ЖИТИЕ СВЯТИТЕЛЯ ПАВЛА, МИТРОПОЛИТА

ТОБОЛЬСКОГО.

(память 10/23 июня)

Митрополит Павел, в миру Петр Конюскевич, родился в 1705 году в Галиции, в городе Самборе. С раннего детства отличаясь добронравием, незлобием и прилежанием, юный Петр резко выделялся из среды своих сверстников и, одаренный богатыми умственными способностями и пытливым умом, очень рано изучил грамоту. Родители Петра, видя в своем сыне несомненные дарования и способности и имея намерение приготовить из него в будущем высокого и знатного государственного мужа, определили его в 1715 году в Киевскую ака­демию, и вскоре юноша своими быстрыми успехами в науках и замечательной кротостью нрава обратил на себя внимание академического начальства.

Годы шли своей чередой, и академическое учение для Петра близилось к концу. По окончании курса наук он, как отличнейший из воспитанников, был оставлен при академии в должности преподавателя пиитики, или науки стихотворства, и таким образом начал свою службу при том же училище, ко­торому обязан был сам первоначальным и окончательным образованием.

Но не лежало к этой жизни сердце Петра. С юных лет склонный к уединению и богомыслию, он в 1733 году, т. е. на 28 году своей жизни, постригся в мо­на­шество. Пострижение было совершено в Киево-Печерской лавре архимандритом Романом (Копою), причем имя ему было наречено Павел. Прервав всякие сношения с миром, новопостриженный инок резко изменил свой образ жизни. Благоговейная и пламенная любовь к Распятому, которую он воспитывал и хра­нил с самого детства, выразилась во всей своей полноте в его молитвенном бдении, подвигах и трудах. Все видели в лице его высокий пример истинного святоподвижничества, неуклонно шествующего по пути к высшему духовному совер­шенству. Всегда и во всем отличаясь кротостью, смирением и простотою, он являл в себе глубокое знание самых высоких истин христианского учения и в простоте своего сердца делился приобретенными познаниями с окружаю­щими его людьми. Жизнь монастырского общежития, эта, по выражению святых отцов, пещь огненная, бывает преисполнена всякого рода лишений, невзгод и нужды. Но мудрый Павел, укреп­ляясь терпением и надеждою на Бога, мужест­венно и без ропота нес свой, незримый для посторонних очей, крест, твердо шествуя по ступеням высшего нравственного совершенства, и милосердый Гос­подь, осеняя и укрепляя его Своей благодатью, извел, яко свет, правду его и судьбу его, яко полудне (Пс. 36, 6). 5 декабря 1734 года Павел был рукоположен Рафаилом, архиепископом Киевским и Галицким, в иеродиакона, а 1 января 1740 года — во иеромонаха.

В этом году был переведен из Киево-Михайловского монастыря в Киево-Пе­черскую лавру архимандрит Тимофей Щербацкий, избранный братией архи­ман­дри­том лавры. По законам того времени он обязан был явиться в Петербург для представления императрице Анне Иоанновне и для возложения на него лаврских отличий, т. е. мантии со скрижалями, изображающими прпп. Антония и Феодосия, а также и панагии. Дождавшись на то из Святейшего Синода указа, он тотчас, взяв с собою потребную часть ризницы и достаточное число свя­щен­нослужителей, немедленно отправился в путь, причем на должность дорожного эконома, или распорядителя по экономической части (шафара), был назначен к нему иеромонах Павел Конюскевич. Обязанность эконома до­вольно трудная, кропотливая и многослож­ная, ибо не только в столице, но на всем пути их следования иеромонах Павел обязан был вести строгую отчет­ность в каждой копейке и каждой даруемой тому или другому лицу книге.
В то время был такой обычай, что всем высочайшим особам, или высокопос­тавленным лицам, дарили книги и вещи, и таких подарков было бесчисленное множество. Путешествие это в Петербург имело для о. Павла решаю­щее значение. В Киев он уже не возвратился.

И уже в 1741 году по указу Св. Синода был назначен в Москву на должность проповедника при Славяно-Греко-Латинской академии. Целых два года трудился здесь будущий святитель Православной Церкви в великом деле проповедания слова Божия. Неутомимые труды, строгость жизни и замечательный дар в ска­зании поучений снискали благоволение к нему Св. Синода, который указом 25 июня 1743 года предписал Новгородскому епископу Амвросию (Юшкевичу) предоставить отправленному к нему иеромонаху Павлу Конюскевичу первое праздное архимандритское место. Случай вскоре представился, и 18 февраля 1744 года Павел был произведен в архимандриты Новгородского Юрьева монастыря.

Звание настоятеля монастыря возлагает на человека массу разнородных обязанно­стей и забот. Помимо мудрости, опытности и твердой воли, столь необ­ходимых для пастырского водительства врученных Богом человеческих душ, нужны еще прак­тические познания по архитектуре и домостроительству. Но Павел и здесь оказался на высоте своего призвания.

Более тринадцати лет управлял архимандрит Павел Юрьевым монастырем. Но Богу угодно было избрать его на чреду обширнейшего служения Церкви и отечественного просвещения, и вскоре архимандрит Павел Конюскевич был пожалован митрополитом Тобольской епархии и хиротонисан в Петербурге 5 мая 1757 года.

Не возвращаясь более к месту своего прежнего служения, митрополит Павел на­правился прямо в Тобольск, куда и прибыл 20 ноября того же года.

Первым шагом архипастырской деятельности святителя Павла при приведе­нии им Тобольской епархии в возможно благоустроенный вид было сооружение на необъятном пространстве ее возможно большего числа новых церквей.

Митрополит Павел, на опыте зная, что главным образом религиозное просве­щение народа зависит от пастырей Церкви, и стремясь к увеличению числа лучших пас­тырей и развитию среди них надлежащих пастырских знаний и нрав­ственных качеств, обратил прежде всего особенное внимание на усовершен­ст­во­вание Тобольской семина­рии. Просвещенный иерарх сам лично и непосред­ственно наблюдал за преподаванием уроков.

Сибирь в тот период времени представляла из себя обширнейшее поле для христианско-просветительной деятельности. Однако мало радостного встретил святитель Павел по прибытии в свою паству. Правда, во многих городах Сибири стояло уже учение Христово. Но хотя ревность таких архипастырей, как св. Стефан Пермский, митрополит Филофей (Лещинский) и епископ Иннокентий Ир­кутский, и не оску­девала в отдаленнейших краях России, хотя путь проповеда­ния слова Божия и был ими здесь проложен, однако окрестности Тобольска, Енисейска, Иркутска и Якут­ской области были полны бродячими племенами, погруженными в глубокое невежество и придерживавшимися шаманства.

Сильно затосковал сердцем богомудрый святитель, огорчаясь тем, что такая осы­панная благословениями Божиими страна засорена была разного рода ере­сями, расколами и мерзостью идолопоклонства. Ревнуя об очищении ее от заблуж­дений и суеверий, он пламенно взывал к Богу, умоляя Его совершить над его паствой милость Свою: «Да будут вси едино стадо и един Пастырь».

Ближе всех к иерархической кафедре митрополита Павла было Дчунгарское (Калмыцкое) ханство, граничившее с Южной Сибирью реками Иртышем и Иши­мом. К ним-то прежде всего и обратилась благочестивая ревность архипастыря. Он сразу увидел, что люди эти кротки, тихи и послушны, и что пороки, столь обык­но­венные в больших городах, им неизвестны, и что шаманы потому только и держат этих детей природы во своей власти, что успевают морочить недос­тупными их понятию фокусами, а потому, обнаруживая пред ними ложь и обман шаманства, решил воспользоваться их хорошими качествами души для положения в нее семян веры.

Многие из этих инородцев благодаря торговым и домашним сделкам с коренными русскими и казаками, содержавшими пограничную стражу, хорошо понимали рус­ский язык, а потому, почуяв сердцем, какая благодатная истина стучится к ним в сердце, дикие кочевники эти с детской непринужденной до­вер­­чивостью относились к призыву кроткого просветителя-архипастыря и с большой охотой принимали христианскую веру.

Но особенно много забот и огорчений причиняли святителю раскольники. Больше всего было их в 1760-х годах в Тюмени, Таре, Екатеринбурге, Енисейске и Томске. Лица эти, отличавшиеся невежественной грубостью, заносчивостью и неподдаю­щимся описанию упрямством, селились там целыми массами, или общинами, и образом своей жизни увлекали и совращали других людей. Препи­рание со старо­верами и раскольниками в то время не отличалось миролюбивым характером. И вместо того, чтобы этих отпадших чад Церкви привлекать кро­тостью и сострада­тельной беседой, на них смотрели враждебно и действовали строго. Само собой понятно, что такие приемы не в состоянии были погасить рас­кола, но еще более увеличивали его. А потому и самосжигательство в Сибири ста­рообрядцев и рас­кольников, несмотря на запрещение правительства и на стро­жайшую ответственность начальников, продолжалось и повторялось все чаще и чаще.

Тогда кроткая и благочестивая императрица Елисавета Петровна, уразумев серд­цем, какие меры необходимо принимать в этой беде, издала 19 июня 1761 года указ, в котором поставила в обязанность духовным лицам, «для вдохновения истины в души, помешанные старообрядчеством, употреблять орган миролюби­вый и для обращения заблужденных — меч духовный (слово Божие)». Кроме того, Сибир­скому губернскому начальству было предписано защищать и оберегать сибирских и оренбургских жителей от притеснений, производимых командами, которые посылаются комиссией по раскольническому вопросу, учрежденной митрополитом Сибирским Павлом. Как явно видна и здесь гнусная клевета злона­меренных лиц по адресу благочестивого архипастыря. Стоя на свешнице святительского служе­ния посреди бурных и мятежных стихий мира и являя в себе образец веры чистой и нескверной пред Богом Отцом, исполненной милости и плодов благих (Иак. 1, 27; 3, 17), митрополит Павел, наоборот, старался вну­шить и членам этой комиссии, чтобы они действовали на заблуждающихся духом кротости и любви христианской, и, всячески изгоняя тлетворные обычаи и смягчая жестокие нравы, заслужил веч­ную похвалу и оставил в сердцах обита­телей Сибири добрую память.

Во время управления митрополитом Павлом Тобольской епархией существовали там по штатам 15 монастырей. Все они имели большое количество хлебопашен­ной, сенокосной и лесной земли, мукомольные мельницы, заимки для соболиных и песцовых промыслов и рыбной ловли, крестьян, которых за Тобольским арх­иерейским домом и монастырями епархии числилось 16628 душ. Цифра эта по количеству была хотя и значительна, но, принимая во внимание то, что она состав­ляла единственный источник монастырских доходов и способ к их сущест­вованию, не может быть названа чрезмерно большой, так как едва могла способствовать тем средствам, которые необходимы были в деле расп­ространения христианской веры среди дикарей-инородцев.

Однако не так смотрело на то правительство. В 1762 году, т. е. по восшествии на всероссийский престол императрицы Екатерины II, слухи об отобрании в казну недвижимых имений, принадлежащих монастырям и архиерейским домам, распространялись все более и более. И 29 ноября 1762 года императрица Екатерина из трех духовных и пяти светских лиц учредила комиссию, которая на своем заседании постановила так: церковные поместья из духовного ведомства изъять и поручить управлению коллегии экономии, обложив всех крестьян, вместо прежних разно­родных хлебных, пашенных и сенокосных сборов, однообразным оброком в сумме 1 рубль и 50 коп. Доходы же из этих денег решено было употреблять на приличное содержание и благолепие церквей, на жа­лование духовенству и монашеству, на учреждение и содержание семинарий и на другие богоугодные государственные дела. Монастыри же были разделены на три класса, с отчислением из казны каж­дому соразмерно его степени содер­жания. А пустыни и малолюдные обители ре­шено было совсем упразднить, обратив их в приходские церкви.

Все сочувствовали этим новым законам, все были убеждены в необходимости этой жертвы, так как сама императрица в речи своей, обращенной к Синоду, с силь­ным красноречием представила монашеству всю нецелесообразность владения вотчи­нами и своим веским аргументированным словом убедила отдать монастырские имения в казну. Все с готовностью согласились на это, и только Рос­тов­ский митрополит Арсений Мацеевич, а впоследствии и приснопамятный митропо­лит Сибирский Па­вел Конюскевич, находя узаконение крайне неоснова­тель­ным и суммы, определенные на содержание архиерейского дома, для рели­гиоз­но-просветительных це­лей недостаточными, подали открытый и жаркий протест.

Первым выступил митрополит Ростовский Арсений еще в 1763 году, т. е. за год до приведения доклада комиссии в исполнение, не захотевший скрывать перед Синодом своих задушевных мыслей. Как явный ослушник высочайшей воли, он был лишен святительского и иноческого сана и под именем Андрея был за­точен в Карельский монастырь, но оттуда, по доносу какого-то солдата, был взят в Архангельск и по снятии показаний препровожден под крепким караулом в Москву. Здесь он был подвергнут новому допросу и заключен в Ревельскую кре­пость, оставаясь в ней целых шесть лет.

Что же касается личности святителя Павла Тобольского, то, являясь как бы против­ником нового узаконения, он руководствовался при этом весьма справед­ливыми умозаключениями и преследовал одни лишь благочестивые цели. Умудренный большим опытом жизни и имея от природы проницательный ум, он лучше других сознавал, что многие обители иноческие, лишившись всех способов к существова­нию, не в состоянии уже будут служить рассадником хрис­тианской веры для диких идолопоклонников сибирских и что с приобрете­нием в государственную казну новых значительных доходов дело христианского просвещения среди инородцев и других неверующих лиц должно умалиться и проповедь евангельского слова ослабнет и заглохнет. Соглашаясь с мнением зло­счастного митрополита Арсения, святитель Павел хотя и шел вопреки зако­нодательным порядкам того времени, но в этом поступке его не видно ничего мрачного и неестественного. Он просто был только искренним, благоразумным, справедливым и бестрепетным ревнителем чистоты и успеха Православия, назвать же его нарушителем государственной вла­сти было бы слишком жестоко и несправедливо. Ибо, коль скоро праведный печет­ся и о жизни скота своего, то как же было не страдать, не заботиться и не печалиться мудрому святителю о своей угнетаемой пастве. Но как бы то ни было, однако протест святителя остался без удовлетворения. Крестьяне в Сибири были от монастырей отобраны, а монастыри распределены по классам.

Когда возражения митрополита Павла Конюскевича по делу отобрания монас­тыр­ских имений с крестьянами в казну были высшей государственной властью разо­браны и истолкованы в невыгодном для святителя смысле, митропо­лит Павел был потребована Санкт-Петербург. По прибытии митрополита в январе 1768 года в столицу его тотчас потребовали в Синод для подачи обс­тоя­тельных объяснений по возбуж­денному с его стороны протесту. Явившись на синодальный суд, святитель Павел оказался ярым защитником своих аргумен­тированных воззрений и непоколебимой стойкостью и твердостью воли дока­зывал судьям нецелесообразность новых пра­вительственных распоряжений об отчуждении монастырских земель. Но тщетно. Никто не внял его справедливому гласу, и по долговременном совещании Св. Синод единодушно осудил митрополита Павла на лишение архиерейского сана. О сем было доложе­но импе­ратрице, но Екатерина II не согласилась утвердить такого определения. Желая поближе познакомиться с личностью преосвященного Павла и обласкать ми­лостивой беседой, императрица Екатерина несколько раз призывала его к себе, но, ведая, что беседа с государыней будет касаться исключительно под­нятого им вопроса, святитель Павел каждый раз от того отклонялся. «Я никуда не поеду, — так говорил он, — только в Синод, которому обязан послушанием». Тогда ему было предложено возвратиться в Тобольск и снова управлять епар­хией, но он и на это не согласился. «Возвратиться в епархию я не могу; ибо лишен оной по приговору Синода. А потому пускай отошлют меня в св. Киево-Пе­черскую лав­ру, в которой я принял обет послушания тамошнему настоятелю». Этими словами святитель Павел показал всем, что в поступке его против новых узаконений госу­дарственной власти не было сделано ничего преступного, так как подчинение, покорность и послушание он ставил выше всего на свете. Опре­деление Синода о снятии с преосвященного Павла архиерейского сана была отменено, и согласно выраженному с его стороны желанию он был уволен в июле 1768 года в Киево-Печерскую лавру на покой. Праведен Ты, Господи, и спра­ведливы суды твои (Пс. 118, 137).

Сильно возрадовался исстрадавшийся святитель, услыхав такое милостивое рас­по­­ряжение, ибо любовь его к Печерской обители была во всю жизнь безгра­нична. Даже находясь на далекой окраине Сибири, он мысленно не переставал обитать в ней, пленяя взор в своих мечтах ее священной красотой.

С большой радостью и любовью встретила Киево-Печерская лавра вновь при­быв­­шего в нее святителя Павла. Она знала его уже давно, знала как своего пост­рижен­ца, но теперь он возвращался в нее не простым иноком, а знаменитым и славным архипастырем, а вместе с тем и великим страдальцем, ищущим в недрах ее давно желанной тишины и спокойствия.

Свободный от епархиальных обязанностей, митрополит Павел вполне пре­дался иноческим подвигам, столь близким и любезным благочестивой строгой душе его. Несмотря на высокое звание и старческие немощи, святитель Павел и здесь отли­чался смирением и чрезвычайной простотой. Спал не на постели, а на простых деревянных нарах, подкладывая под голову завернутый в полотно кирпич. Пищу употреблял исключительную братскую, требуя всегда, чтобы она подавалась в простой деревянной посуде. Каждый день видно было, как люди толпились около дышащей святостью его келлии, желая высказать свое духов­ное состояние или поведать о своей духовной нужде. Всех он выслушивал со вни­манием и отеческой любовью и всем давал мудрый совет и благословение. Двери его жилища, как и двери его сердца, были открыты для всех и каждого.

Наступила осень 1770 года. Со дня приезда владыки на покой в Киево-Пе­черскую лавру прошло более двух лет. Имея от природы крепкое телосложение и сохранив свои силы от преждевременного расстройства и истощения строгой и воздержной жизнью, святитель и теперь, несмотря на глубокую старость, был неутомим как и в трудах церковного богослужения, так и в подвигах ино­ческой жизни. Часто совершая богослужение в лавре, он любил совершать их и по другим киевским церквам. От постоянных ночных бдений и сурового поста тело владыки утончилось и исхудало до невозможности. Телесные недуги, следуя друг за другом, повторялись все чаще и чаще. Наконец, святитель не вы­держал и слег в постель. Не имея возможности присутствовать в церкви на богослужении, святитель Павел просил устроить в его келлии временную церковь; просьба его была немедленно исполнена, и с каждым днем ослабевав­ший силами архипастырь с умилением в душе ежедневно прослушивал Божест­вен­ную литургию и приобщался Св. Христовых Таин. Редкая память и отчетливое сознание не покидали больного ни на минуту.

Силы святителя стали каждодневно упадать. Не принимая почти никакой пищи, он таял, как свеча, со дня на день ожидая неосужденного перехода от смерти в живот. Наступил наконец день 4 ноября. Почувствовав как бы неко­торое облегчение, святитель Павел причастился утром Св. Христовых Таин, призвал к себе настоятеля лавры Зосиму и, упоминая о скором отшествии своем в загробный мир, просил положить его в том церковном архиерейском обла­чении, каковое имелось для него в лавре. При этом он передал ему свой белый фанзовый клобук и просил оставить его в ризнице лавры на хранение. Покон­чив таким образом со всеми необходимыми вопросами и устроив житей­ские дела, святитель Павел спокойно стал ожидать приближения смертного часа. В пятом часу пополудни того же 4 ноября 1770 года праведная исстрадав­шаяся душа святителя Павла отошла ко Господу. Извещен­ные о его смерти лаврские соборные старцы, облачив тело митрополита в заранее приготовленные для того святительские одежды, тотчас совершили по нем первую панихиду и гроб с останками приснопамятного святителя, впредь до получения из Синода указа о том, как и кому отпевать их, поставили на время в усыпальнице левого придела Великой лаврской церкви, в имеющемся для того склепе.

Но при этом следует упомянуть о весьма знаменательном факте — донесение архи­мандрита Зосимы в Святейший Синод о кончине митрополита Павла То­боль­ского по неисповедимым путям Божиим было на почте утеряно. Но, на счастье, одновременно с донесением в Синод о смерти преосвященного Павла архимандрит Зосима послал о том же в Санкт-Петербург еще и частное письмо, адресованное на имя архиепископа Санкт-Петербургского Гавриила (Кременец­кого), который был уже назначен в то время на Киевскую митрополию. Получив такое извещение, архи­епископ Гавриил тотчас поспешил прислать архимандри­ту Зосиме ответ, в котором, извещая о. Зосиму о том, что донесение его в Си­ноде до сего времени не получено, советовал: «Тело преосвященного Павла, ежели по нынешним обстоятельствам медлит сомнительно», предать погребению, даже до получения из Св. Синода указа, и, пригласив для того некоторых со­борных старцев, совершить над гробом отпевание, но «только священническое, а не монашеское». Письмо это было пол­учено 18 декабря, а на следующее утро ар­химандрит Зосима поспешил исполнить давно ожидаемое и столь его то­мившее распоряжение и, собрав в Великую церковь соборных старцев, совершил над гробом усопшего святителя священническое погребение. Самый же гроб с ос­танками почившего святителя был оставлен в склепе, на том же самом месте, куда был поставлен в первый раз. Таким образом прах усопшего святителя Павла полтора месяца оставался как бы непреданным земле. В свою очередь и Св. Синод, узнав со слов своего члена преосвященного Гавриила о смерти То­боль­ского митрополита, крайне был озабочен случившимся замедлением его погребения и во избежание каких-либо возможных, по причине свирепствовав­шей в Киеве чумы, случайностей указом своим от 11 декабря поспе­шил под­твердить настоятелю лавры в немедленном погребении останков Тоболь­ского святителя, на что архимандрит Зосима рапортом отвечал, что погребение тела преосвя­щенного Павла, еще задолго до получения из Св. Синода указа, по пись­му синодального члена Гавриила 19 декабря 1770 года учинено.

Возженный для света светильник, ярко горевший для ходящих в неведении и во тьме, погас и был положен под спуд. Но у гроба святителя Павла совершают­ся многие чудеса; получают исцеление недужные разными душевными и телес­ными болезнями. И новый чудотворец земли родной так проявляет заботу, что сам является страждущим. При этом бывает и так, что святитель Павел является и с другими отечественными подвижниками благочестия.

Наместник Киево-Печерской лавры архимандрит Иларион по прибытии в лавру на место своего назначения, утомившись с дороги, заснул и видит во сне, будто явились к нему покойник Филофей и святитель Павел Тобольский и, приступив к постели, Филофей сказал: «Наместник прислан на семь лет, а потом архиереем», а святитель Павел сказал: «Нет, он прислан на пять лет и затем будет архиереем». По истечении пятилетнего срока так и случилось. На­мест­ник Иларион был назначен епископом Полтавским. Прощаясь со святи­телем Павлом, он умилялся душой и плакал пред гробом его и, сообщая проро­чество святителя Павла, просил: «Не скрывайте сего... Всем рассказывайте это великое на мне событие, предреченное во сне святителем Павлом».
источник материала