Хочу подражать мученикам

Иеромонах Порфирий

Одна женщина передавала рассказ знакомого священника об иеромонахе Порфирии. Неизвестно, где он жил и претерпел мученическую кончину, известно только, что это было в 20-х годах.
Отец Михаил, рассказавший о мученике, был еще мальчиком, когда о.Порфирий жил в их доме. Отец Михаил вспоминал, что любимым чтением о.Порфирия были жития мучеников. Когда однажды мальчик спросил у него, почему он именно о мучениках любит читать, иеромонах ответил: "Я хочу им подражать".
Произошла революция, началась гражданская война, - "кто был никем, тот станет всем", - подонки, пьяницы и лентяи стали в селе у власти. Двое из них, родные братья, часто приходили в храм к о.Порфирию, желая уловить его в слове, как некогда фарисеи Господа, чтобы расправиться с ним. Но это не удавалось сделать...
Однажды они зашли к батюшке в дом после богослужения. Он спросил: "Чем обязан?" Один из братьев стукнул его плеткой со всего размаха. Плетка была с нашитыми гирьками на конце. Отец Порфирии зажмурился от боли: "Понимаю, зачем Вы пришли". Тогда последовал вопрос, совершенно безумный: - Почему ты в проповеди сказал, что всякая власть от Бога?
– Я сказал так, потому что об этом говорит Священное Писание.
– Отрекись от своих слов.
– Да как же я отрекусь, когда так говорит Писание?
– Ну, тогда мы тебя расстреляем.
– Ваша воля, - ответил о.Порфирий.
Они стали бить его, измываться, дергать за бороду, вырывали волосы, потом вывели за околицу и опять били. Сняли рясу бросили ее на лошадь, как попону, сняли крест, одели тоже на лошадь. В конце концов расстреляли мученика и бросили истекающего кровью.
Суд Божий не замедлил совершиться над этими подонками. Не успели они отъехать несколько сот метров, как нарвались на банду "зеленых". "Зеленые" "красных" не любили, и расстреляли убийц на месте...
Молитвами новомучеников даруй, Господи, и нам истинное благочестие и спасение!

По материалам "Троицкой православной газеты" №25,
апрель 1995г., г. Троицк.
......................
 

Блаженны милостивые

Протоиерей Николай Бежаницкий

О дедушке я знала только то, что он был очень добр, мягок характером, любил свою семью и был искренно верующим священником. Дом был гостеприимным. Живой и энергичный характер бабушки дополнял мягкость и терпимость дедушки.
Бабушка была ярой поборницей женской самостоятельности и хотела, чтобы ее дочери получили то, чего не смогла получить она, - высшее образование и материальную независимость. И тетя Зина, и мама - очень любившие своих родителей - унаследовали от них и их доброту, и свободомыслие, и любовь к людям. Желанием и старанием родителей, обе получили высшее образование: тетя Зина - педагогическое, окончив в Петербурге Бестужевские курсы, а мама медицинское, окончив в 1913 году медицинский факультет Тартуского Университета. Обе прожили совершенно независимо свою жизнь, максимально npименив полученные знания и свое душевное богатство на служение людям. Сейчас, в материалистический век, эти слова кажутся анахронизмом. Подавляющее большинство думает только о себе и своем заработке, хорошо, если заботятся о собственных детях.
Но, к счастью, в разные времена мироощущение людей не одинаково. И в конце XIX, и в начале XX века думающие и чувствующие люди рвались служить человеку, приносить пользу, забывая о себе и ощущая чужое страданье острее и больше, чем свое.
Мне было 8 лет, когда в конце 19-го года - шедшее десять месяцев через всю вздыбленную Россию - до нас в Кисловодске добралось страшное письмо тети Зины, сообщавшее о гибели дедушки. Он был среди граждан города, взятых, как заложники, и расстрелянных 14 января 1919 года отступавшими красными. Это называлось - оправданный террор!
Благодаря милой и доброй Марте Германовне Клемент и милому моему сердцу троюродному племяннику - Александру Дормидонтову, снабжавшему меня материалами о дедушке, - я знаю теперь о Николае Степановиче Бежаницком гораздо больше.
Я пользуюсь этим фактическим материалом.
В Рижских Епархиальных Ведомостях № 17 от 1 сентября 1892 г. помещен некролог о моем прадедушке:
"Священник Стефан Ананьевич Бежаницкий. 21 июля, после продолжительной и тяжкой болезни, скончался один из старейших иереев Рижской Епархии священник Стефан Ананьевич Бежаницкий. Почивший пастырь церкви, по окончании курса в Псковской Духовной Семинарии, в 1846 году рукоположен был в священника в Оллустферской церкви и затем последовательно проходил свое служение в Нейенгофской Покровской церкви, в Зонтагской Висильевской, в Кастолецкой, Геймадрской, Тугаланской и Михаэльской. Во всех местах своего служения он был не только ревностным проповедником веры православной, но заботился о просвещении и даже о материальных нуждах прихожан.
(Далее идет перечисление благодарностей: за упорядочение приходской школы, за попечение о бедных, говорится о том, что почивший был депутатом при принятии документов и денежных сумм по Аренсбургскому благочинию, членом строительного комитета (по постройке церковных зданий), депутатом и увещевателем по делам церковным, сотрудником журнала "Учитель благочестия").
Погребение почившего состоялось в воскресение 26 июля. После литургии, совершенной соборне семью иереями при пении местного церковного хора, вышли на отпевание десять священников, из которых пятеро были сыновья покойного и два зятя его. Перед отпеванием Мурровский священник П.Нездачин говорил проповедь. (...) Перед самым прощанием весьма прочувствованную речь произнес священник о.Васильков...
Народу, как на литургии, так и на отпевании, было множество; прощание прихожан со своим бывшим духовным отцом продолжалось около часу; было немало лиц и из соседних приходов. Гроб вынесли на руках из церкви священники-сыновья почившего, затем, обойдя вокруг церкви, передали его прихожанам. На двухверстном пути между церковью и кладбищем совершено несколько литий.
Покойный умер на 71 году жизни. Прими, Боже, дух его с миром".
У Стефана Ананьевича было три дочери - Анна Знаменская, Вера Лузик и Агния Муравейская. И пять сыновей - Виктор, Владимир, Александр, Николай и Василий.
Когда-то у нас была фотография, на которой были все пять братьев-священников. В 40-ом году мама носила ее с собой в портфеле и, улыбаясь, показывала, говоря: "Мое социальное происхождение".
Николай Степанович Бежаницкий родился 14 декабря 1859 года. Окончил Рижскую Духовную Семинарию. Мне запомнился рассказ о том, как ездили во время зимних каникул домой и на ученье - тулуп был один! В нем один из братьев сидел в санях, а второй налегке бежал рядом. Потом менялись. И так до Риги!!
Женился 16 января 1883 года на дочери священника Иоанна Казаринова - Марии Ивановне Казариновой (родившейся в Ярославле 3 октября 1860 года). Она рано потеряла мать и воспитывала своего маленького брата. Бабушка рассказывала мне, что дедушка просил о.Иоанна выдать дочь замуж за него, не видев даже дочь. Мужчины сразу подружились, а молодые, увидев наконец друг друга, - понравились друг другу.
В короткий период до свадьбы было устроено катанье на санях. Из-за сугробов как-то не заметили откоса, и сани стали скользить вниз. Дедушка удержал, подставив свое колено, и лошадь вытянула сани на дорогу. С тех пор ему нельзя было становиться на колени - соскакивала коленная чашечка. В алтаре, искренно переживая богослужение, он забывал об этом, опускало на колени - и не мог встать. Церковный сторож всегда сторожил своего батюшку и помогал подняться.
Был священником в Перновском уезде, затем в Выру, в Вильянди и в Тарту - настоятелем Георгиевской церкви.
В 1932 году в Эстонии был издан сборник под названием "Красные годы" (Punased Aastad), содержащий воспоминания, документы о событиях 1905 года в Эстонии. Материалы опубликованы профессором Тартуского Университета, историком Хансом Круусом После 40-го года он был ректором университета. 46-м - президентом Академии Наук Эстонской ССР.
Март Таевере рассказывает:
"От чего зависело народное доверие и симпатия населения к местному священнику Николаю Бежаницкому, которого, как мученика, в 1919 году, 14 января в Тарту убили большевики - об этом маленький пример из времени полковника Маркова. В Олустверской волости были взяты четыре бунтовщика: молодой учитель русской начальной школы Александр Янсон, Яан Виллемс, Вяльяотса Ханс и кто-то из той же округи, имя которого я совершенно забыл. Последние три были лютеране. Их привезли в Вильянди. Для них была вырыта могила. Так как наступила ночь, то расстрел был отложен до утра. Адъютант полковника Маркова, неизвестно почему, сам от себя, просил священника Н.Бежаницкого и пастора немецкого прихода Миквица прийти причастить приговоренных к смерти. Старый отец Бежаницкий пешком пришел к заключенным, утешал их и плакал с ними несколько часов. А пастор Миквиц отказался, сказав, что бунтовщики должны нести заслуженное наказание (...). Священник Бежаницкий не только причастил приговоренного, но посреди ночи пошел и разбудил полковника Маркова, чтобы заступиться за заключенных. Полковник очень удивился, что духовное лицо вызвано причащать бунтовщиков, так как по закону таких людей расстреливают без этой милости. В результате смертный приговор изменили и обещали начать расследование.
Было приблизительно 4 часа утра, когда священник Бежаницкий пришел ко мне в квартиру. Он танцевал, плакал и смеялся - я думал, что он сошел с ума. Он сказал, что это был самый счастливый день в его жизни - он спас от смерти четырех невинных заключенных. Я понял его состояние.
Его популярность росла в глазах людей, потому что он действительно не делал разницы - был ли пострадавший лютеранин или православный, эстонец или все равно какой национальности.
Первый большой расстрел был для жителей Вильянди полной неожиданностью. Знали, что идут массовые аресты, но такого разрешения вопроса никто не ожидал, так как ни бунта, ни открытых выступлений в Вильянди ведь не было. Уже пост фактум узнали, что утром 9-го января на поле Вильяндиской мызы были расстреляны Сиверсом 13 человек. Так и осталось неизвестным - кто и за какую вину был убит. Велика была тревога в городе. Только священник Бежаницкий был себе верен - он пытался встретиться с Сиверсом. Но, несмотря на то, что он объехал на извозчике все гостиницы города и все семьи немецкого происхождения, - он Сиверса не нашел. "Герой" как сквозь землю провалился. Только после 11 января, когда были расстреляны еще 40 человек, стало известно, что Сиверс скрывался в Парковой гостинице и угрожал смертью тому, кто выдаст Бежаницкому его местонахождение. ...За расстрелами последовало избиение розгами, сразу в трех местах: во дворе тюрьмы, во дворе корчмы и в городской школе!
...Крик раздавался по всему городу. ...Скрывавшийся в моей квартире Иохан Сапас - впоследствии адвокат в Таллине - очень волновался, "слыша крики и видя разгуливавшего во дворе городового. Сапас был учителем тухаланской школы. Держал когда-то речь в клубе против помещиков. В сочельник хотели его арестовать. Конные стражники окружили дом. В это время он был в бане. Едва одевшись, он бежал. Пустился прямиком на Вильянди - 25 верст! Ночью достиг моей двери. Около месяца жил у меня. Священник Бежаницкий жил на втором этаже. Оттуда получал Сапас еду и, от дочери Бежаницкого, книги для чтения. Она была петербургская курсистка (теперь инспектор таллинской русской гимназии). Так как в городе Сапасу было опасно оставаться - переодели его дамой и Суйслепский священник Энтсон отвез его к себе в деревню. Когда страшные времена прошли, священник Бежаницкий устроил так в местной полиции, что Сапас смог вернуться обратно в Тухаланде. Бежаницкий объяснил, что Сапас с его разрешения ездил во Псков лечить свои глаза.
...Вообще надо сказать, что русское духовенство (исключая В.Инка) и некоторые лютеранские пасторы из эстонцев - как, например, В. Реймани и Г. Розенберг оказывали хорошее, смягчающее влияние в дни репрессий карательного отряда.
Этим и объясняется, что от округа Вильянди Рига послала на выборы первой русской Думы (в качестве выборщиков) - священника Бежаницкого и пастора Реймана".
Есть материал о прот. Н.Бежаницком в книге Мари Раамот "Мои воспоминания" (изд. "Лоодус", Тарту, 1937).
"...Тюрьма в Вильянди была полна народу. Там были сельские жители, учителя и горожане. В той камере, где были Раамот и Лиганд, были и еще интеллигентные люди - всего 13 человек. Первым вывели из камеры молодого учителя министерской школы М.Кельдера. Он спасся от смерти благодаря заступничеству пастора Реймана.
До прибытия в Вильянди Раамота навестил священник Бежаницкий, свободомыслящий, достойный и уважаемый священник в Вильянди. Его убили большевики в подвале Кредитной кассы вместе с епископом Платоном. Дочери священника, две петербургские студентки, также свободомыслящие девушки, посылали заключенным книги и цветы.
Этой семье я очень многим обязана. Высшие чиновники в Вильянди, русские, были между собой хорошо знакомы и могли помочь, если захотят. В доме Бежаницкого я с ними познакомилась, что мне очень пригодилось.
... Доставала для мужчин книги для чтения, среди них все номера журнала "Былое"... Дочери священника тоже доставали такие же книги. В апреле у меня со старым священником было серьезное совещание. В результате было решено, какие я должна предпринимать шаги к освобождению мужа. Священник написал в Ригу епископу Агафангелу, описывая печальную судьбу моего мужа. Через некоторое время я сама поехала в Ригу.
...Попала к епископу во время его обычного приема. Рассказала, кто я, откуда приехала и почему. Епископ задумался, а потом сказал, что он об этом несчастье слышал, просил немного подождать. Скоро он вернулся с довольным выражением лица и письмом Бежаницкого в руке. ... Вернулась в Вильянди. Первый визит был к священнику. "Ну как? Расскажите все!" Рассказала ему точно все обстоятельства. Этот милый человек сиял от радости, что его советы дали такие обнадеживающие результаты. Через него я смогла информировать и своего мужа. Он даже сумел сделать так, что тайно отнес мое письмо Раамоту". Энергичная и смелая Мари Раамот на многих страницах описала свои хлопоты о спасении мужа. Я выбрала и перевела только некоторые отрывки, касающиеся дедушки. Его письмо к епископу очень помогло. Благодаря заступничеству епископа - и губернтатор принялся помогать. Дело Раамота пошло на обсуждение Рижского окружного суда. Там заочно его освободили. По маминым рассказам, дедушка тоже ездил в Ригу просить о прекращении карательных мер. C 1907 года дедушка был настоятелем Георгиевской церкви в Тарту. Приход был эстонский. Мама училась в университете. Время было неспокойное - все принималось близко к сердцу. Студентов было очень много. Дедушку звали "студенческий батюшка" - он охотно и бесплатно венчал студенческие пары, даже когда, по всей вероятности, у невесты в скором времени должны были начаться роды. Другие священники читали мораль, не хотели венчать.
В газете "Ревельское слово" от 20 января 1919 года (т.е. через шесть дней после расстрела дедушки) -была напечатана статья кн.С.Мансырева - "Н.С.Бежаницкий". Статья написана с чрезмерным пафосом, что неприятно, но подтверждает рассказ мамы о дедушке и Сиверсе и спасении 8 человек. Приведу ее в выдержках:
"...Еще одним хорошим, добрым человеком стало меньше: в числе зверски убитых в Юрьеве при сдаче его большевиками - мы находим имя протоиерея Николая Степановича Бежаницкого. ...
Он, бывший всю жизнь олицетворением любви и благодушия, он, положивший все силы свои на служение обездоленным и нищим, он, не покладая рук работавший в пользу просвещения, он, не обидевший никогда и никого, для всякого проступка находивший извинение, для всякого порока снисхождение: чем он мог провиниться? (...)
Припоминается мне, близко и хорошо знавшему покойного, один эпизод из его жизни. Это было в 1906 году. В Феллине (Вильянди) был начальником карательной экспедиции капитан фон Сиверс. Им было схвачено по первому указанию полицейских чинов свыше 50 человек из городских жителей, с точки зрения полицейской - нежелательных. (...) Казнь назначена в тот же день. Случайно узнав об этом, отец Бежаницкий бросился к Сиверсу и буквально лежал у него в ногах, обнимая их с плачем и вымаливая прощение осужденным. Его не хотели слушать, толкали ногой, ему самому грозили арестом и даже расстрелом - а он все продолжал умолять о снисхождении. Наконец добился своего - восемь человек было помиловано, но остальных 44 отстоять не удалось. Их расстреляли, и до последней минуты их жизни добрый человек был вместе с ними: утешал и ободрял приговоренных.
На следующий день после казни знакомые увидели о.Николая Бежаницкого наполовину поседевшим".
В этой же газете заметка полкового врача о священнике о.Сергии Флоринском: "Среди ужасающих известий из Везенберга имеется сообщение, что там расстрелян священник о.Сергий Флоринский... ...Как еврей, не могу не отметить той любви, которой он, добрый, отзывчивый, заслуженно пользовался у всех солдат и сослуживцев, без различия национальностей".
Я видела таллинскую газету от 4 января 1924 г., посвященную пятилетию гибели епископа Платона. Он был очень значительный человек - умный и образованный. В этой же газете был рассказ о дедушке, как он помогал с отъездом какой-то очень нуждавшейся многодетной семье и не только доставал им билеты, но и на вокзал пришел проводить, чтобы убедиться, что все благополучно. Рассказ назывался "Добрый батюшка".
Отец Николай Бежаницкий был убит вместе со священником Михаилом Блейве и епископом Платоном Ревельским.
Оба священника похоронены в Тарту, в Успенском соборе: о. Николай Бежаницкий в правом - Никольском - приделе, о. Михаил Блейве - в левом. Обе могилы оформлены одинаково: на стене мемориальная доска, на полу черная мраморная плита с позолоченным крестом.
Долгие годы каждое 14-ое января - после литургии в Успенском соборе - служилась торжественная панихида по погибшим. На середине храма стояли священники всех православных приходов города. Все они шли в крестном ходе, с хором, иконами и хоругвями - по направлению к подвалу Кредитной кассы. За церковной оградой к крестному ходу присоединялись представители еврейской общины и большое количество народа. На стене Кредитной кассы была мемориальная доска с именами погубленных, а в самом погребе часовня, сооруженная в 29 году.
Служилась короткая лития и пелась "Вечная память".
В 40-м году часовня была разрушена, доска снята, ни одним словом больше не вспоминались убитые. В Успенском соборе на мемориальных досках была выскоблена строчка - "мученически убиенный".

Т. Милютина
..........................
 

Кровавая расправа

Иеромонах Павлин Шмаковского Свято-Троицкого Уссурийского монастыря

В сонме страдальцев за Христа XX века находится и о.Павлин, иеромонах Шмаковского Свято-Троицкого Уссурийского монастыря. Вот, что рассказывает о его мученической кончине протоиерей Аристарх Пономарев в журнале "Вера и жизнь" за 1925 год:
"Оставшись за старшего в опустелой обители, о.Павлин стал готовиться "к встрече" красноармейцев.
Один за другим стали входить в монастырские врата со штыками наперевес красноармейцы. Молодые, порочные лица с блуждающими взорами, со сквернословием и с дымящимися папиросами в зубах... Странную картину представляли красные в святой и чтимой обители. Божественные лики в святом храме, куда ворвались десятка два "товарищей", спокойно взирали на бушующую стихию страстей человеческих. "Денег, денег, золота!", - вот что говорили воспаленные, бегающие глаза этих пришельцев.
– Товарищи, там монах есть, он знает, где спрятаны деньги! - среди общего гама прокричал кто-то.
– Позвать водолаза чернохвостого! - заревело несколько глоток.
Монах был в храме и коленопреклоненно молился перед планицею Божией Матери. Каким контрастом выделялась эта могучая по физическому складу, но смиренная по своему духовному укладу фигура инока среди тщедушных, безусых подростков-красноармецев.
– Да вот он, - гремел тот же дьявольски-неугомонный голос.
Схватив спокойного и величавого в своем священном одеянии души и тела о.Павлина, молодые люди со штыками, направленными в грудь, стали забрасывать его вопросами: "Где спрятана монастырская казна, где золотая утварь, где казначей?.." Немного отстранив от себя безумцев, о. Павлин, истово перекрестясь перед святою иконою Богоматери, спокойно сказал:
– Не устрашайте вы меня вашими штыками, а лучше опустите их. Я сам ходил в рукопашный бой с врагами Родины моей, а потому вы меня не устрашите. По чистой совести скажу вам, что богатств мы не имели, кроме того, что перед вашими глазами.
Посыпались удары прикладами и шомполами. Несколько штыков устремилось в ноги о.Павлина. Скоро из голенищ сапожных полилась алая кровь. На момент товарищи отскочили от истекающего кровью мученика.
Потом снова, как бы собравшись с силами и не теряя надежды на "признание", несколько красноармейцев подхватили о.Павлина подмышки и повели из церкви. Красными стопами запечатлевая свое последнее исхождение из храма, о.Павлин был выведен на двор. Его обступила толпа красноармейцев и каких-то людей, прибывших для дележа "народного достояния". При виде страдальца многие не удержались от слез, но нашлись и такие, что осыпали его потоком бранных слов и проклятий. Но, вот, толпа поспешно расступилась.
– Товарищу комиссару дорогу.
Бледный, со сверкающим зловещим взором, нарядный брюнет, быстро подойдя к о.Павлину и выхватив из болтающихся ножен саблю, нанес блеснувшим лезвием удар по лицу изнемогавшего о.Павлина. Но дивно: этот удар по лицу, рассекший почти на две половины между глазами лоб страдальца, на миг собрал все силы угасающего богатыря духа и, к удивлению, граничащему с ужасом, замершей в молчании толпы, о.Павлин не упал, а только тверже став на проколотых ногах, как бы ожидал нового удара. Комиссар поспешно скрылся в толпе...
Не дождавшись нового удара, о.Павлин двинулся куда-то. Залившая его лицо липкая кровь, смешавшись с пылью, моментально запеклась и образовала темно-коричневую маску. Отец Павлин упал. Стон и непонятные звуки, вылетавшие из проколотой груди, свидетельствовали о боли и мучениях о.Павлина
Какой-то солдатик, сжалившись над несчастным, вонзил ему в сердце штык. И верный воин предал дух свой Царю-Христу..."
Цит. по книге "Русские православные пастыри (XIX- нач. XX вв.)",
Харбин, 1942.
............................
Послушание святой обители

Соловецкие мученики

А вот еще одно свидетельство о верном пастыре Церкви Православной, твердом борце за правду Христову в журнале "Вера и жизнь" за 1925 год:
"Из Владивостока в Харбин с большими трудностями пришло письмо одного священника-тихоновца - о.Александра, с характерным описанием подробностей тех ужасных страданий, какие приходится переживать православному духовенству в Приморье. Сам о.Александр именует себя второузником и соловецким ссыльным. Оказывается, первый раз ему довелось отбыть годичное тюремное заключение в самом г.Владивостоке. После освобождения недолго пришлось пользоваться свободой: тюремное заключение в Приморье сменилось ссылкой в далекие Соловки. Только вера могла спасать таких стойких людей и заставить писать такими огненными словами, какими пишет этот, милостию Божией, иерей святой Православной Церкви. Прощаясь перед ссылкой со своей семьей и друзьями, он говорит:
"Дорогие друзья о Господе, помилуйте меня многогрешного, простите все мои согрешения и не делайте мне препятствия насладиться во святой земле полнотою радости и молитвенных трудов, где я, многогрешный, лобызая святую землю, вспомню всех вас. Я знаю, я уже готов к искушениям, но верую, что сила Божия поможет мне в борьбе. Картина разрушения не смутит меня и не отторгнет приливов радости. Пусть я буду сидеть под замком, но никто не отнимет у меня мыслей, что я сижу в месте, где в течение веков пребывали преподобные соловецкие угодники, и буду ощущать их явление, их одобрение. Радость моя усугубляется еще и тем, что я буду там и телесно не одинок, там святители: архиепископ Евгений, епископ Софроний; там друзья мои: протоиерей о.Павел Диев, протодиакон Петр Попов, - друзья-соузники, исповедники истинного спасительного Православия, столпы и хранители его, вернейшие соратники во Христе Первосвятителя Патриарха Тихона. Я знаю, что они с любовью примут меня, а я, как наименьший, буду наслаждаться в служении им."
Вот что рассказывает о положении духовенства в лагерях в своей книге "Соловки" генерал-майор И.М.Зайцев, сам испытавший всю тяжесть соловецкой каторги и с величайшим трудом бежавший оттуда:
"Для духовенства на Соловках нет никакого исключения. Духовенство отбывает принудительные работы на общих со всеми основаниях. Здесь следует отметить одно знаменательное явление, весьма яркое на фоне соловецкой жизни.
Во время разводов никто из духовных никогда не заявлял протеста против назначения на ту или иную работу; никто никогда не обращался с просьбой о назначении на легкую работу; никто никогда не жаловался на мнимую болезнь, а всегда все шли, молча и христиански покорно, туда, куда их назначали.
Если в последние годы моего пребывания на Соловках духовенство заняло, как бы, привилегированное положение по отбытию принудительных работ, то это не ради его самого, или их сана, а потому, что духовенство оказалось самым честным, аккуратным, добросовестным и исполнительным из всех других заключенных соловчан.
Как ни тяжело было соловецкой администрации из чекистов признаться, что те, кого они презрительно называли "дармоедами", "обманщиками", "эксплоататорами" народа и пр., оказались самыми безупречными людьми, но делать было нечего, - сама жизнь принудила администрацию к этому.
Дело в том, что на Соловках, на каждой командировке есть должность каптера (каптенармуса), на обязанности которого лежит прием, хранение и выдача пищевых продуктов. Работа, по сравнению с другими, весьма легкая; кроме того, каптер всегда будет сыт, а изыскание пропитания к скудной казенной пище составляет главную заботу всех соловчан. Вот почему вначале администрация назначала каптерами своих чекистов из бывших сексотов ГПУ. Но что же оказалось на практике? В большинстве случаев, через три-четыре месяца у нового каптера обнаруживалась растрата.
Пробовали назначать других, - результат получался тот же. Тогда решили применить для этой работы духовенство. И все пошло по-хорошему: никогда не получалось никаких недочетов; продукты отпускались всегда аккуратно; нет обвешивания, обсчетов, замены и пр. Все заключенные оставались довольными работой каптеров из духовенства.
После первых опытов всех каптеров назначили из духовенства, притом из старших. Так, епископ Глеб был каптером на Петр-озере, епископ Василий - на лесозаготовках и т.д.
В общем обзоре соловецкой каторги было уже указано, что при разгроме соловецкой обители карательным отрядом ГПУ часть престарелых монахов отказалась с мужественной стойкостью покинуть святую обитель, заявив чекистам, что они, иноки, потрудились обители десятки лет, некоторые сверх полустолетия (отец Григорий) и их последнее желание - сложить свои кости здесь же, на Соловках, и, если их присутствие нежелательно, то они умоляют расстрелять их на Кремлевском кладбище.
Из опасений огласки, а отсюда нежелательного шума, чекисты не применили к ним насилия, ГПУ, считая престарелых иноков безвредными, разрешило им доживать свои последние дни там же, на Соловках, но с непременным условием, что они встанут на работу наравне с заключенными. Они радостно согласились. Обращает на себя внимание крайне интересное явление, которое довольно симптоматично с точки зрения истинно верующих христиан в смысле Божественного предопределения.
Из многих тысяч, вернее, десятков тысяч заключенных, отбывающих принудительные работы, при беспристрастной оценке труда, надлежит признать, что самыми точными, аккуратными и добросовестными проявляют себя престарелые иноки, которые выполняют всегда с аккуратностью все, что поручает каждому из них УСЛОН. В их работе явно отражается любовь и интерес к делу, как будто они выполняют каждую работу для себя лично. И на самом деле, они определяют свой труд по-своему, по-монашески: иноки говорят, что они работают не на ГПУ, а по-прежнему состоят в "послушании" у святой обители. Они глубоко верят, что грядет время, когда святая обитель воскреснет и засияет ярким блеском лучезарной Христовой красоты.
Наиболее одухотворенный из них - отец Григорий, престарелый монах, 81 года, проявляющий пророческое предвидение, npорочествуя говорит:
"Святая обитель, по предопределению Божественного Промысла, послужила Голгофой страданий русского народа. Земли обители пропитаны слезами и орошены кровью невинных людей На землях обители погребено многое множество соловецких узников; многие из них прияли славную смерть мучеников за веру Христову.
Наша глубокая вера в том, - говорит отец Григорий, - что Всемогущий Господь, допустивший, чтобы наша обитель превратилась в арену духовной борьбы между последователями Божественного Христа и клевретами антихристовой сатанинской власти предопределил, что свет победит тьму...
После низвержения в России слуг вельзевула наша святая обитель послужит памятником духовной победы Христа над темными силами ада. Как ныне соловецкий маяк освещает путь мореплавателям, так в последующие века наша святая обитель, озаренная победным Божественным Светом Христа, будет путеводным маяком в истории Православной России..."

Цит. по кн. "Русские православные пастыри (XIX - нач. XX вв.)",
Харбин, 1942.
......................

Нам не дадут спокойно умереть

Священник Михаил Глаголев

"На лесной дороге (в Соловках), - рассказывает Б.Солоневич, - засыпанной снегом, сияющим под яркими лучами морозного солнца, я обогнал тяжело идущего с палкой старика.
– Здравствуйте, товарищ Солоневич, - остановил, он меня. - Разве не узнали?
Я вгляделся в бледное, изборожденное морщинами усталости и забот лицо старика и ответил:
– Стыдно признаться, но право, не узнаю. Уж не обижайтесь. Как будто, где-то встречались.
– Ну, что там! Я понимаю... С вашими-то глазами! Да и я, верно, изменился - родные и то не узнали бы. Помните, как в Петербурге, на этапе, с ворами дрались из-за моего мешка?
Я сразу вспомнил забитый людьми двор ленинградской тюрьмы, драки и грабежи, короткую свалку из-за мешка священника..."
Этот священник был о.Михаил Глаголев, которого вместе с Солоневичем отправляли в ссылку на Соловки. Его Солоневич спас от грабежа и побоев арестантов, воров-беспризорников, с большим риском и опасностью для собственной жизни. И вот судьба свела их снова уже на Соловках.
"Мы разговорились, - пишет Солоневич. - Теперь старик, как инвалид, служил сторожем на кирпичном заводе.
– Там, где честность нужна, туда нас и ставят - больше сторожами да кладовщиками, - объяснил мой спутник. - На работах с нас прок-то невелик. Сил-то у нас немного. Вот и ставят на такие посты...
– А много священников сейчас на острове?
– Да, как сказать... Да и слова-то такого нет теперь. "Служители культа" называемся... Да, много. Митрополит, вот, Иларион, архиепископов несколько, архиереи... Православных священников, в общем, что-то больше двухсот человек.
– Прижали вас, о.Михаил, что и говорить!
Старик опять усмехнулся своей кроткой улыбкой:
– Да что ж... Оно дело-то и понятное. Слова не скажешь. Враги... Они, большевики, не столько оружия боятся, как веры, да идеи. А как же настоящий священник не будет их врагом? Вот, смешно сказать, а нас, стариков, сильно они боятся. Как это кто-то хорошо сказал: самое взрывчатое вещество в мире - это мысль и вера. Так оно и выходит. А нельзя заглушить плевелами - так сюда, вот, и шлют.
– Скажите, батюшка, если Вам не тяжело, вот, Вы сами сюда за что попали?
– Почему же? Я расскажу. Дело у меня любопытное. Пострадал, так сказать, за свое красноречие. Хотя, с другой стороны, так или иначе - все равно посадили бы.
Я в Москве священствовал. На Замоскворечьи. Ну, вот, как-то сообщили мне, что в театре диспут открывается на религиозную тему - тогда еще свободнее было. Да что "сам" наркомпрос Луначарский выступать будет. Прихожане - а хороший у меня приход был - и стали просить: пойдите, да пойдите. За души, мол, молодежи бороться нужно. А то скажут, что уклоняются, - сказать-мол нечего, сдаются...
Не хотелось, помню, мне идти, чувствовал, что ничего доброго из этого выйти не может. Но, ведь, и то верно - долг то свой выполнить нужно... Словом, пошел я. Народу набилось видимо-невидимо, словно в церкви на Пасху. Яблоку, как говорится, упасть негде. Ну, Луначарский, конечно, рвет и мечет против религии и Бога. Доводы его, конечно, старые, затрепанные.
Вот, помню, о душе он заговорил:
"Все это - чепуха и детские сказки, - кричит с трибуны. - Все это выдумано буржуазией для околпачивания трудящихся масс. Все эти глупые разговоры о душе - остатки веры дикарей. Ни одна точная наука не подтверждает существования души. Смешно в наш век радио и электричества верить в то, что не найдено и не может быть доказано. Только материалистическое миропонимание правильно. А разговоры о духе, о душе - бред дураков..."
Ну, и так далее. Сами, вероятно, слышали, как они по заученным шаблонам твердят. Взорвало меня. Каюсь, что тут греха таить... Выступил я в прениях и сказал, этак, по-стариковски:
"Позвольте мне, друзья мои, - говорю, - рассказать вам мой недавний сон. Снился мне наш глубокоуважаемый комиссар, Анатолий Васильевич Луначарский, которого я, избави Бог, ничем не хочу обидеть в своем рассказе. Знаю его, как умнейшего человека и никогда в этих его замечательных качествах у меня не было ни тени сомнений...
Ну-с, так вот, приснилось мне это, что наш дорогой Анатолий Васильевич умер..."
Сказал я это и, помню, вот, как сейчас, тишина стала, как в церкви. А я, этак, не торопясь, и продолжаю:
"Ведь, говорю, этакое горе-то присниться может, скажите на милость...
Ну, хорошо. А завещал-то наш Анатолий Васильевич свое тело анатомическому театру - все равно ведь, материя-то у всех одна, так пусть, мол, на моем мертвом теле поучаются советские студенты...
Так вот, положили, значит, бренные останки того, чем был когда-то наш дорогой Анатолий Васильевич, на анатомический стол и стали резать, да на кусочки расчленять.
Долго ли молодым, да любознательным рукам разрезать тело. Да опять же не каждый день ведь комиссар попадается... Ну-с, скоро все на составные части разделили. И желудок нашли, и сердце, и язык, и мозг. А вот души-то и ума искали, да так и не нашли... Ведь этакая коллизия вышла!..
Ну, пусть, в мертвом теле души-то уже нет, но, кажись, ум-то, ум можно было найти! Ведь, всем ясно было, что наш дорогой покойник, царство ему... гм... гм... небесное, очень, очень умный был. Да как ни искали, а ума-то никак найти и не могли. Вот и говори после этого про ум... Такой конфуз вышел, что и не рассказать! Прямо в поту весь проснулся... Вот, прости Господи, какие сны-то глупые бывают"
Я невольно рассмеялся, - говорит Солоневич, - от всего сердца. Очень уж тонко, ядовито и комично поддел старик Луначарского.
– Вот так-то и весь зал, - с веселым огоньком в усталых глазах сказал священник.- Минуты две хохот стоял. Очень это не понравилось Луначарскому. Словом, не вышло посрамления религии, как он рассчитывал. Ну, а дальше, что и рассказывать... Дня через два ночью - чекисты с ордером: пожалуйте... А теперь, вот видите, век свой сторожем доживаю.
– Почему доживаете?
– Да разве нам, старикам, отсюда живым выйти? Среди этих ужасов год за десять может считаться... Да потом - разве дадут нам спокойно умереть?
Старик оказался прав. Ему не суждено было ни уехать из Соловков, ни спокойно умереть на руках у друзей. Осенью 1929 его расстреляли".

Б. Солоневич "Молодежь и ГПУ". Цит. по кн. "Русские православные пастыри (XIX-нач. XX вв.),
Харбин, 1942.
.....................

Мир дому сему

Схимонах Ново-Афонского монастыря

Кого только нет в числе моих товарищей по камере! Старики и подростки, крестьяне и рабочие, несколько студентов, седой профессор, несколько истощенных интеллигентных лиц, люди с военной выправкой, кучка шумных беспризорников, для которых тюрьма и улица - их привычное местопребывание... И всех нас спаяло положение узника советской тюрьмы, звание "классового врага и социальноопасного элемента" и трагическая перспектива многих лет каторжного труда в концентрационных лагерях.
Постепенно шум стал стихать Каждый как-то нашел себе место, и вскрики и ругань все реже перекатывались над серой массой лежащих людей. Сон - единственная радость узника - стал понемногу овладевать голодными и изнуренными людьми. Поудобнее приладив в виде подушки, свою спинную сумку и накрывшись курткой, я стал дремать, когда внезапно в тишине коридора раздались шаги нескольких людей. Еще десяток секунд и шаги остановились у дверей нашей камеры. С противным лязгом звякнул замок и двое надзирателей ввели в двери высокого человека с длинной седой бородой.
Стариц этот ступал как-то неуверенно, и было странно видеть, как наши, обычно грубые, сторожа бережно поддерживали его под руки. в полумраке камеры, освещенной только одной тусклой лампочкой в потолке, можно было с трудом различить бледное лицо старика, обращенное прямо вперед, словно он не смотрел на лежавших перед ним людей.
– Эй, кто у вас тут староста? - спросил один из надзирателей. Я вышел вперед.
– На вот, принимай-ка старика. - В грубом, резком голосе надзирателя слышалась какая-то странная сдержанность, словно он чувствовал себя неловко. - Устрой его тута как-нибудь получше... Ежели что нужно будет - позови кого из наших... Для какого кого случая...
Он запнулся и, просовывая мою руку под руку старика, сурово, как бы стыдясь мягких ноток голоса, добавил:
– Ну, держи, чего там...
Я удивленно взял протянутую руку, и старик тяжело оперся на нее. Опять звякнул замок камеры, и мы остались одни с новым товарищем по несчастью. Затем старик медленно повернул голову ко мне, и только тогда я увидел, что он слеп. По неуверенным движениям старика и, вероятно, по направлению моего взгляда и выражению лица и все остальные заключенные заметили это, и гудевшая тихим разговором камера как-то сразу замолкла. Несколько секунд все молчали. Потом старик медленно поклонился в пояс и тихо, но внятно сказал:
– Мир дому сему...
Это старинное полуцерковное приветствие, обращенное к нам, узникам, оторванным от настоящего дома и семьи, показалось настолько странным, что никто не нашелся сразу, что ответить. Всем нам казалось, что появление этого старика - какой-то сон.
Что-то непередаваемо благостное было в выражении его спокойного, обрамленного седой бородой лица, и мне в первые секунды показалось, что передо мной какой-то угодник Божий, каких когда-то мальчиком я видел на старинных иконах. И теперь, казалось, что этот угодник чудом перенесен в нашу камеру, и что наша тоскливая тюремная жизнь прорезана каким-то лучом сказочной легенды... Но эти несколько секунд растерянности прошли. Живой старик тяжело опирался на мою руку и молчал. Жизнь требовала своего.
– Спасибо, дедушка, - несколько опомнившись, невпопад отвечал я. - Пойдемте, я Вас как-нибудь устрою на ночь.
Осторожно проведя старика между лежавшими людьми, я привел его в свой угол. Там рядом со мной лежал и теперь сладко спал Петька-Шкет, молодой вор, паренек, никогда не знавший дома и семьи, отчаянная башка, драчун и хулиган, в вечерние часы рассказывавший мне всякие случаи из своей беспризорной жизни.
– Слушай, Петька, потеснись-ка малость! - толкнул я парнишку. - Тут вот, старика привели. Нужно место дать...
Заспанное лицо Петьки недовольно поморщилось. Не открывая глаз, он раздраженно выругался и заворочал:
– Пущай под парашей ложится... Я не обязан... Сосед сердито толкнул его кулаком в бок:
– Да ты посмотри, кого привели-то!
Петька приподнялся с явным намерением испустить поток ругательств, но слова замерли у него на языке. Он увидел перед собой высокую, величавую фигуру старика, и остатки сна мигом слетели с него. Он удивленно вытаращил глаза и выразительно свистнул:
– Ого-го-го! Вот это - да!
И, не прибавив больше ни слова, паренек молча свернул свой рваный пиджак и уступил место "товарищу". Я помог старику опуститься на щит и положить под голову маленькую котомку. Устроившись немного поудобнее, мой новый сосед перекрестился и неторопливо сказал:
– Ну, вот, Бог даст, и отдохну несколько деньков. А то два месяца, как везут и везут...
– А откуда Вас, дедушка, везут-то? - несмело спросил кто-то из лежавших.
– Да издалека, сынок, издалека. С Афона... С Нового Афона, святого монастыря Божьего...
– А за что это Вас?
– Не знаю, сынок. По правде сказать, сам не знаю, - спокойно и мягко ответил старик. - Мне не сказали. Прямо со скита взяли. Я там схимником, монахом в горах жил. Монастырь-то самый давно уже забрали, но меня вот пока не трогали... Разве ж я кому мешаю?
Старик говорил медленно, и к мягкому звуку его голоса с затаенным дыханием прислушивалась вся камера. Каким-то миром веяло от слов старика, хотя эти простые слова были полны трагического смысла. Но в его голосе чувствовалась какая-то примиренность с жизнью, какое-то глубокое душевное спокойствие, умиротворяюще действовавшее на всех нас, напряженных и озлобленных.
– А где это Вы, батюшка, глаза-то свои потеряли? - с живым сочувствием спросил какой-то маленький крестьянин.
– Эх, давно, сынок, давно дело было... После войны. Годочков этак с десять тому назад. Когда голод-то первый был - наказание за наши грехи... Да и то сказать, глаза-то у меня верно, уже некрепкие были. Много лет на Божием свете прожил. Уж и забыл точно... Кажись, как бы сто восемь или сто девять годов живу. Теперь Божиему свету уж только по памяти радуюсь. Ночь вечная перед глазами...
На бледном лице монаха под седыми усами появилась едва заметная грустная улыбка. Но глаза его смотрели по-прежнему в одну точку, немигающим мутным взглядом.
– Господи, Боже! - не выдержал кто-то. - Да за что ж Вас сюда послали?
– Да я уж говорил, сынок, что не знаю. Какой с меня вред? А вот все возят по тюрьмам разным. Три годочка какого-то лагеря назначили...
– Соловки, верно?
– Не знаю, сынок, и этого не знаю... Дал бы то Господь, чтобы туда послали. В молодые годы был я в этом святом месте. Видел все благолепие монастыря-то Соловецкого. У нас на Новом-то Афоне, - скалы дикие, юг, море синее... А там, на Соловках, тихо все, бедно. А монаху-то суровое да бедное - для души-то легче. Да... Думал я еще раз съездить туда пред смертью, да вот привел Господь... А теперь, вот, за решетками везут. Как зверя, али убийцу лютого. Ну, что ж. На все Божия воля. Без Его святой воли и волос с головы не упадет... Не ведают бо, что творят.
На несколько секунд воцарилась мертвая тишина. Для всех нас, столько слышавших про ужасы Соловецкого концлагеря, было ясно, что старику не выйти оттуда живым. Недаром Соловки, превращенные в самый суровый застенок красного террора, называли "островом пыток и смерти". Я сам, только что вырвавшись оттуда и направляясь в Сибирскую ссылку, знал лучше многих, что для старика заключение в Соловки - замаскированная смертная казнь.
Видимо, монах понял наше молчание.
– Да... В Соловки, значит, - медленно повторил он. - Ну, что же... Там и умереть легче будет. Благодать-то Божия незримо витает в святом месте. И злым людям не очернить святыни. Только бы, вот, доехать живым туда, а там... Это вам, молодым, смерть страшна. А нам, старикам, служителям Божиим... Мы, как с трудной дороги, домой возвращаемся, когда час последний пробьет. С чистой совестью, да с именем Божиим везде смерть легка...
Слова старика, сказанные с невыразимой простотой, произвели необычайное впечатление на всех нас, измученных, голодных, оторванных от дома и семьи, - у кого они были, видящих впереди тернистый путь советского заключения - бесконечные тюрьмы, каторжный труд и ссылки... Каждый из нас чувствовал себя невинным или не заслуживающим такого сурового наказания. И всех нас, людей с надломленной озлобленной душой, как-то смягчила и одновременно пристыдила картина этой величественной скорби и смирения... И фигура старика-монаха словно опять выросла в дверях тюрьмы и мягко сказала всем нам:
– Мир дому сему...
И, действительно, какой-то мир, какая-то светлая мягкая грусть стали заменять в душе озлобленность и боль. И все мы не могли оторвать глаз от лица слепого старика, и когда он, съев кусок черного хлеба и запив его водой, тяжело повернулся и стал на колени, в камере настала такая тишина, что, казалось, - никто не дышит.
В этом мертвенном молчании, обреченный на смерть, старик стал молиться. И все мы почувствовали, что не только между ним и Божиим миром нет преград в виде каменных стен и толстых железных решеток, но что эта молитва величавого страдальца приближает и нас к Престолу Всевышнего и облегчает у Его ног наше горе и нашу боль...
Я оглянулся... Десятки напряженных лиц с широко раскрытыми глазами, не отрываясь, смотрели на поднятую вверх голову старика с невидящими глазами, и всем чудилось, что он, этот слепой монах, видит там, наверху, то, что недоступно нам, жалким песчинкам мирового хаоса... И в необычайной тишине тюремной клетки простые, бесхитростные слова молитвы старика четко разносились по всем углам и, как мне казалось, вливались в раскрытое сердце каждого из нас...
Тусклая лампочка оставляла в полумраке ободранные стены нашей камеры, через окно на фоне темного переплета решеток виднелось синее летнее небо, и слабые лучи лунного света мягко серебрили голову коленопреклоненного монаха... Петька-Шкет, лихой жулик и бесшабашный вор, стоял у стены, опершись на одно колено, не замечая, что одна рука его так и осталась протянутой в воздухе и с напряженным, замершим лицом слушал слова молитвы старика.
И на его глазах, глазах юноши, выросшего без ласки матери и уюта дома, видевшего в жизни только брань, побои, тюрьмы и голод, затравленного, как дикий волчонок, - на его глазах стояли слезы, скатываясь по щекам... Но он не замечал этого. Для него, как и для остальных беспризорников, детей, раздавленных безжалостной колесницей социализма, это была первая молитва, которую они услышали в своей исковерканной жизни...

Б. Солоневич "Молодежь и ГПУ". Цит. по кн. "Русские православные пастыри (XIX-нач. XX вв.),
Харбин, 1942.
источник материала