всей лепоте; святейший Кивот Нового Завета поставлен на свое место; Честнейшая Херувимов вознесена превыше всех небес; и вся вселенная начинает ублажать Ту, Которая соделалась источником благословений для всего рода человеческого.
Созерцая таковые тайны (а мы указали только самые главные) в жизни Преблагословенной Девы, кто не воскликнет ныне к Ней радостно вместе с Церковью: "Дивны Твоя тайны, Богородице!" Дивны в Твоем благодатном зачатии и рождении, дивны в Твоем чудном введении во храм, и еще более чудесном вхождении во Святая святых; дивны в беспримерном обручении святого Иосифа и ношении имени жены, без познания мужа; дивны в безсеменном зачатии и рождении от Духа Святаго Предвечного Сына Божия; дивны в непрестанных, по примеру Сына и Бога, страданиях и перенесении многих различных крестов и искушений; дивны в таинственном усыновлении Иоанну, и отвержении всей земной славы; дивны, наконец, в самом Успении и взятии потом Пречистого Тела со славою на небо!
Но, братие мои, удивляясь благоговейно святым тайнам Промысла Божия в жизни Преблагословенной Девы и святолепно ублажая в настоящий день созерцанием их память Успения Ее, не забудем при сем, что и наша жизнь не без таинств, что сии тайны нашей жизни подобны тайнам в жизни Богоматери, как образца всех наших жизней; особенно же не забудем того, что некоторые из тайн нашей жизни совершаются над нами без нас, а некоторые, и притом самые важные, от коих зависит наша вечная судьба, непременно требуют нашего участия, и по недостатку его, не совершившись над нами, могут подвергнуть нас страшному осуждению.
Какие тайны Промысла Божия совершаются над нами без нас и нашего участия? Это преимущественно две тайны - нашего входа в мир сей и нашего исхода из оного, то есть тайна нашего рождения и смерти. Кто мог определить свое происхождение на свет? Никто. Кто может определить и свою кончину? Также никто. То и другое в руках Божиих; и поелику в руках Божиих, то мы можем быть спокойны касательно сих тайн нашей жизни, твердо веруя, что всемогущество и премудрость Божия сделали и сделают, если мы предадим себя в волю Божию, за нас и для нас все, что нужно и полезно нам, сделают так благоуспешно, как мы сами по себе никогда бы не сделали.
Но другие тайны, и притом, как я сказал, самые важные, хотя непременно должны совершиться над нами в продолжение нашей жизни для нашего вечного счастья, но не могут совершиться в нас без нас, без нашего произволения и содействия. Это тайна благодатного вселения в нас Господа Иисуса, и тайна нашего сораспятия Ему в духе и истине. Ибо для чего Сын Божий оставил небо и, вселившись в утробу Преблагословенныя Девы, явился Человеком, подобным нам? Для того, чтобы, совершив дело искупления нашего, освободив нас Своею смертью от греха и проклятия, вселиться потом в каждого из верующих во имя Его Своею благодатью, вселиться для того, чтобы мы составляли с Ним един дух и как бы едино лицо. Без сего таинственного вселения Его в нас и нашего соединения с Ним тайна спасения нашего не может совершиться в нас, и мы, несмотря на все наше участие в вере христианской и самых Таинствах ее, явимся некогда чуждыми Христа и Царствия Небесного, Им для нас приобретенного. Но тайна соединения нашего со Спасителем нашим не может совершиться без предварительного очищения греховной и нечистой природы нашей, без умертвил нашего греху и чувственности, без самоотвержения растленной самолюбием и страстями воли нашей, кратко, без сораспятия Ему в духе и сердце нашем. Кто же может сделать все сие в нас без нас? Явно никто. Если мы не решимся умереть греху, дабы ожить со Христом новою благодатною жизнью, то останемся живы для мира, но мертвы для Бога; если останемся мертвы для Бога и жизни праведной, то Спаситель наш, яко Святейший святых, не вселится в нас, нечистых и нераскаянных, и не соделается в нас началом и источником жизни вечной; а без сего мы, служа миру, работая всю жизнь нашу плоти, умрем во грехах и будем отвержены от лица Божия.
Посему, видя как сии великие тайны совершились над Самою Матерью Божией, как Она чистотою жизни и смирением достигла благодати быть вместилищем Сына Божия по плоти, как потом питала и сохранила сию благодать подвигами чистой любви и самоотвержения, - обратим внимание на свою жизнь и действия, дабы видеть, есть ли в нас хотя начало сих тайн, стараемся ли мы о благодатном приближении нашем в духе к Спасителю нашему, о таинственном соединении с Ним - всем существом своим, а для сего очищаем ли себя постепенно от всякой скверны плоти и духа, заключаем ли более и более волю нашу в Его пресвятой воле, любим ли Крест Его и переносим ли благодушно искушения, посылаемые Им на нас для нашего очищения и для привлечения нас к Нему. Благо тому, кто давно знаком с сими великими и святыми тайнами и видит их совершение над собою! Таковому остается только подвизаться и пребыть верным до конца. Благо и тому, кто хотя поздно познал важность сих тайн для себя, но, познав, не замедлил употребить все, чтобы они начали совершаться и над ним! Но что будет с тем, кто вовсе не мыслит о своем спасении и своем Спасителе? Наступит и для него время последнего таинства в жизни, время смерти; но как ужасна будет сия тайна для него и сама по себе, а еще более по своим последствиям? Ибо если и смерть грешника, по свидетельству слова Божия, люта, то безсмертие грешников еще лютее и ужаснее. Аминь.
источник материала