Страницы жизни игумена Иоанна (Соколова)

Бурные события нашей мног страдальной истории, казалось бы, стерли с лица земли дух православного подвижничества, прервали традиции духовного руководства, искоренили Старчество. Опустынь, пышно процветавшая в конце прошлого века как духовный оазис, была разорена и разрушена, а ее насельники или приняли мученическую кончину, или начали долгий крестных путь скитаний, «испытали поругания и побои, а также узы и темницу..., терпя недостатки, скорби, озлобления; те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (Евр.II, 36-38).

Один из последних Оптинских Старцев игумен Иоанн, в миру – Иван Александрович Соколов родился в день Рождества Богородицы 8(21) сентября 1874 года. . В Оптину пустынь поступил, возможно, в 1890 году (в 16 лет?) и к моменту ее закрытия был в сане игумена. Дата ареста неизвестна, но в заключении, которое он отбывал в Забайкалье, он провел 18 лет; там он потерял все зубы, полностью лишился зрения, ему переломали почти все ребра.

Три года игумен Иоанн находился в заключении в специальной психиатрической больнице, где на нем испытывали разнообразные психотропные препараты. На допросах он обратил к вере во Христа нескольких своих палачей, в частности начальника московской Бутырской тюрьмы. Умер Старец Иоанн 5 июля 1958 года и был погребен в Москве на Армянском кладбище. Его могилка находится напротив абсиды Церкви – мраморный крест и под ним на фотографии лицо Батюшки Иоанна, излучающее теплый свет любви ко всем приходящим.
Четыре свидетельства о последнем периоде жизни игумена Иоанна Оптинского, написанные людьми, которые знали его в это время, создают живой образ Старца, тайного среди мира раба Божия.

«Услади, Господи, тех, иже во дни скорби моея, манною сокровенною послужиша ми» (Из Акафиста о упокоении усопших)

СВИДЕТЕЛЬСТВО ПЕРВОЕ

Господи, благослови меня, грещную.

Игумен Иоанн – Соколов Иван Александрович 1874 года рождения 8 сентября старого стиля. Родительница его Анна, а бабушка – Акилина, о которой он говорил: «Она, о! какой была великой святой жизни... я рос у нее, ходил в лапотках, а то босиком». Я забыла, будто было это в Калужской губернии.

Знакомство первоначальное мое с отцом Иоанном началось с Филей. Гуляева Параскева Ивановна служила в храме Преображения Господня, что в селе Богородское, алтарницей-послушницей, а я была певчей в селе Измайлово – храм во имя Рождества Христова –заменяла псаломщика Василия Степановича Штукарина. Ей понравилось мое пение и чтение, особенно канона. Мы познакомились и стали по духу подругами.

Однажды Параскева предложила мне поехать с ней к Старцу отцу Иоанну Оптинскому. Я ответила, что спрошу благословения у своего духовного отца, потому что о. Порфирий познакомил меня один раз со «Старцем», говорил, что прозорливый, а он оказался чернокнижник и называл себя «я – Архангел Михаил». Тетя Катя Карпова и Анастасия – алтарница не давали прикладываться к иконе Архангела Михаила, и народ подходил к этому «Старцу», сидящему у иконы, целуя его сжатую в кулак руку. Некоторые люди
не хотели подходить к нему и пожаловались О.Николаю, который служил. По окончании всенощной О.Николай в ризе с Крестом подошел к «Старцу» и спросил: «Скажи, раб Божий, во чье тля ты крестился?». Так он трижды вопрошал его, ограждая Крестом. И тот ответил: «Ты хочешь меня победить, завтра же тебя не будет на свете». Отец Николай, крестя его, отошел в Алтарь. На утро я прихожу к службе, должен был служить О. Николай, а сторож говорит, что приходили с квартиры хозяева и сообщили – О. Николай скончался в 3 часа утра. Какой ужас! Народ в смятении – некоторые просят убрать этого «Старца» из храма, некоторые заступаются за него.

Простите, что отвлеклась от главной мысли, но это служило большим опасением идти к Паниному Старцу.

Я обратилась к духовному отцу, ехать ли в Фили. Он начал мне пояснять, что если будет говорить так и так, то истинный Старец, и просил тогда спросить благословение, чтобы и его принял в какой-нибудь день.

Мы поехали с Параскевой в трамвае, она показала мне еще из окна: «Вот видишь, на огороде беленькая избушка, там живет отец Иоанн». Избушка стояла в конце двора дома священника, великолепного красного кирпича, находящегося около храма. Хозяин дома – настоятель храма – отсутствовал, его взяли в ссылку, дома была его матушка Анисия и три дочки-девы. Матушка приняла нас с радостию, показала горницу с золотым иконостасом (икон много, и все, как живые), кухню с возженными лампадами и через сени провела в открытый двор, в конце которого справа – комнатка.

Я только хотела порожек переступить, а старчик Иоанн открывает дверь и говорит: «Олюшка приехала, да сомневается, не бойся, проходи, радость моя, а отец-то (назвал имя моего духовного отца), отец-то!..». И высказал его слова и мои мысли.

Я сначала подумала, что Паня, спрашивая о моем приезде, произнесла мое имя, но, вдруг услышав все, что говорил мой духовный отец, воспрянула духом.

Лицо Старца Иоанна сияло какой-то необыкновенной улыбкой, и всем он говорил «детки мои». Одет был в рубашку, белую, сурового полотна, опоясан вышитым поясом и кистями.

Он угощал нас чаем. «Ну, отцу... скажи, пусть приезжает, благословляю». И моей мамочке разрешил приехать.

Я приехала домой с великою радостию и воодушевлением. Это было, наверное, в 1946 или 1947 году. Потом Старец переехал в Удельную. Мы ездили к нему с мамой и получали утешение.

Однажды я приехала, а он открывает калитку палисадника: «Матушка приехала, матушка приехала, ну, пойдем чай пить». Накануне вел разговор псаломщик, сын О.Вячеслава, бывший Миша, а потом О.Михаил, что он знает меня с детства, а Таню не будет в жены брать, потому что у нее есть друг школьный. Я сказала, зачем ты это говоришь, я сердечница, и характер у твоей мамы безпокойный.
Я поехала к отцу Иоанну, а он встречает «матушка приехала», но после чая сказал: «Я не благославляю и его (Миши) приезд ко мне». Вернувшись домой с радостию, я пояснила Мише, а он говорит: «Ну, съезди еще, попроси, чтобы принял меня». По его просьбе я снова поехала в Удельную. Старец говорит: «Ради тебя привози, укажи, поясни, как пройти и поезжай домой».

Миша, посетив Старца, сказал: «Великий прозорливец, а то я думал, ты наговорила».

В 1953 году у нас случилось несчастье с коровой. В обед мама подоила корову и только вошла с молоком, к ней в дверь стучит Александра, у которой тоже есть корова, и обращается к маме: «Анна, дай чашечку молока, Моте не хватило для ребенка». Мама, ничего не подозревая, налила ей в чайную чашечку теплого парного молока. Вечером корова посовела, вымя распухло, горячее, молока нет ни капли. До этого она давала помногу молока, густого, как сливки. Дверь не закрывалась – за молоком приходили люди.
Утром в храм пошли служить молебен мученику Власию с водоосвящением, пришли – окропили, а коровушка не встает. Мама привела ветеринара, он посмотрел и говорит, что плохи дела, придется прирезать. Тогда мама поехала в Богородское к игумену Иоанну, Старец упрекнул ее, зачем дала Александре парного молока, и сказал, чтобы просила О.Алексия Добросердого, настоятеля храма во имя Преображения Господня в селе Богородское. Отец Алексий знал наше семейство с 30 года и сразу приехал. Всех нас благословил, и в рясе с крестом на груди, а в руке большой Крест серебряный и кропило пошел к сараю, где находилась корова. А мне дал нести чашу со святой водой. Подойдя к двери, О.Алексий произнес: «О, сколько легионов». Мама открыла дверь, а батюшка повторяет: «О, сколько легионов посеяла она. Анна, если коровушка встрепенется и встанет на ноги, то будет молоко, но только, Алексей (это пале), не подпускай к коровушке Александру. Давайте помолимся». Потом О.Алексий стал кропить: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь». Так он произнес дважды, а на третий раз говорит: «Буренушка, тебе говорю, встань. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь». Она вдруг как встрепенется и встала. О.Алексий велел маме влить святой воды в рот корове, еще раз покропил внутри сарая. Повторил: «Алексей, помни, не подпускай к корове Александру, а я когда уеду, ты, Анна, обойди вокруг дома, читал «Живый в помощи... и посыпь святым песком вокруг палисадника. После чая О.Алексий благословил нас, и мы проводили его. Мама же исполнила сказанное. Вдруг появилась Александра и кричит: «Я колдунья?». А сама с лопаткой маленькой собирает в ведро святой песок вместе с землей: «Я покажу вам, я сожгу вас...». А мы молились. На другой день вывел папа корову, и вдруг бежит Лева: «Мама, иди скорей, дедушка на меже разговаривает с тетей Шурой, а она из-под носа коровы серпом траву режет». Мама быстро пошла и взяла корову, говоря: «Что же ты, гуля, нарушаешь слова?».

После О.Алексия корова давала молоко, но сначала было очень жидкое, а потом хорошее. После поступка папиного снова к вечеру молоко исчезло, коровка слегла. Утром мама просила папу, чтобы только не вытаскивал ее на улицу, а сама пошла к врачу. Но когда мама вернулась с врачом, так и ахнула, папа и здесь нарушил, втащил корову из сарая. Буренушка, увидев маму, повернула мордочку свою, замычала, и слезы крупные из глаз. Врач велел прирезать ее. Сколько было слез...

В 1954 году в марте папа болел, и вдруг как-то ночью около трех часов он кричит: «Мы горим, дымом пахнет». Мы проснулись, думали, бредит, и опять легли. Но папа снова кричит то же самое. Мама встала, пошла в сени, только открыла дверь на крыльцо и сразу захлопнула, там дым и пламя, уже горела крыша.

7 Мама скорее, не растерявшись, выбила ставни (накануне сосед ударил в окно, и мама стала закрывать ставнями), как ей Господь помог выбить! И Лева с валенками в руках, босой, побежал к мальчику, который с ним учился, чтобы его отец вызвал пожарную машину, у них был телефон. Тем временем из окна тащили вещи на огород. Мама говорит – сначала иконы, а Коля просит ключ от гардероба. Удивительно, как Господь защищал, свет горел до последнего момента, находились люди и помогали переносить новые вещи, купленные к Пасхе, с огорода... Нас хотели выселять, но отложили, и сосед поджег, чтобы уже обязательно выселили. Он даже опалил грудь, врач сказал, что когда носил вещи, а у них все заранее было связано, и потолок не провалился. Потом говорили, что кто-то облил папину стену и поджег.
Начались мытарства с квартирой. Мы пошли с мамой к Игумену Иоанну. Он говорил, как написать, и я писала под его диктовку. Два года мы жили на крыльце, обив его с улицы железом, а внутри фанерой. Были положены доски, где спали, отапливались керосинкой. Соседу дали в Измайлово однокомнатную квартиру, их было трое. А нашу двухкомнатную кому-то отдали и хотели поселить с соседями, но отец Иоанн не благословил идти туда. «Анна, потерпи, – говорил он, – будет квартира двухкомнатная, а маленькую комнату мне». Папа не соглашался: «Коля, не слушай ее, давай переходить в комнаты на первый этаж в Измайлово. Она нашла какого-то Батюшку и слушает его». На нашем месте стали строить детский сад, окопали нас так, что мы были ниже земли, и нас весной заливало водой – не успевали отливать. Мы жили так два года, но все время мама ходила к отцу Иоанну, и, как он говорил, так и поступали. То говорил: «В эту комнату поселим щенка...». Мама говорила ему: «Батюшка, хотелось бы в Измайлово, а то далеко куда поселят от храма». Он отвечал: «Потерпи, детка, будет квартирка, а вокруг храмы». Так и сбылось, что вокруг храмы: Споручницы грешных, Ново-Девичий монастырь, Нечаянная радость, Иоанна воина, Ризоположения. Все совершалось по его молитвам, он подсказывал, как написать и куда сходить, а потом прийти к нему и рассказать. Бог послал нас в районную прокуратуру” а потом указал день в РССР, там дали предупреждение прекратить выселять, пока не дадут положенную по закону площадь. Здесь тоже был промысел Божий, пришли выселять, а я заболела на Спас медовый, из церкви привезли на «Скорой», с сердцем плохо, и врач сказал, нельзя перевозить, тем более предупреждение было на руках.

Отец Иоанн всегда указывал дни, когда к нему приходить. Мы пришли с мамой, а он говорит: «Ну вот, Анна, идите вместе с Олей (указал день) на улицу 25 октября к главному начальнику по жилищным делам, спросите, где он находится, а далее идите молча, читайте молитву, и он примет вас». Мы пришли в указанное место к десяти часам утра, и спросили, где начальник. «Вы что? К начальнику захотели! Он сегодня последний день, в отпуск уходит, вас к нему не допустят... Но вот по коврам идите прямо и направо». Мы пошли, идем, боимся – остановят, читаем молитву, ни одного человека не встретилось. Видим, направо комната начальника, из-за двери разговор слышно. Мы постучали, отвечают: «Кто там ко мне? Подождите, человека отпущу». Вышел мужчина, начальник разрешил войти: «Слушаю вас». Мы пояснили, показали документы и заявление, писанное под диктовку отца Иоанна. Начальник отвечает: «Ведь в Измайлово нет двухкомнатных квартир, а если в другом месте, согласны?». Мама сказала, что согласны. Он говорит: «Хорошо, оставляйте документы, на днях вышлем смотрителя». Мама говорит: «Спасибо, товарищ начальник, а то мы уже измучилис два года на горелом крыльце, жили все время одни, а теперь с соедями поселяют». Он ответил: «Ну, мамаша, успокойтесь, будет отдельная двухкомнатная квартира, подыщвм.

Мы вернулись прямо к Игумену Иоанну, как он велел, и все рассказали ему, а он ответил: «Так Господь благословил идти в этот день, ну, Анна, помни, маленькую комнату мне, а большую – вам». Придя домой, рассказали папе с Колей, они удивились происшедшему. Прошло мало времени, нам прислали смотрителя. Мама и Коля поехали посмотреть предложенную квартиру, а там еще большие недоделки были, но рабочие показали им, какие примерно квартиры.

Все сбылось пословам Игумена Иоанна – двухкомнатная квартира и храмы вокруг. Нам никто не верил, что так пришли к начальнику и так спокойно и хорошо принял. В 1956 году 26 марта с благословения отца Иоанна мы переселились в новую квартиру.

В 1957 году мама поехала к отцу Иоанну и говорила о Коле, что на работе безпокойно у него. Батюшка ответил: «Все для пользы души, золото в горниле очищается, не плачь, поедет на курорт, только ненамного». Колю нашего отправили в Коми АССР, мама просит Батюшку молиться о нем, а он говорит: «Молитесь преподобному Тихону Калужскому – мы напишем письмо, отнесете с отцом, разберутся, что невиновен, и Коля дома будет».

На праздник преподобного Тихона в 12 часов дня раздается звонок в дверь. Мама спрашивает, кто. И вдруг, к великому удивлению, – Коля в телогрейке со сшитым мамой рюкзаком, обросший. Сколько было радости и слез! И молились преп. Тихону. Вот как сбылось предсказание Старца.

Батюшка приезжал к нам на день Ангела Св. равноапостольной Ольги и Святителя Алексия – папин Ангел. В 1956 году на мой день Ангела Батюшка сказал, что Параскеву звать не надо, а там видно будет, чтобы из храма приезжала сразу к нему. Я приехала, а Батюшка плачет: «Детки милые, как мне жаль вас». Там была Параскева-Алтарница, Которая познакомила меня в отцом Иоанном, и мы с ней дружили. Паня говорит, как я приехала, он все плачет. Потом она обращается к Батюшке: «Батюшка, к кому относятся слова «время короткое осталось, а вы все в карман, да в карман, а спрашивать строго будут» – к Оле или ко мне?». Батюшка посмотрел на меня, а потом повел глазами на нее. Параскева говорит: «Оля, на тебя посмотрел, значит, ты скоро умрешь». Я подумала, что в карман я получаю только законные деньги и требы, это ко мне не относится. Параскева спрашивает: «Батюшка, поедете к Оле?». Он ответил: «Да». Она говорит: «Возьмите меня с собой». Батюшка согласился.

Когда приехали ко мне, я стала помогать маме, а Паня с отцом Иоанном разговаривает. Войдя в комнату, я услышала, что она спрашивает, к кому относятся его слова. Батюшка говорит: «А ты не обманываешь, будешь исправляться? Готовься, считанные денечки остаются». Когда она уехала от меня, в ту же ночь ее забрала «Скорая помощь». Ее мама звонит к нам: чем вы ее накормили? Паня тяжело болела и скончалась 2-ого сентября. Вот сбылись Батюшкины слезы и предсказания.

Уже живя в Богородске на Детской улице, Батюшка как-то говорит мне: «Ты должна приехать в среду ко мне к 12 часам дня»». Я говорю, что не успею. «Успеешь, рано кончится служба». Слова его сбылись, служба кончилась в II часов, я поспешила поехать к нему. Приезжаю, у Батюшки находится женщина, и все дергает его бороду. Я хотела ее оттолкнуть, а Батюшка говорит: «Не смей, встань сюда, с правой стороны под иконы». Пришла Стефанида, он сказал ей открыть двери в коридор, на терраску и на улицу. Потом говорит: «Кто победит кого. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь». Женщина сразу упала, и изо рта выскочил ком, как мяч, и пошел на улицу, а комната наполнилась дымом. Женщина лежала неподвижно, слюна пенилась у нее изо рта, потом она вскочила и стала целовать ноги Игумену Иоанну: «Батюшка, благодарю Вас, сколько лет я мучилась!». Он ответил ей, благословляя: «Иди с миром отселе и больше не греши». Я хотела убрать пол после нее, а Батюшка благословил Стефаниду убирать. После уборки попили чай, и я поехала домой. Батюшка сказал: «Ты должна приехать на следующей неделе в среду».

Я приезжаю в среду, это был примерно 1953 год, у Батюшки женщина с семилетним мальчиком на руках. Он не ходит, расслабленный от рождения, ножки длинные болтаются. Батюшка говорит: «За грехи ваши надо попоститься, покаяться, беззаконно живете – повенчаться надо». Она отвечает: «Разве муж пойдет, он противник всему». Батюшка говорит: «А ты скажи – мое благословение, и пойдет». Как-то Батюшка сказал: «Ты должна придти в этот день, ты мне нужна». Я пришла и снова встретилась с этой женщиной, которая рассказывает, что муж ходил вместе с нею и как исполнили. Батюшка говорит: «Теперь на Георгия Победоносца с Юрочкой сходи в храм Преображенский, пусть маленький О.Георгий отслужит молебен с водоосвящением и покропит Юрочку, будет тогда Юрочка землю, зеленую травку топтать». Отец Георгий часто ходил к Батюшке. Еще третий раз я была по благословению отца Иоанна у него в присутствии этой женщины. Она рассказала, что как только О.Георгий окропил Юрочку, он спрыгнул с рук и начал прыгать на своих ножках. Они все исполнили, венчались, и сбылись слова отца Иоанна. Я тогда подумала, наверное, надо написать о нем, почему Батюшка велел приходить в эти дни, и вот теперь сбылись мои мысли.

В 1958 году 2 июня в день Ангела папы моего Батюшка велел за ним приехать. Я приехала. Батюшка говорит мне: «Вот эту икону я благословлю тебе после моей смерти, она открывает мне все, чудотворная». Стефанида изменилась в лице, побледнела. Икона находилась там, где он сидел. Собрались, поехали к нам; когда мы проезжали Кремль, Батюшка спрашивает у меня: «А сколько время-то? Девять часов – ничего не вижу». Приехав к нам, он радостно встретил маму и папу и благословил их. Поели” попили чаю с пирожком, Стефанида отошла. Батюшка говорит: «Вот, Анна, помнишь, я говорил тебе, что маленькую комнатку мне, так пришло время, я должен остаться у тебя, я больше не могу терпеть – люди стоят за дверью, она не пускает их, они скорбящие, как я буду отвечать перед Богом? А она принимает, кто ей в карман положит. Я только месяц поживу у тебя, а потом ко Господу отойду, слышишь, Анна, постели постель». Мама сняла простынь, постелила новую, дала одеяло с чистым пододеяльником белым. Батюшка разделся до нижнего белья, лег и говорит: «Ну, как, Анна, остаюсь я у тебя?». Мама спрашивает палу: «Ну, Алеша, как?». Папа отвечает: «Как хочешь». Вошла Стефанида и услышала, что Батюшка хочет остаться, да как закричит: «Ах вы смутьянки, то-то часто ездили!». Но мы ездили только по его благословению, он сам говорил, в какой день придти. Стефанида кричит: «Вы еще не знаете, какой он, как за ним трудно ходить, вы не сможете!». Батюшка говорит: «Все, Анна, я остаюсь, ну как?». Мама спрашивает у меня, а я ответила, как хочешь, надо бы сказать, пусть обязательно остается. Батюшка говорит: «Ты, Стефанида, поезжай, а я остаюсь». Стефанида кричит: «Такие-сякие, я сейчас милицию позову, я на поруки его взяла, у меня есть документы! Вставай!». Она дергает его, а Батюшка сопротивляется: «Анна, ну как, остаюсь?». Мама к папе обращается, а он говорит: «Видишь, Стефанида скандалит, ты что, хочешь ругаться с ней?». Мама ко мне: «Оля, ну как?», а я говорю, как сама хочешь. Тогда Батюшка: «Ну, обманщики, говорил – маленькую мне комнатку...». Стефанида рвачеством одела его, приговаривая: «Теперь на порог не пущу». Папе велела найти машину и Батюшку – волоком. Он благословил маму, а меня нет, сказал: «Обманщица, маму не поддержала, проклятая». Я так потом плакала, а Стефанида со злостью смеялась. Папу молча не стал благословлять. Маме велел приехать на следующий день и что-то привезти. Стефанида маму не пустила, а Батюшка маме сказал: «Я у нее ничего не буду есть».
Вот когда ехал к нам, у Кремля спросил: «Сколько времени? Девять часов – ничего не вижу». Слова эти сбылись, ровно в девять часов вечера Батюшка вышел от нас.

Игумен Иоанн сказал маме: «Анна, я только месяц поживу, и кого нужно принял бы скорбящих». Он был у нас 2-ого июня 1958 года, а 5-ого июля этого года скончался.

Стефакида больше не допустила нас к Батюшке, хотя просились у нее. Нам даже не сообщили о Батюшкиной кончине ни Анна Трофимовна, ни Надежда Катасонова. Только наш духовный отец сообщил нам, и мы вечером с мамой приехали, когда служили Всенощное бдение, на ночь читать йас не оставили. Было это в храме на Преображенке. Утром духовный отец вторично утешил нас, спросив: «Вы видели его?». Мы сказали, что нет, и тогда он открыл воздухи в лица, какое повеяло благоухание! Здесь же присутствовал мальчик Георгий, исцеленный ножками, ему было уже 12 лет, как он плакал у гроба отца Иоанна.

Слова, сказанные маме, пророчески сбылись, ровно через месяц скончался Батюшка, и другие слова сбываются: «Я всегда с вами, приходите на холмик мой, постучите, я отвечу вам».

Вот так произошло со мной. В храме напала на меня Калитолина: «Отдай свой голос мне, ты попела, хватит». И я почти лишилась голоса. Служил отец Борис, настоятель, под князя Даниила и князя Александра Невского. Начала я Всенощное бдение, запела, и тут Капитолина ахнула, и вдруг все – не могу петь совсем, или вдруг появится голос. Василий Степанович был в отпуске, начала читать канон хорошо, вдруг сразу не могу произнести ни слова. О.Борис говорит – читай, а я не могу, кое-как, то шепотом, то получше, закончила всенощную, совсем измучилась. Собралась, поехала к отцу Игумену Иоанну на могилку, попросила его со слезами, на другой день пошла в храм, появился голос. Это его непосредственная была помощь.

В 1985 году некая женщина Муза Дмитриевна Дриженко, приехавшая из другого города, умоляла меня отвезти ее с внуком Алексеем на могилку к Игумену Иоанну. У внука очень болели ноги, всех врачей прошли, и не было помощи. Ранее я рассказывала ей о Юрочке, исцеленном Старцем, и она теперь привезла внука. Поехали на могилку, я пропела всю панихиду, сделали 12 поясных поклонов и 3 земных. Мальчик потер земелькой ножки и на руках бородавки, взяли и с собой земельки. Они уехали, через некоторое время прислали письмо: бородавки сразу исчезли, и ножки стали лучше. На следующий год, в 1986, в августе снова приехали и ко мне обратились с просьбой отвезти их на могилку. Мы съездили, все так же совершили, и они взяли земельки с собой. Потом прислали письмо, что Алешенька совсем выздоровел. Хотели третий раз приехать, поблагодарить Батюшку, но так больше и не приезжали.
Вот все, что вспомнилось, простите. С нижайшим поклоном, болящая Ольга.
СВИДЕТЕЛЬСТВО ВТОРОЕ

Моя мама – Надежда Андреевна Катасонова – скорбная, добрая, доверчивая. Она часто обращалась к Батеньке за советом и утешением.

Мама пережила тяжелую жизнь и воспитала одна пятерых детей, так как муж ее был на трех войнах и не вернулся. Дети ее Иоанк, Анна, Александра, Евдокия, Мария.

Батенька, благослови.

Сын Иоанн жил в г.Бугач. сноха прислала письмо, чтобы мама приехала к ним, якобы сын тяжело болен. Надежда Андреевна пошла к Батеньке.

Он сказал: «Какие они больные, такая ты здоровая. Пусть поедет дочь». И, действительно, они хотели поехать на курорт, не на кого было оставить дом.

У Анны пил муж. Однажды не впускали его пьяного в метро, и 011 подрался. А когда привели его в милицию, оказалось, что он избил их сотрудника. Пришел домой, ревел по-страшному: «Мать, меня посадят».
Надежда Андреевна со слезами поехала к Батеньке. Батенька очень долго охал: «Ох, ох, беда». А потом помолился и сказал: «Ну, все обойдется».

Действительно, когда муж Анны пошел в милицию, его только оштрафовали, потому что не было свидетелей посторонних, а без свидетелей им нет веры.

У Евдокии муж дрался. Надежда Андреевна стала жаловаться Батеньке на зятя. А он ответил: «То мука плохая, то дрожжи
Плохие».

Евдокиин муж не переставал хулиганить, а Надежда Андреевна то и дело ходила к Батеньке (ведь материнское сердце). Однажды Батенька сказал: «Ку вот, все, последний раз и конец». (Конечно, он помолился.)

И что же случилось. Муж Евдокии, когда она была на работе, приехал на машине и забрал все вещи, даже детские. Мать его говорит: «Приезжай ко мне в деревню, а то они посадят тебя». Они были в страхе. И он посей день живет в деревне.

Маленькая дочь Евдокии (3-4 года) очень любила просфоры и, когда ее приведут в храм, на коленях молилась. Надежда Андреевна сказала об этом Батеньке с радостиго. А он ответил: «Посмотрите, когда ей будет после семи лет». И что же? В храм ее не зазовешь, и все позабыто.

Надежда Андреевна пришла к Батеньке в скорби, уж очень обижала ее сноха. В это время Батенька уже сильно болел, и Стефанида Сергеевна (послушница его) говорит: «Не надо его безпокоить. Он плохо спал». Они сели пить чай.

Вдруг Батенька сел на кровати (не слыша и не видя Надежду Андреевну, он уже ослеп) и начал говорить, долго говорил, на все мысли Надежды Андреевны ответил и сказал: «Аминь». Надежда Андреевна ушла успокоенная.

У меня, Марии, на нервной почве пропал голос. Я целый месяц говорила шепотом.

Пришла к батеньке. Он благословил меня, а потом взял за шею и долго мял, где гланды. Вернулась домой и не заметила, как стала говорить нормальным голосом.

Однажды Степанида Сергеевна попросила посидеть с Батенькой, ей надо было куда-то поехать. Она приготовила, чем его покормить. Когда он проснулся, я попросила у него благословения и стала его кормить. (Он был уже очень больной, не ходил и не видел.)

Когда я все убрала, Батенька взял мою голову, прижал к своей груди и долго плакал. Нет, он не плакал, а рыдал навзрыд. И я тоже плакала. Батенька увидел мою будущую жизнь, я не могла его успокоить. Да, я была еще девочкой, и он за двадцать шесть лет предвидел мой тяжелый крест. А потом сказал: «Господь не оставит тебя».

Степанида Сергеевна рассказывала такой случай. Когда Батенька был в заключении, у начальника тюрьмы была плохая жена. Она его и ревновала, и не доверяла ни в чем, вообщем, жизни от нее не было.

Начальник тюрьмы слышал о Батеньке, позвал его к себе и все ему рассказал о жене. Батенька велел ее привести. Они встретились. Батенька долго с ней беседовал, и она изменилась. Начальник был очень рад.

С тех пор Степаниде Сергеевне разрешили ходить к Батеньке чаще.

Уже дома как-то вызвала Степанида Сергеевна к Батеньке врача, чтобы осмотрел его.

Когда врач стал Батеньку слушать. Батенька постучал его по плечу и сказал: «Ох, сам ты какой больной и скорбный».
Потом врач сказал: «Правильно, у меня в семье очень не ладится с женой».

Когда Батенька был уже очень больной, Степанида Сергеевна думала, где его похоронить. Скажет ему: «Где тебя хоронить?», а он ответит: «Армянское, Армянское». Она говорит: «Нет у меня там никого, к кому похоронить». А он опять: «Армянское». Она думает, ну, наверное, с головкой у него что-то.

Потом пришла Евпраксия Семеновна и сказала, что у нее есть место на Армянском кладбище.

Батеньку отпевали в церкви, что на Преображенке. Отпевал отец Василий, народу было много.

Поначалу на могилку ходило много людей. Придешь и не знаешь, где посадить цветы. Сейчас стали мало ходить, видно, многие поутлерали, а другие стали старенькие. По мере сил поддерживаем порядок.

Бывает так грустно и больно, ну, думаю, прииду на могилку – наплачусь вдоволь. А придешь, пока все уберешь: вымоешь памятник и ограду, посадишь цветы, польешь, покупаешь у Батеньки, что с собой возьмешь. Пройдет два-три часа, и незаметно успокаиваешься и забываешь про грусть.

Вспомнишь, в каких трудных условиях Батенька жил в последнее время на Детской улице. Никаких удобств, зимой холодно, комнатка не более восьми метров. Затопит Степанида Сергеевна буржуйку жестяную, дышать нечем. Сколько раз Батенька обжигался. Такая болезнь – рак печени, и он находился в таких домашних условиях. Дикая боль. Степанида Сергеевна была ласкова с Батенькой и звала его: «Батенька, Батенька».

А Батенька всех называл: «Детка, детка». И всегда даст на дорогу гостинец. Завернет аккуратно в бумажку несколько кусочков сахару или беленького хлебца. Очень любил угощать, за столом всегда сделает мне сладкий чай и скажет: «Ты кушай, кушай». Светлая Ему память. Молись о мне, грешной, дочь Надежды Андреевны (многогрешная Мария).

СВИДЕТЕЛЬСТВО ТРЕТЬЕ

Воспоминания о Батюшке отце Игумене Иоанне Оптинском письмо к духовному отцу.

Первый раз я была у Батюшки, когда он жил в Удельном, еще на старом месте, где Вы бывали. Как я к нему попала, я никак не могу вспомнить, только помню, что он вышел ко мне, а что говорил, я не поняла. Приехала домой и по своей дерзости говорю Моте: «Не знаю, что в нем нашел батюшка, называет «профессором Небесной Академии», а что он говорит, и не понять, так, плетет кое-чего». Зато было уже, когда Вы были арестованы.

В другой раз поехали мы вместе с матушкой Евгенией к Игумену Иоанну, когда он жил в Удельном, но в другом месте. На этот раз Батюшка встретил нас хорошо, пили чай. Спросили у него благословения, чтобы написать от имени Танечки заявление об освобоздекии Вас, а он ответил, что писать никуда не нужно, а нужно только просить «Верховную Верхушку», и говорит: «В неявности придет». Слова его «в неявности придет» сбылись точно. По возвращении из лагеря позвонили вы ночью – точно что «в неявности».

Не знаю, помните Вы или нет, когда жили в Измайлово, а Мария Ивановна, Катюша, Коленька и Феодосия Ивановна уехали по Святым местам, приехали в Москву Танечка с матушкой и были у Вас в Измайлово, и туда же привезли Батюшку. Он сказал Танечке, что она Вас больше не увидит, «пишут, пишут, вот сколько написали» (и показал толщину папки – сколько), «вот-вот постучат», потом помолчал и говорит: «Отложи до мая». Вас взяли перед самым маем.

Когда он еще жил в Удельном, где мы были с матушкой Евгенией, то накануне праздника Казанской иконы Божией Матери Степанида Сергеевна говорит, что, может быть, поставить самовар, а Батюшка отвечает: «Можно, можно, поставь, только чайку-то мы с тобой не попьем». И послал ее сходить, где они раньше жили. Она поскорее пошла, чтобы вернуться, пока закипит самовар, да пришлось задержаться, а когда пришла домой, то его уже не застала – забрали, искали и ее, но ее не было, а то бы и ее увезли. Все же она впоследствии ездила к нему, где он был в заключении, а потом – в инвалидном доме. Из инвалидного дома она взяла его на поруки и привезла к себе, покалеченного, избитого. Ведь у него и руки были в пробоинах, и ноги перебиты, выбиты зубы, и глазик один остался. Печень, видимо, отбили. Все болело. Это, сказать прямо, живой был преподобномученик. А как всех он утешал!
Когда Вы по возьращении из лагеря служили в Пскове, Владыка (митрополит Николай) хотел выдать меня замуж и очень настаивал. Говорил: «Хорошая матушка из тебя будет, а батюшка-то тоже какой хороший будет». Я как-то боялась ослушаться Владыку, и в то же время не было расположения на замужество. Когда мы с матушкой приехали к Вам в Псков на Успение Божией Матери, а потом поехали в Печоры на Погребение, тогда я побывала у Старца Симеона, он меня расспросил обо всем, спросил, замужем ли я. Я ответила, что нет, и тогда он сказал: «Слава Богу! Вот тебе и Жених», и благословил меня образочком Спасителя. На этом я и успокоилась. А когда приехала в Москву, опять пришла к Владыке, а он встречает меня словами: «Ну, дорогая матушка, у меня образа готовы благословлять». Я не знала, как и .выкручиваться и кое-как отказывалась. А потом Вы сказали, чтобы пойти к Батюшке Игумену Иоанну, сами не хотели решать, но что скажет он. Как раз матушка приехала в Москву, и мы с ней пошли, уже в Богородское. Когда вошли к Игумену Иоанну, он встал к иконам и стал молиться своими, как всегда, «самоткаными» молитвами, особыми, и так усердно, и все от лица скорбящего. Потом, когда кончил, взял крест, чтобы дать нам приложиться, а мне тогда было нельзя подходить к Святыне, я так смутилась, но Батюшка дал всем (было еще два человека), а на меня взглянул своим одним глазиком, как фарой осветил, и креста не дал, только осенил, где я стояла. Потом он посадил меня к столу около себя и начал прорабатывать, очень сильно, но что говорил, я не могу вспомнить, только помню, что сказал: «Прошу и молю, меньше осуждай, а то как птица на лету зерно схватит, и – все знаю, все знаю». Когда кончил, перекрестил край стола и сказал: «Аминь». Тогда я сказала, что Вы послали меня спросить у него насчет замужества, а он говорит: «Ничего не скажу, что я могу тебе сказать, ведь я простой мужик указник, так, плету кое-чего». Это Батюшка обличил меня за мои слова Моте после первого посещения. Я все же не отступала и просила сказать, как же мне быть. Тогда Батюшка говорит: «Ладно, скажу – живи в скорбях, но в чистоте. Аминь!» и опять перекрестил край (угол) стола, как он всегда делал. После этого я уже долго не шла к Владыке, а когда пришла, он больше этот вопрос не поднимал. Чувствовалось, что был недоволен, но потом все прошло, и Владыка стал по-прежнему относиться ко мне.
Когда Вы уехали из Пскова, то получалось такое положение, что без прописки не дают регистрации, а без регистрации Вас не прописывали. Сидим как-то мы с Мотей и говорим: «Вот был бы у нас где уголок, жил бы там наш батюшка, а то ведь скрыться-то ему негде». А Вы как раз были у Батюшки Игумена Иоанна, и он Вам сказал наши слова. Вы пришли от него, рассказали, что мы с ней говорили дословно, и даже показали, как мы сидели.

Я работала на резиновой фабрике, где делали резиновые сапоги. Клеили их резиновым клеем, потом вулканизировали, и от этого был сильный запах, даже в конторе. Одна знакомая стала звать меня на фабрику, где делали кожаные цветы, зарабатывали там хорошо. Но эту фабрику хотели перевести на изготовление шелковых цветов, и нужны были люди, умекщие их делать. Поэтому эта знакомая меня звала. Я согласилась и уволилась, а когда сказала об этом Батюшке Игумену Иоанну, он ответил: «Прошиб сделала – редечный сок не сладкий, а хреновый еще хуже»».

Когда я пришла на новую фабрику, мне отказали, сказали, что тут будет реконструкция и принимать никого не разрешают. Так я осталась ни с чем. Пришла к Батюшке Иоанну, а он говорит: «Читай шесть вторников тропарь «Утоли моя печали». Она все время над тобой». И стал говорить, как Матерь Божия просит за меня Своего Сына, а потом добавил: «Будет за тебя двухручное, а то и трехручное поручительство». Я спрашиваю, а после шести вторников можно ли мне к нему придти, он отвечает: «Не знаю, сможешь ли». Я спросила, почему не смогу, может быть, умру. Батюшки рассмеялся и говорит: «Посмотрите на нее, про закество говорит, а умирать собирается».

Мне сказали, что надо позванивать на фабрику. Я стала время от времени звонить. И вот в шестой вторник мне ответили, чтобы я туда пришла, к директору фабрики. Пришла, а он говорит: «Ну, как вас не взять, хоть и не разрешают прием, но ведь трое за вас просят». Как потом выяснилось, звонили ему – директор со старой фабрики, главный бухгалтер и парторг. Так меня приняли, но поняли я, что, действительно, сделала «прошиб».

А когда после шести вторников пошла к Батюшке, Стефанида Сергеевна сказала, что он соборуется, и велела подождать. Потом подала им туда чай, а после приходит и говорит: «Батенька уснул». Так я и не попала к нему, как он предсказал.

Фабрику не реконструировали, остались кожаные цветы» Сначала зарабатывали много, по полторы тысячи (на старые деньги), а потом начали норму повышать, а расценки снижать. Мы гнали даже без обеда, на ходу ели, и все меньше и меньше стали зарабатывать. А условия были совершенно невыносимые для здоровья. Клей «Б4», очень ядовитый, и нитролак, ими приходилось пользоваться каждый день. Я доработалась до того, что стала сильно задыхаться, не могла без труда нагнуться, засыпала на ходу, не могла есть, все болело, как будто побитая, и по утрам еле вставала.

Однажды, это было 8 марта (Женский день), нас отпустили на два часа раньше. Вышла я с работы, день солнечный, купола в Кремле блестят, и так потянуло меня к Батюшке. Пришла к нему, он сидит, где всегда, увидел меня и так ласково заговорил, что я расплакалась. Подошла к нему, поклонилась в ноги, а он прижал мою голову к коленям, и чувствую, что он водит по мне руками от головы, приговаривая: «Поплачь, поплачь, детка моя», а я того сильнее. Потом говорит: «Ну, хватит». Я встала, а Батюшка: «Дружочек мой, почитайка ты мне Евангелие». Я почитала. Батюшка говорит, что надо чаю попить, потом просит у Стефаниды Сергеевны водички и бутылочку и стал сам наставать своими дрожащими ручками. Стефанида Сергеевна говорит, что нальет, а он не дает, налил сам. Потом дал сахару и печенье. Я хотела уходить, потому что уже долго сидела, но Батюшка не пускает. Стефанида Сергеевна говорит: «Сиди, пока в себя не придешь, не отпустит». Потом отпустил. Ехала я домой, и сна не чувствовала, и боли не было. Утром встала, ничего не болит, и говорю Моте, что все у меня прошло. После, когда сказала Стефаниде Сергеевне, она ответила: «Он ведь все с тебя обирал».

Но работать становилось все тяжелее, трудно справляться с нормой. Елена Сергеевна предложила мне перейти в художественный фонд, я спросила Батюшку отца Иоанна, он сказал – попробуй, я уволилась, а там стали тянуть с недели на неделю. К нам ходила из Госстраха агент и стала звать меня туда, это было соблазнительно – время ненормированное, выполнишь работу, когда хочешь, а потом свободна. Думаю, к Вам можно почаще ездить, Вы тогда служили в Ясаково. Спросила я Батюшку, а он: «В страховую-то хоромину? Могу благословить дня на два на три для рассмотрения».

Поступила я туда, походила два дня, и так там плохо: приходят агенты, садятся за длинный стол, говорят всякую гадость, курят. Очень все противно. На третий день взяла я заявление и ушла.

Батюшка же мне все твердит: «Иди к старому хозяину», а я перечу, что там нет свободного места. Правда, когда я встречала старого директора, он, зная, что я не работаю, все звал: «Заходи, заходи». Посылая меня на фабрику. Батюшка говорил: «А ты понаклюнься, да поглубже, да понюхай не нюхательного, а махорочки, да покрепче, а потом скажешь: как хорошо, что я понюхала». И с таким довольным видом погладил себя по груди. В это время приходит ко мне с фабрики зам. главного бухгалтера и говорит, что увольняется кассирша и главный бухгалтер послал ее позвать меня на работу. Я не решалась идти в кассу, как раз приехали Вы, и когда пошли к Батюшке, я попросила спросить, как мне быть – боюсь иметь дело с деньгами. Батюшка Игумен Иоанн сказал, чтобы шла туда, «денежек в кассе не будет, ключики в карман – и будет ходить по магазинам». Так и было. Денег давал банк помалу. Закрою кассу и хожу по Вашим поручениям – покупаю, что надо.

Как-то, когда я была у него, Батюшка говорит: «А Марья-то, Марья, не мне бы говорить, не тебе слушать, такая сволочь, а уж Николай-то, уж Николай, ну и Николай!». Я не могла понять, про кого он это сказал, и оказалось – за сколько же лет предвидел! – что Мария Васильевна, у которой я была прописана, не предупредив меня, выписала за пределы Москвы еще в ноябре. Узнала я об этом в феврале, а срок для восстановления был только полгода, прошло таким образом уже три месяца. Директор же фабрики, Николай Степанович начал хлопотать за меня, но как раз была «чистка» Москвы, и отказали, так он дошел до Моссовета и все же добился, чтобы восстановить меня. И то только благодаря его авторитету, хотя это очень многих трудов ему стоило. Если бы не он, тоне видеть бы мне Москвы. Вот тут и сбылись слова Батюшки, что как хорошо, что я снова пошла работать на фабрику.

Когда я жила у Анастасии на Каланчевке, выхожу из метро, взгляну в сторону дома, и сердце замирает – так тяжело туда идти. Все время было мне там как-то страшно. Сказала это Батюшке, а он говорит: «Развращенка она, вшей бы тебе там не набраться, ну да перебьем (показал, как ногтем их бьют, и перекрестился), а змей-то, змей там сколько, так и кишат вокруг тебя».

На самом деле, когда Анастасия (хозяйка квартиры) была помоложе, то они со своей приятельницей занимались тем, что с вокзала зазывали к себе мужчин, спаивали их, обирали и выбрасывали на улицу, где подальше.

Один раз я испекла Батюшке манничек, как бисквит, мягонький, и говорю Моте: Хоть бы он сам покушал, зубиков-то у него нет, а очень уж мягонький». Пришла к Батюшке, он спал; когда проснулся, Стефанида Сергеевна говорит: «Батенька, Галинушка пришла, посмотри, какой пирожок тебе принесла». Батюшка поднялся, подошел к столу и, взяв пирожок, стал его со всех сторон ощупывать: «И не ожидал, и не ожидал, чувствительно благодарен. Мать, а мать, закрой-ка двери, чтобы никому, я, ты и она».
Вы поручили мне как-то спросить у него, что, может. Вам поступить в монастырь, он на это ответил: «Куда в монастырь, там везде сквозняки».

Когда отец Дорофей уехал на операцию, Вы остались на приходе один. Я была у Батюшки и сказала, что о. Дорофей уехал, так как болеет. Батюшка спрашивает: «Чем же он болен?». Я ответила, что грыжа, нужно делать операцию. А Батюшка: «Ну, я бы не сказал, что болезнь очень большая, себялюбка он, да их обоих метлой оттуда выметут». И тогда вскоре убрали из Ясаково о.Дорофея, и Вас перевели в Летово. А Вам, когда я была, Батюшка сказал, чтобы передала: «Детка моя, прошу и молю, имей побольше самолюбчивости».

Как-то мы с Мотей были у Батюшки, и он сказал нам: «Прошу и молю, не набрасывайтесь ко всем под благословение, не знаете, кто они, все в шелкоту нарядились. Подойдите ко кресту и идите домой». Потом мне сказал: «Большая трухмалка тебе будет», как я поняла впоследствии, это относилось к выписке. Моте сказал: «Глажка тебе требуется». Это непонятно нам до сих пор. Он ведь всегда говорил очень своеобразно.

Сказал мне один раз: «Ты с простинкой, ты-то с просту, а тебя – с мосту». Ой, сколько раз я летала «с мосту»!

Один раз сидела я у Батюшки, а он такой скорбный сделался и говорит: «Вот было бы мне свободно, сколько бы я принимал, а вот сижу, как в клетке. Дар имею, а передать некому».

Вспоминай слова из проповеди Владыки Николая: «Как же должны мы благодарить Господа за то, что посылает Он миру людей не от мира сего». Эти слова так точно относятся к покойному Батюшке Игумену Иоанну...

Написала вроде бы все точно, что запомнила, прошло уже больше тридцати лет, а так ясно слышится Батюшкин голос, и представляется он сам, благостный. Родился он в 1874 году в день Рождества Богородицы, а умер 5 июля 1958 года.
Как-то я пришла к Батюшке в тот момент, когда Стефанида Сергеевна говорила, что похоронят его на Преображенском кладбище, что она ходила туда и нашла могилку своей племянницы, обложила ее дерном, и что рядом положат Батюшку, на это он промолчал, видно, что был не согласен. Потом Стефанида Сергеевна говорит, что и отпевать его будут там, и назвала, кто из священников. А Батюшка говорит: «Отец...» (он назвал Ваше имя). Она говорит, что Вы из другого города, и не разрешат Вам, а Батюшка все свое, повторяет Ваше шля. Когда же отпевали, то я не помню, как именно, помню только, что не таким чином, как полагалось, а Вы, стоя в алтаре, про себя совершали по положенному чину.

Когда Батюшка Игумен Иоанн был еще жив, но уже ничего не видел, пришла Евпраксия Семеновна, которая не была у него несколько лет, а у нее на Армянском кладбище в оградке похоронены мама и бабушка. Только Евпраксия Семеновна вошла. Батюшка говорит: «Как хорошо, что ты пришла, положи меня в свою оградку на Армянское, там у меня много родных». Когда Батюшка скончался, то Стефанида Сергеевна все же решила похоронить его на Преображенском кладбище, пошла оформлять, а ей не разрешили. Тогда Евпраксия Семеновна пошла на Армянское и в воротах встретила директора; она сказала, что ей нужно похоронить своего дедушку, и директор сразу разрешил.

И еще мне рассказывала Надежда Андреевна (мама Марии), что как-то, когда Батюшка был уже совсем плох, они пришли к нему, но Стефанида Сергеевна их к нему не допустила, и они сидели около стола. Батюшка вдруг говорит Стефаниде Сергеевне, что надо бы ей лечь отдохнуть, она послушалась и легла, и тут же захрапела. А Батюшка подозвал их, поговорил, закончив, сказал «Аминь», и, когда они отошли и сели на прежние места, Стефанида Сергеевна проснулась.

И еще; выше я написала слова Батюшки о том, что Матерь Божия икона «Утоли моя печали» всегда надо мной. И, видимо, он провидел не только настоящее, будущее, но и прошлое. Лет за восемь до этого в день празднования иконы Божией Матери «Утоли моя печали» меня сбил поезд, шедший задним ходом. Я лежала на правом боку около рельс и чувствовала, как около моей спины крутятся колеса (даже вырвало клок на пальто), и если бы дошел до меня паровоз, то он измолол бы меня поршнем, как в мясорубке, но не дошел, слава Богу, а остановился как раз около меня.

Еще раз как-то шел разговор о нерадивых священниках, на что Батюшка сказал: «По покупателю и продукт».

Сказал мне однажды: «Детка моя, прошу и молю, нет-нет да и заглядывай к Нечаянной Радости». Так и получается, что очень редко могу я там бывать.

А Вам как-то просил передать его просьбу: «Детка моя! Прошу и молю, не давай за всех поручительства».

Вот так все вдруг вспоминается. Ведь времени прошло много, и память стала плохая.

Рассказывала Евдокия Николаевна Дрожина, как она много слышала о Батюшке и очень хотела побывать у него. Попросила свою знакомую, которая к нему ходила, и вместе пошли. Та показала ей, куда войти, а сама не пошла, осталась ждать на улице, так как опасно туда часто явно заходить. Когда Евдокия Николаевна вошла, то Батюшка говорит: «Что это (назвал по имени) там стоит? Пойди, позови ее». Оказывается, что ей-то особенно надо было придти к Батюшке, хоть она этого и не знала. Обе ушли утешенные. В другой раз Евдокия Николаевна в большой скорби шла к Батюшке, а он говорит Стефаниде Сергеевне: «Вот идет, идет какая скорбная» (потом Стефанида Сергеевна это вспомнила). А как Евдокия Николаевна вошла и не успела еще ничего сказать, Батюшка уже на все сам ответил.

Не помню, о чем был разговор, запомнилось только, что Батюшка сказал: «Вот фонарь-то у меня один остался и светит плохо». Но уже не представляю, если бы у него их было два, как бы они освещали. До сих пор даже как-то приходишь в трепет при воспоминании, как он, когда разговаривал, вдруг так озарял одним своим оставшимся глазиком, что и не передать того чувства, как прямо дух захватывало в этот момент, прямо как внутрь заглянет. Я как увижу свет фар подходящего поезда, так вспоминаю его взгляд. Только это свет вещественный, а тот был неземной, благодатный, мгновенный.

В службе Святителю Иннокентию есть слова: «Не Старцы наша возвестиша нам, не Старцы наша поведаша. Сами видели славу Твоего Угодника». Вот и тут никто не сказал, а сами видели мы этого великого Старца.

Бывало, уходя от него, спрошу, можно ли еще придти, а он так благостно отвечает: «Можно, можно, детка моя, будет нужда, приходи, помогу». Так и слышится его голос – «можно, можно». Как-то особенно Батюшка это говорил...

СВИДЕТЕЛЬСТВО ЧЕТВЕРТОЕ

Игумен Иоанн Соколов

(записано сестрами В. Д. Федоровской и З. Д. Прянишниковой)

Родился приблизительно в 1875 г. в богатой семье. Отец был управляющим делами в издательстве Сытина, имел свой небольшой дом на Бутырской улице в Москве напротив церкви Рождества Богородицы, где он был ктитором. Мальчик рано лишился матери.

Воспитывали его отец и бабушка в строго православном духе. Отец не жалел средств на воспитание сына, учил его (помимо гимназии) и языкам, и музыке. Бабушка с любовью принимала странников и монахов-сборщиков – таким образом мальчик рано познакомился с монахами из Оптиной пустыни. Они пригласили погостить его летом и он поехал вдвоем с товарищем. Следующим летом поехал опять – и остался там навсегда. Было ему тогда 16 лет.

Вскоре с ним случилось несчастье. Молодые послушники спускались с колокольни, и Ваня заявил товарищам: «Что вы тихо идете, вот смотрите, как я пойду!» Стал прыгать через две ступеньки и поскользнулся на крутой каменной лестнице, слетел вниз, разбил и переломил бедро. Позвали Старца о. Анатолия, который, покачав головой сказал: «Зачем теперь его наказывать, он сам себя наказал!» Вызвали отца, тот уговаривал сына оставить монастырь и уехать лечиться в Швейцарию к лучшим врачам, которые могут исправить ногу. Но Ваня заявил: «Я пришел в монастырь не для красоты, а для убожества, вот и буду убогим!» После перелома он долго болел и остался на всю жизнь хромым, немного горбатым, маленького роста.

Как он рос духовно дальше, он не рассказывал. Мы знаем только, что там он стал священноигуменом».

Воспоминания В.Д.Федоровской

В первый раз я видела его мельком в гостях у знакомых в 1939 году. Я зашла к ним за мамой, чтобы отвезти ее домой. За высоким столом сидел маленький старичок, еще не очень седой и бодрый. Я поклонилась ему издали – стол мешал подойти ближе. Он поглядел на меня пристально. «Друг, не скорби! Бог-то – вот Он!» – с этими словами он поднял обе руки кверху. А у меня действительно была на душе скорбь и безпокойство за сына Димитрия, которого неожиданно пришлось проводить на военную службу в другой город.

Скоро пришлось узнать от тех же знакомых, что о. Иоанн выслан из Москвы в Кустанай .Знакомые и друзья собирали для него небольшую сумму денег ежемесячно. После он рассказывал, что в Кустанае не всегда имел постоянное жилье, иногда приходилось ночевать на чужом крылечке, «и не хворал, был здоров, как бык».

Началась война 1941 года. Сын мой Димитрий был отправлен на фронт, и с августа от него не было известий. Наша знакомая написала об этом о. Иоанну и получила ответ: «Зачем Старицы (т.е. мать и бабушка) скорбят о Мите? вернется – с победою!» Так оно и было. Летом 1944 года пришло письмо от Мити, а в 1945 году он вернулся.

(Здесь обрываются записки В. Д .Федоровской. Смерть помешала ей довести их до конца).

Воспоминания З .Д. Прянишниковой.

Вернувшись из ссылки о. Иоанн жил под Москвой в маленьком флигельке у своих друзей. Когда сестра моя Валентина приехала туда в первый раз, ее приняли в большой семье за чайным столом, где сидел и о. Иоанн. Разговоры велись разные, а о. Иоанн стал говорить о том, как некоторые люди утром, не помолясь, вскакивают и сразу берутся за всякие хозяйственные дела, «как кукольники какие-нибудь» (речь у него была своеобразная); утром надо прежде всего положить три поклона – Господу, Царице Небесной и Архангелу Михаилу. Сестра сидела и краснела, чувствуя, что все это говорится по ее адресу: по утрам она спешила приготовить завтрак для родителей и для уходящих на работу, а потом уже читала утренние молитвы, иногда и на ходу. Большой образ архистратига Михаила был в комнате, где она жила с мамой. Еще о.Иоанн говорил, что в Евангелии «не надо искать ни красноречия, ни философии – Христос был простец”. А сестре как раз в ту пору казалось, что в Евангелии мало философии.

Потом и я к нему ездила, иногда с сестрой, иногда одна. Еще раз встречались за чайным столом, потом раза три в его комнатке. «Дедушка» был немногословен, но каждое его слово было с весом; в подробности вдаваться не любил. Как будто слегка юродствовал, произнося некоторые слова подчеркнуто неправильно, например: «ехал сегодня из церкви на метре». Иногда говорил непонятно, словно загадкой, – а может быть, просто мы не умели понять?

У сестры долго и упорно болела левая рука. Врачи предполагали, что это – от сердца; лечили безуспешно. О. Иоанн взял крест (у него был с мощами) и крепко прижал его к этой руке, еще дал маслица от преподобного Сергия и сказал, как им пользоваться. И рука больше не болела.

Удивительно верные характеристики о. Иоанн давал людям, о которых его спрашивали, хотя он их никогда не видел. Я ему рассказывала о своей подруге Нине, когда-то бросившейся под поезд и оставшейся без ног, и горевала, что она неверующая, а Дедушка мне так обрисовал и ее характер, и предполагавшуюся помощницу, которую мы хотели к ней устроить, как будто давно знал обеих. Еще я что-то спрашивала про ту же Нину, а он смотрит на меня с жалостью и твердит: «удерживаться надо, удерживаться!» Только потом я поняла, от какого поступка, не имевшего никакого отношения к Нине, мне надо было удерживаться.
У нас в семье возникали какие-то трудные для мамы и сестры положения. Брат женился в третий раз и поселился с новой женой у нас, племянник Димитрий, вернувшийся с войны, также женился. У них бывали друзья и родные. А наш отец часто страдал от многолюдства и отсутствия привычной тишины. Сестра говорила брату, чтобы он хлопотал о новой квартире, а ему не хотелось никуда переезжать. О. Иоанн на все это сказал: «Он скоро от вас уйдет». Подумали: разменяет прежнюю свою квартиру на две. Вскоре (в сентябре 1946), переходя Бутырскую улицу с группой людей, брат был убит мчавшимся пикапом. Дали знать Дедушке, он прислал одну знакомую сказать маме: «лучше, что так случилось, иначе Николай покончил бы с собой». Мама не хотела верить, но ведь Николай никогда не делился с родными своими переживаниями – ни служебными, ни личными.

У своих друзей о. Иоанн недолго пожил. У них изменились семейные обстоятельства, и ему пришлось уехать. Снимал он маленький домик вроде сторожки в каком-то частном владении по Ярославской ж.д., забыла уже, на какой станции. Домик стоял поодаль от хозяйского дома, но весь на виду, как на ладони. По хозяйству о. Иоанну помогала одна преданная душа – старая, но добрая вдова, совсем неграмотная, Степанида. И здесь мы были у него несколько раз. Он у себя служил молебен с водосвятием и давал освященную воду, чтобы пили ее по глотку утром и вечером: «будешь пить – будешь здорова душою и телом!» Он продолжал ездить поездом в церковь (Сокольники?). Один раз он мне торжественно сказал: «Я сегодня священнодействовал». Я не допытывалась, где именно. У него были друзья среди московских священников. Один раз сестра застала у него о. Иоанна Крестьянкина, тогда служившего в Москве. После его ухода Дедушка сказал про него: «Дивный батя! Постник, как древние». (А Дедушка и сам ел очень немного и был крайне неприхотлив. После войны все было по карточкам, ему несли кто что мог, часто сладкое, конфеты к чаю; он говорил: «Что мне сладкое! Мне бы селедочки с луком – и ничего больше не надо).

Однажды сестра привезла к нему о. Николая Пульхритудова по просьбе последнего. Они при ней разговаривали. Ей были понятны только самые первые фразы, остальную беседу она слышала, но ничего в ней не поняла. На обратном пути она спросила о. Николая: «Вы все поняли у о. Иоанна?» – «Все понял. Это святой Старец». А Дедушка сказал про о. Николая: «Недолговечен он. Ну, года два поживет». Через два года о. Николай очень тяжело болел и чуть не умер, но потом еще жил более 10 лет, хотя постоянно болел.
В один из моих приездов я спросила Дедушку об о. Сергии М. – моем духовном отце – мы ничего не знали о нем с осени 1941 года, все надеялись, что он где-то, может быть, без права переписываться. О. Иоанн медленно, с расстановкой произнес: «Думается мне, что он уже по ту сторону» К этому я совсем не была подготовлена, он, видя, как во мне все вздрогнуло, поспешно добавил: «Да нет, он существует», – и я всей душой ухватилась за последние слова, поняв их так, как мне хотелось понять. Много позже мы узнали, что о. Сергия не стало уже в 1941 году.

Настанет время, говорил о. Иоанн, что надо будет «взойти в неувядаемость и заклеиться в свой уголочек». Это – подлинные его слова, я в тот же день записала. “Надо двух стариков не забывать – преподобных Сергия и Серафима!»

Иногда говорил и о судьбах страны, но не все было понятно. «Вот будет, что убирать (с полей) будет нечего, а потом будет большой урожай, а убирать будет некому». Теперь-то мы видим, как в сельском хозяйстве не хватает людей. «Вот все, что теперь, будут искоренять, – Батюшка, да что же именно? – он повторяет: «Все, что теперь будут искоренять», – и еще что-то в этом же роде, но не уточняя. А когда наступила «ликвидация культа личности», я это вспомнила.

«Будут всем ордена давать, вот и Зоечка приедет ко мне с побрякушкой». В 1954 году давали ордена за долгую службу на одном месте и я получила орден «Знак почета», но к Дедушке не могла его повезти – о. Иоанна уже не было в живых.

Один раз о. Иоанн пытался мне что-то втолковать, а я не могла понять. “Не понимаете?» Повторил. И все равно было все непонятно, как будто на незнакомом языке говорил.

Он очень любил нашу маму, а за ней и нас и обещал и по смерти своей нас не забывать: «Постараюсь дать о вас телеграмму», – и показывает рукою вверх.

В 1948 г. тяжело заболел отец, болел больше месяца. Во Вторник на Страстной поехала я к о. Иоанну. Он был в тот день совершенно измучен, не помню, ездил ли куда или посетители довели его до изнеможения, но он еле говорил от усталости, все-таки меня принял. Был уже вечер. Я рассказала об ухудшении болезни отца. О. Иоанн сидел, смотрел на стол и часто крестил его, как всегда делал. «Сегодня что у нас? Вторник? Вот, если семь часов проживет, то будет жить». Обещал молиться за болящего Димитрия. С тем я и уехала, и не пришло мне в голову, что о. Иоанн оговорился от усталости, что хотел сказать «семь дней», а сказал «семь часов». Он послал кусочек от камня преподобного Серафима, на котором преподобный молился, и велел этот камень класть отцу на грудь, но мы клали на постель рядом, прижав к боку, а то со своей груди больной мог сбросить. В Страстную пятницу отец умер, в 11 часов утра. В тот же день о. Иоанн безпокоился и сказал Степаниде: «А не умер ли наш Димитрюшка?» Позже о. Иоанн говорил, что отец наш прямо восшел в Царство Небесное, потому что умер в такой день – «такой чести немногие и духовные лица сподобляются».

Количество посетителей о. Иоанна постоянно вызывало подозрения у местных властей; один раз к нему приходили, но не арестовали, поговорили и ушли. А потом на него был донос, его забрали и почему-то отправили в Рязань в тюрьму. Через какое-то время его сочли психически больным и пометили в тюремную больницу. И вот неграмотная Степанида ездила к нему, хлопотала за него и в конце концов добилась, назвавшись родственницей, чтобы ей отдали старичка на поруки. В это время Степанида получила хорошую комнату (после сноса домишки, где она жила раньше) в новом районе (Медведково?) и поселила там Дедушку, а сама ютилась за занавеской. О. Иоанн очень ослабел после тюрьмы и стал слепнуть, и Степанида никого не принимала. Сестра ездила туда один раз. Степанида к нам приезжала, привозила от Дедушки благословение и освященную воду.

Степанида была глубоко верующей и всегда прибегала за помощью к Царице Небесной. Маме нашей Степанида рассказывала разные случаи, когда ей чудесно помогала Матерь Божия. «Царица Небесная! Какая же ты милостивая! Я только подумать успела, а ты уже мою просьбу выполнила!» Эта помощь была оказана при хлопотах об освобождении Дедушки из рязанской тюрьмы и о прописке на новом месте; были и другие случаи.

В последний год жизни о. Иоанн совсем ослеп и плохо ориентировался в комнате. Один раз ночью он упал с высокой кровати и Степанида встала над ним в ужасе, думая, кого же звать ночью на помощь. Но ... воззвала к Царице Небесной и сама взяла Старца на руки, подняла и положила на кровать.

Умер Дедушка в начале 1950-х г.г. (год точно не помню), 5 июля /н. ст./ Похоронили его в Москве, на Армянском кладбище, где у кого-то было место. На могиле поставлен памятник из черного камня.
.............................
Начну с истории, которую узнала случайно. Записывала воспоминания Галины Викторовны Черепановой о старце Иоанне (Соколове) и вдруг заметила, что она хромает.

– Что, – спрашиваю, – ножки болят?

– Слава Богу, болят, – ответила старушка. – А вымолила я эту болезнь ещё в молодости и заболела по милости Божьей.

Словом, история здесь такая. Галина жила тогда в Иркутске и уже окончила два курса института, когда её вызвали в органы и предложили стать осведомителем.

Предложение было сделано не случайно – у неё укрывались перед арестом один епископ и несколько священнослужителей. Галине доверяли, она знала многие тайные явки, где прятали верующих, собирали передачи для заключённых священников и налаживали по своим каналам связи с тюрьмой. А ещё уходившие в лагеря архиереи оставляли ей на хранение такие святыни, как, например, постригальный крест святителя Иннокентия Иркутского. Владыка, просивший сохранить святыню, из лагерей не вернулся, и крест святителя Иннокентия Иркутского остался у Галины. Так владыка велел – хранить.

Добраться до тайных явок христиан у НКВД не получалось. Православные Иркутска держались сплочённо, и перед органами стояла задача – внедрить предателя и доносчика в их среду. От предложения стать доносчиком студентка Галина, естественно, отказалась. И тогда студентке предложили выбор: или – если она согласится стать осведомителем – ей позволят окончить институт, а потом помогут сделать блестящую карьеру, или её, как «религиозную контру», выгонят из института с волчьим билетом. Били, что называется, по самому больному месту – Галя с детства мечтала о высшем образовании, ей нравилось учиться, и училась она блестяще. Но всё-таки она снова сказала «нет», понимая, что учиться ей уже не дадут.

Не дожидаясь обещанного исключения, Галя сама ушла из института, начав работать санитаркой в больнице. Она специально выбрала работу похуже, полагая, что уж отсюда её не выгонят. Ну кто пойдёт за копейки мыть туалеты и выносить судна из-под больных?! Но в органах усиленно разрабатывали её кандидатуру, и на очередном допросе в НКВД Галине твёрдо пообещали, что, если она откажется сотрудничать с органами, её посадят в тюрьму. И Галя приготовилась к аресту. На случай этапа дядя-сапожник сделал ей в каблуке тайник, куда спрятали необходимую в дороге денежку. Прохожие удивлялись: на дворе лето, а девушка идёт в пальто, с узелком вещей, необходимых в тюрьме. На зоне, предупредили Галю, зимой без тёплых вещей не выжить, и лучше заранее приготовиться к аресту, имея всё необходимое при себе. Так поступали тогда многие, ибо арест был обычно внезапным.

Однажды Галину, действительно, внезапно схватили на улице и привезли в уже знакомый кабинет для допросов. Представитель органов на этот раз веселился, объявив Галине, что если она немедленно не подпишет документ о согласии стать агентом НКВД, то её не просто изнасилуют, но поставят уголовникам «на хор». В кабинет тут же вошли четверо уголовников, сорвали с девственницы одежду и распяли её голую на полу. И тогда девушка закричала от ужаса, обещая подписать бумагу, лишь бы не надругались над ней. Гале позволили одеться, и она трясущейся рукой поставила подпись под документом, из которого явствовало, что отныне она агент НКВД. После этого Галина обошла весь Иркутск, сообщая всем и каждому, что она – Иуда и агент НКВД. Люди, выслушав её, отворачивались и, случалось, плевали ей вслед.

Теперь она стала для всех отверженной и уже не выходила из дома. Никогда и никого Галина не выдала. Но только висел уже над нею этот дамоклов меч – обязанность писать доносы, а иначе, пригрозили, её изнасилуют. Девушка теперь не вставала с колен и, заливаясь слезами, день и ночь молила Божию Матерь защитить её от насильников. Похоже, она, действительно, вымолила эту болезнь, ибо Галю вскоре парализовало. Долгие годы она была инвалидом и недвижимо лежала в постели. Сердобольные соседи кормили её с ложечки, а в органах постепенно забыли о ней. Кому нужен агент – живой труп?

А на Пасху 1946 года во вновь открытой Троице-Сергиевой лавре опять торжественно зазвонили колокола. К парализованной Галине прибежала подруга:

– Галя, Галюшка, какая радость! Троице-Сергиеву лавру открыли и у преподобного Сергия опять звонят колокола!

– Преподобный зовёт! – сказала Галина и встала с постели.

Исцеление было мгновенным, впоследствии только в непогоду болели ноги. Вот и уехала она тогда в Москву, чтобы быть поближе к Сергию Радонежскому, возвратившему её к жизни после долгого небытия.
В Москве Галина Викторовна стала духовной дочерью игумена Иоанна (Соколова).
источник материала
источник материала