Архимандрит Нектарий (Чернобыль), 1905 – 2000. Воспоминания
Предисловие
Будучи подростком, еще до революции, я видел страшный сон: юго-западная часть неба была озарена кровавым закатным заревом, словно пожаром, и на этом кровавом небе огромными, яркосветящимися буквами было написано слово: конец.
Тогда я не придал этому сну особенного значения. Но сон этот никак не забывался. Он был настолько ярким и поразительным, что вся моя последующая жизнь была окрашена предчувствием того, что этот сон непременно сбудется.
Так оно и случилось. Началось в 1917 году, и с каждым годом все более становилось очевидным, что мир идет к концу. Ибо вначале рухнула старая Россия, свергли Царя, установилась богоборческая власть, затем началось истребление миллионов людей и невиданное ранее страшное гонение на христиан; взрывали церкви, закрывали монастыри и кощунственно превращали их в места непотребные, и все это воспринималось, как наступление власти апокалиптического зверя.
А в последние годы мы видим, что власть этого зверя начинает распространяться по всему миру. Процесс отступления, начавшийся несколько веков тому назад, в наши дни приходит к своему последнему этапу. Мы входим в эпоху антихриста.
И теперь мне окончательно стал понятен смысл моего давнего сна.
Отец
Я родился в 1905 году в селе Устимовка Кременчугского уезда, Полтавской губернии. Мое мирское имя — Петр. В семье я был старшим, кроме меня были два брата и сестра.
Мои родители: отец, Михаил Иванович Чернобыль, и мать, Анна Лонгиновна, — оба были из крестьян. Но мой отец, будучи человеком способным и энергичным, самостоятельно выучился садоводству и агрономии и стал работать при железной дороге, обсаживая деревьями и цветниками железнодорожные вокзалы.
Позднее он был приглашен в уездный город Александрию Херсонской губернии. Город находится в 25 км от Херсона, на реке Березовка при ее впадении в реку Ингулец; до революции в городе проживало около 20000 человек. Здесь отцу предложили создать на пустом участке земли Учебно-показательный сельскохозяйственный питомник при уездной учительской семинарии. И он разбил на этом большом (30 гектаров) участке сад, оранжерею, парники, огороды и поля для посева. В этом питомнике студенты семинарии, будущие учителя сельских школ, проходили производственную практику, учились ведению сельского хозяйства, сеяли рожь, пшеницу, сажали овощи. Там же выращивались и саженцы деревьев для продажи населению. Работа давала отцу неплохое по тому времени жалование (50 рублей) и наша семья жила в достатке в доме при питомнике.
Как и большинство людей того, предреволюционного времени, отец не проявлял ревности к вере. По большим праздникам посещал церковь, а воскресные службы нередко пропускал и не всегда соблюдал посты. Такой же была и вся наша семья.
Перелом в мировоззрении отца произошел вскоре после резолюции, когда он познакомился с неким мирянином, по имени Иван Саввич Миронов. Это был человек семейный, уже немолодой, глубоко верующий и хорошо знакомый со святоотеческой литературой. Личность сильная и незаурядная, он оказал на отца огромное влияние. Он познакомил его со многими духовными книгами, которые совершенно изменили прежние взгляды отца на мир. Среди этих книг были «Номоканон» и «Великое в малом».
«Номоканон» (свод правил Православной Церкви) указал ему путь ко спасению, а книга С. Нилуса «Великое в малом» убедила его в том, что мы уже вплотную приблизились ко времени антихриста. Отец стал часто размышлять о том, что скоро может наступить конец мира и Страшный Суд, а он, между тем, живет безпечно, небрежет о своей душе.
И вот, мой отец, прежде теплохладный, стал горячо верующим, ревнителем Православия, и посвятил весь остаток своей жизни Богу и Церкви. Он начал строго соблюдать православные каноны, не пропускал церковных служб. Несмотря на все более усиливающиеся гонения, отец открыто ходил в церковь и принимал деятельное участие в церковной жизни, хотя он занимал видное положение в городе. Мать последовала за отцом. Отец и мать стали оказывать помощь сиротам, престарелым, бедным и больным, принимали в нашем доме странников и монашествующих.
Вся наша семья познакомилась с книгой правил Православной Церкви, — «Великое в малом» и другими духовными книгами, которые давал нам Миронов, и в нашем доме всем сердцем приняли истину Православия. И, распознав страшный и угрожающий характер советской власти, мы всей семьей прилепились к Церкви и притекли к Ней, как к кораблю спасения.
С тех пор наша семья стала неопустительно посещать церковные службы по воскресеньям и по праздникам. По утрам все вместе становились на молитву, также и перед сном все молились вместе. Более же всех проявлял ревность наш отец. Он и по ночам часто вставал на молитву со многими поклонами, иногда подвергаясь бесовским страхованиям.
В нашей семье стали строго соблюдать посты. По средам и пятницам, как положено, пища не принималась ранее трех часов пополудни, не взирая ни на какие тяжелые работы. В сочельник и в иные дни особо строгого поста никто в нашей семье не принимал пищи «до звезды». Кроме этого, дома ежедневно читали вместе Новый Завет — по главе в день. Наш дом превратился в своего рода монастырь.
Здесь надо сказать, что мой отец прежде высказывал явное сочувствие левым партиям. Во время революции 1905 года, защищая права крестьян, он вступил в конфликт с местным помещиком, за что провел месяц в тюрьме. Теперь же он убедился, что левые партии вовсе не борются за правду, как это ему раньше казалось, а, напротив, направлены против правды, главным образом, против правды Божией и против Церкви. И мой отец совершенно оставил свои прежние левые убеждения и стал убежденным монархистом. Он также сумел быстро разобраться в сущности советской власти, усмотрев в ней явное проявление антихристовых начал. Когда в 20-х годах ввели «пятидневку» и «шестидневку», рабочие дни стали часто выпадать на воскресенья. Отец категорически отказался работать в воскресные дни. Он и сам не работал, и рабочим питомника (питомник к тому времени стал государственным) по воскресеньям запретил выходить на работу. По этому поводу с ним несколько раз беседовали и с угрозами требовали, чтобы он подчинился распоряжениям властей, но он отвечал, что по воскресеньям и в дни великих православных праздников работать не будет, так как это запрещено церковными правилами.
Ввиду образцового состояния питомника местные власти какое-то время терпели такое поведение отца, но отец понимал, что долго так продолжаться не будет, и часто молился дома: «Господи, сподоби меня пострадать за Имя Твое!»
Наконец, в 1928 году его арестовали и сослали в Сибирь. В местном ГПУ ему сказали так: «Мы знаем, что ты незаменимый работник, но из-за твоей религии мы не можем более тебя терпеть. Приходится нам тебя высылать!»
Отца гнали по Сибири более тысячи километров пешком, при 60-ти градусном морозе, с ночевками в промерзших юртах. До того тяжело было отцу, когда гнали его по этапу, что он даже просил у Бога смерти. Наконец, привели его на место поселения — в небольшой поселок на острове Кежма, на реке Ангаре.
Там он прожил около трех лет. Жители поселка относились к нему с любовью и уважением. Они навещали его, приносили ему еду, а он беседовал с ними на духовные темы, читал им из Священного Писания. При встречах с жителями отец поздравлял их с православными праздниками. За это его обвинили в «религиозной агитации» и заключили в Красноярский тюремный изолятор сроком на 10 лет.
При аресте и на допросах он держался безбоязненно, хотя в обычной жизни был человек кроткий. И будучи в Красноярской тюрьме, не взирая на протесты надзирателей, отец ежедневно в положенное время становился на молитву, исполняя свое правило. Один из его соузников рассказывал мне, что пребывание в одной камере вместе с отцом приносило ему большое утешение, а другой его соузник сказал: «С таким человеком, как твой отец, можно и всю жизнь сидеть». Но у сотрудников ГПУ ежедневные молитвы отца вызывали ярость, и ему прибавили еще 10 лет. Таким образом, он получил всего 20 лет заключения.
Я посетил его один раз, когда он находился в Красноярском изоляторе. С тех пор я его больше не видел.
После ареста отца нашу семью выселили из дома при питомнике. Мать уехала жить в Синельниково, к дочери, а мои братья выехали на Кавказ и там устроились на работу садоводами.
После хрущевской амнистии отец был освобожден. Он был тогда уже очень стар. Он поселился у дочери в Синельниково и там умер.
Годы революции
Детство мое прошло в городе Александрии, среди природы, в поле и в саду, ибо я уже с малых лет стал помогать отцу в его работе. Вместе с ним разводил цветы в оранжереях, сажал овощи, пересаживал деревья. И таким образом я с детства выучился от отца работать на земле.
По мудрому совету отца я также обучился многим ремеслам: часовому, сапожному и столярному делу. Все это в будущем мне очень пригодилось.
По окончании школы я поступил в учительскую семинарию, где работал мой отец. К тому времени многие учителя и ученики этой семинарии уже разложились духовно.
Учитель русского языка был человеком левых убеждений. По совместительству он был и библиотекарем, и, когда я просил у него дать мне Библию, «Жития святых» или журнал «Русский паломник», он говорил мне: — Лучше прочтите Шекспира!
После февральского переворота студенты семинарии стали создавать революционные кружки, устраивали бурные политическая собрания и митинги с лозунгами, криками и мятежным возбуждением. Некоторые учителя вместе с учениками приходили на «маевки», где пили вино и пели революционные песни, и даже священник из нашей семинарии бывал на этих первомайских гуляниях. Увидев такое разложение, я поспешил уйти из семинарии.
С приходом к власти большевиков в городе Александрии сразу же начался самый жестокий террор. Чекисты хватали людей дома и на улице, и эти люди исчезали навсегда, где-то их приканчивали. В нашем городе прокурором был назначен некий бывший сапожник, по фамилии Макаров, и у него было только одно решение: «высшая мера наказания», — расстрел.
Казалось, в городе и уезде все смешалось в кровавом хаосе. Но это была только видимость хаоса. На деле же все совершалось чекистами по определенному, заранее намеченному плану темных сил. Уничтожали по выбору. Истребляли самых выдающихся, самых достойных людей, всех, кто играл в дореволюционном обществе какую-нибудь заметную и важную роль. Замечали также, что если в каком-либо селе жил человек независимого ума, который, по мнению большевиков, был способен понять ложь их пропаганды, то его забирали и убивали. Было очевидно, что большевики поставили своей целью истребить лучшую часть русского народа.
Известно, что Ленин с необычайной злобой относился к Православной Церкви и по отношению к ней не шел ни на какие уступки. Уже в первый год советской власти начались расстрелы священников. В Киеве был большевиками замучен до смерти митрополит Владимир.
После революции в храмы нашего города стали время от времени заходить группы большевиков и комсомольцев. Они насмехались над верующими, глумились над иконами, но поначалу этим все и ограничивалось, и церковная жизнь какое-то время продолжала идти прежним порядком.
В 1922 и 1923 годах в нашем городе и в других городах Украины произошли большие Божия знамения. Во многих церквах обновлялись иконы, и даже целые иконостасы и краски на церковных куполах.
Эти чудесные обновления имели место и в частных домах. В нашем городе жила некая вдова, у которой дома была потемневшая от времени икона Казанской Божией Матери. Неожиданно эта икона прямо на глазах стала просветляться и вскоре стала как новая. Народ изумлялся и служил молебны перед обновившимися иконами.
Знамения эти были предвестниками предстоящих страшных гонений на Церковь и были посланы Богом, чтобы укрепить в людях веру.
У сотрудников ГПУ эти Божии знамения вызывали злобу и раздражение. Они приходили смотреть обновившиеся иконы и допрашивали священников, как такое могло случиться, подозревая, что священники «подделывают» обновления икон.
Обновленчество
В 1922 году в России возникла так называемая «Живая Церковь». Это было самочинное сборище, восставшее против законного патриарха Тихона и открыто поддерживавшее большевицкую власть. «Живая Церковь» допускала женатый епископат, второбрачное духовенство, ввела новый церковный календарь и иные новшества.
В нашем городе было четыре храма. В центре стоял большой старинный Успенский собор. Был также каменный храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы, кладбищенская церковь Всех Святых и деревянная церковь святителя Николая Чудотворца.
Все иереи этих храмов и их прихожане (многие по недомыслию) перешли на сторону обновленчества. Однако, мой отец и еще несколько наших знакомых (в их числе был и Миронов) поняли, что обновленчество — это не Православие, и перестали причащаться в обновленческих храмах.
Образовалась группа ревнителей Православия. Нас было четыре семьи. Мы стали искать в округе истинно-православного иерея и, наконец, нашли его. В 20 км от города Александрии в глухом селе Ивановка жил в то время протоиерей о. Николай Пискановский, из беженцев, которые с началом мировой войны покинули Западную Украину.
При возникновении обновленчества о. Николай Пискановский едва ли не один из всех иереев в нашем уезде остался верным патриарху Тихону. В своем сельском храме он открыто обличал обновленчество. Впоследствии он выступал и против сергианства, в связи с чем был арестован и направлен на Соловки. Там он был духовником соловецких иереев-узников. О нем пишет протоиерей Михаил Польский во втором томе своей книги «Новые мученики Российские»
О. Николай Пискановский приезжал в Александрию и совершал службы на частных квартирах. А нередко и мы приезжали к нему в его сельский храм. Помню, однажды поехали к нему в село на Пасху освятить яйца. Была сильная метель, еле доехали. Это было в 1923 году. Мне было тогда 18 лет.
Так продолжалось в течение года или двух лет. Наконец, Елисаветградский владыка Онуфрий, оставшийся верным патриарху Тихону, направил в наш город иеромонаха Варсонофия (Юрченко).
О. Варсонофий (Юрченко)
Однажды, в праздничный день мы с отцом были на службе в Успенском соборе, ибо мой отец и другие члены нашей группы иногда посещали обновленческие храмы, хотя и не причащались там, и увидели незнакомого нам священника. Он был средних лет, привлекательной, благообразной наружности, высокого роста, с большой бородой, в очках, в монашеской одежде, с четками в руках.
После службы мы подошли к нему и спросили его, кто он и откуда. Он сказал, что он иеромонах, зовут его о. Варсонофий и что он принадлежит к Тихоновской Церкви. Мы очень этому обрадовались, и Миронов тут же пригласил его к себе в дом.
На первую встречу с о. Варсонофием пришли все из нашей группы, и о. Варсонофий открыл нам, что он прислан в наш город для борьбы с обновленчеством. Мы тут же решили организовать в городе православный приход и добиться, чтобы нам вернули один из храмов, захваченных обновленцами.
Вскоре о. Варсонофий был арестован и заключен в городскую тюрьму. Мы все по очереди приносили ему передачи. Эти передачи, как нам стало известно, он всегда делил со своими сокамерниками.
Между тем наше ходатайство удовлетворили. Нам передали церковь в честь Покрова Пресвятой Богородицы, и после освобождения из тюрьмы о. Варсонофий стал служить в этом храме. Одновременно он был назначен благочинным Александрийского округа.
Батюшка Варсонофий был кроток, приветлив, ласков, внимателен, и вскоре мы все его полюбили. Еще будучи в учительской семинарии, я научился читать на клиросе и изучил певческие гласы, ибо каждому студенту семинарии было положено по очереди прислуживать в семинарском храме. Теперь я стал прислуживать о. Варсонофию. Во время Великого поста я читал в Покровском храме часы и кафизмы, пел на клиросе, словом, стал настоящим псаломщиком.
Хотя батюшка служил в нашем приходском храме по монастырскому чину, службы его не были утомительны. Бывало, приедешь в будний день в храм; умеренный мягкий голос батюшки раздается перед престолом, и какая-то мирность и умиление наполняют душу.
Батюшка Варсонофий служил внимательно, сосредоточенно, весь отдаваясь молитве. Служил он ежедневно. Никаких сокращений в службе он не допускал.
В своих проповедях он призывал людей к покаянию, разоблачал ложь обновленчества. Вместе с тем призывал не развивать в себе ненависти по отношению к заблудшим братьям, запутавшимся в сетях обновленчества, но молиться о них.
Скоро слух о новом, необыкновенном батюшке разнесся по всей округе, и в наш Покровский храм стали приходить люди со стороны: вначале просто посмотреть и послушать. Затем многие из них стали нашими прихожанами. Приезжали к батюшке и сельские священники. Во время духовных бесед с о. Варсонофием они убеждались в заблуждениях обновленцев и возвращались под омофор патриарха Тихона. И так случилось, что из малой группы, всего в четыре семьи, вырос целый приход, явилось целое движение, охватившее весь уезд, ибо почти все иереи нашего уезда вместе со своими прихожанами порвали с обновленчеством.
О. Варсонофий стоял в центре этого движения, он всех объединял духовно, всех привлекал к себе, а я привязался к нему, как к родному отцу.
К своим духовным чадам о. Варсонофий относился с большой мягкостью и снисходительностью, но если требовалось, накладывал строгие епитимии, мог отлучить от причастия на целый год. А там, где дело касалось исполнения православных канонов, он был непоколебим.
О. Варсонофий строго соблюдал посты. По средам и по пятницам, и в течение всего Великого Поста он не ел ничего до вечера, как положено уставом (нужно сказать, что к тому времени это исполняли далеко не все священники).
На каждой службе в храме он читал замечательные проповеди на тему праздника или же на нравственные темы. Проповеди эти так мне нравились, что я даже стал их записывать. К сожалению, эти записи исчезли после одного из обысков на моей квартире.
Я испытывал большое внутреннее тяготение к о. Варсонофию. При всяком удобном случае я старался зайти к нему, часто оставался у него ночевать, и нередко проводил у него весь вечер в духовных беседах, сидя рядом с его постелью.
К сожалению, я мало знаю о жизни о. Варсонофия до его приезда в наш город. Не знаю ни места рождения его, ни даже мирского имени его. Известно только, что он был родом из состоятельной семьи Елисаветградскаго уезда.
Монашеский постриг он принял в Киево-Печерской лавре, вероятно, еще будучи юношей. Позднее он был рукоположен во иереи и стал учителем в духовной семинарии в Григорьевском Бизюковом монастыре недалеко от Екатеринослава.
В 1918 году большевики стали грабить монастырь. Под угрозой немедленного расстрела всех монахов они потребовали выкуп в размере многих тысяч рублей. Такой суммы у братии не было, и монахов поставили к стенке. «Я чувствовал тогда, — рассказывал мне о. Варсонофий, — необычайный духовный подъем, оттого, что скоро буду в Царстве Небесном. И я был горько разочарован, когда прибежал монах с нужной суммой, и расстрел отменили».
Иноков освободили, но сказали, что скоро все равно всех монахов разгонят. С тех пор братия не знала покоя: большевицкие отряды совершали частые грабительские налеты на монастырь. Тогда о. Варсонофий решил бежать из обители.
Некоторое время он скрывался в доме своего брата, но там его арестовали и заключили в тюрьму. Он сидел в душном сыром подвале. Ряса на нем истлела от сырости, а вшей в камере было так много, что их можно было сгребать руками.
После освобождения он прибыл в Елисаветград, к тихоновскому епископу Онуфрию (Гагалюк) и получил назначение на приход около Елисаветград. Возникшее обновленчество выявило его, как твердого стоятеля за истину Церкви и как неустрашимого обличителя обновленцев. Поэтому епископ Онуфрий назначил его миссионером для борьбы с обновленчеством в Александрийском округе. Когда он прибыл в наш город, ему было около сорока лет.
Позднее, уже из Александрии, он ездил в Москву, к патриарху Тихону, который возвел его в сан игумена. О. Варсонофий привез с собой из Москвы письменное послание против обновленчества от самого патриарха Тихона, которое он прочитал в церкви перед всеми прихожанами, и это послание укрепило нас в нашем стоянии в Православии.
Первый арест
Иереи-обновленцы в Александрии открыто поддерживали советскую власть, а один из них даже не скрывал своих связей с ГПУ. По этой причине обновленчество все более теряло доверие народа, а Православие, напротив, приобретало все более сторонников. Обновленческий собор в центре города пустовал, а наш Покровский храм всегда был полон, и люди стремились туда.
Иереи-обновленцы ненавидели о. Варсонофия. Они решили любой ценой от него избавиться и с этой целью вошли в тайный сговор с советской властью.
И вот, случилось так, что накануне Вербного воскресенья 1924 года к нам неожиданно явился обновленческий епископ Иоанн со своим клиром и предъявил указ, присланный из Харькова, (тогдашней столицы Украины) о том, что Покровский храм отныне должен принадлежать и православным, и обновленцам на равных началах, с правом служить по очереди. Однако православные не желали иметь никакого общения с обновленцами. И, собравшись отовсюду числом до тысячи человек, стали плотно у дверей церкви и не позволили обновленческому епископу войти в Покровский храм.
Ни отряды милиции, ни комсомольцы, ни комбед (комитет бедноты — изд.), ни даже конная милиция никак не могли разогнать толпу. Тогда по приказу местных властей прибыла пожарная команда и струями воды из шлангов рассеяла людей. Затем вызвали слесарей, которые вырезали замок церковных дверей.
На следующий день обновленческий епископ Иоанн явился в храм. Обновленческий клир, встречая епископа, возглашал ему «Исполла эти деспота», а православные стояли в стороне, провожая епископа выкриками: «волк в овечьей шкуре!». И обновленческий епископ служил в нашем храме всю Страстную Седмицу и на Пасху при почти пустом храме, так как православные отказались туда ходить.
Между тем, хотя я жил довольно далеко от о. Варсонофия, я почти каждый день приходил к нему домой, чтобы послушать его духовные поучения. Я так полюбил его, что прилепился к нему всей душой.
Однажды, когда я остался ночевать у о. Варсонофия, посреди ночи раздался громкий стук в дверь. Явились чекисты. В кармане одного из следователей лежало сфабрикованное в ГПУ «воззвание к народу», якобы составленное о. Варсонофием. Следователь незаметно вложил это «воззвание» в Часослов, который лежал на моей постели (я читал Часослов перед сном и заснул на нем вместо подушки).
— Вы, — сказал следователь о. Варсонофию, — обвиняетесь в том, что подстрекали народ к бунту против советской власти!
— Нет, — спокойно ответил о. Варсонофий, — я никого не подстрекал. Все произошло совершенно стихийно.
Следователь подошел к моей постели, взял в руки Часослов и вынул оттуда бумагу.
— А это что?! — со злорадством и торжеством воскликнул следователь и прочел «воззвание» вслух.
— Это подлог, — сказал о. Варсонофий, — вы сами это написали и подсунули в книгу.
Тут и я, приблизившись к следователю, сказал:
— Как же это может быть? Вчера вечером я читал эту книгу, и там никакой бумаги не было.
Чекисты увели с собой о. Варсонофия, меня же в тот раз не взяли, но через две недели арестовали и меня, и еще несколько человек, среди которых были и женщины.
Я провел в следственном изоляторе около трех месяцев, находясь в камере с уголовными преступниками-рецидивистами. Приводили меня на допросы, обвиняя в «мятеже против советской власти», угрожали расстрелом, если я не подпишу обвинительный протокол, но так ничего от меня не добились. Наконец мое дело закрыли и выпустили меня на волю. А о. Варсонофия за отсутствием состава преступления освободили еще ранее меня.
Между тем, пока мы находились в тюрьме, наши прихожане собрали огромное число подписей и отправили своих ходатаев в Харьков.
Получив в Харькове отказ, ходатаи двинулись в Москву и добились того, что храм нам вернули.
Какое же было для меня счастье, когда, освободившись из заключения, я пришел в церковь на праздник Преображения и увидел о. Варсонофия, служившего вновь при многолюдном стечении народа в нашем Покровском храме!
0. Варсонофий в Первомайске
Но батюшка Варсонофий недолго оставался в Александрии. В апреле 1925 года владыка Онуфрий (Гагалюк) перевел его для борьбы с обновленчеством в небольшой город Ольвиниополь (ныне Первомайск) на реке Южный Буг.
О том, как о. Варсонофий жил в Первомайске, я пишу, как очевидец, ибо, когда батюшка Варсонофий уехал из Александрии, он взял меня с собой, чтобы я прислуживал ему.
Когда батюшка Варсонофий прибыл в Первомайск, там его никто не знал и пробыл он там всего-то примерно месяц, но таково было огромное духовное обаяние о. Варсонофия и таков был его наставнический и проповеднический дар, что уже за такой короткий период времени в Первомайске, как и ранее в Александрии, вокруг о. Варсонофия образовалась преданная ему группа духовных чад и почитателей, и много людей оставили обновленчество и перешли в Православие.
В Первомайске было два храма, и оба они принадлежали обновленцам. У православных своего храма не было. В одном из обновленческих храмов служил протоиерей по имени Симеон. Под влиянием бесед с о. Варсонофием о. Симеон порвал с обновленчеством и перешел под омофор патриарха Тихона. Таким образом, у православных города Первомайска появился свой храм.
Столь быстрый успех о. Варсонофия вызвал раздражение у местных иереев — обновленцев и в местном ГПУ. О. Варсонофий был арестован и заключен в тюрьму в Харькове, а тихоновский храм в городе Первомайске был закрыт.
После освобождены из тюрьмы о. Варсонофий был оставлен в Харькове с подпиской о невыезде. В то время в Харькове под надзором ГПУ и с подпиской о невыезде находилось несколько тихоновских епископов. Среди них был и владыка Онуфрий (Гагалюк), высланный в Харьков из Екатеринослава.
Когда наш тихоновский храм в Первомайске был закрыт, а о. Варсонофий арестован, тогда мы, группа его духовных чад, стали собираться тайно, в частных домах. Места молитвенных собраний ради безопасности каждый раз меняли.
Собирались мы по воскресеньям и по праздникам, вместе вычитывали и выпевали службы. Я служил и за регента, и за чтеца, и за псаломщика. В будние же дни я один у себя на квартире вычитывал всю службу по Минее и Октоиху.
Несколько раз я ездил в Харьков к о. Варсонофию, и батюшка давал мне письма к своим духовным чадам в Первомайск, а также послания тихоновских архиереев против обновленчества. Некоторые из этих посланий я переписывал и распространял среди сельских жителей в окрестностях Первомайска.
Во время одного из моих приездов в Харьков владыка Онуфрий (Гагалюк) посвятил меня в чтецы.
Декларация митрополита Сергия
16/29 июля 1927 года митрополит Сергий (Страгородский) подписал свою Декларацию о сотрудничестве с большевицкой властью.
Это был глубоко продуманный и коварный удар по Православию. Ибо «живая (обновленческая) Церковь» грубо попирала каноны, и это быстро оттолкнуло от нее верных христиан, а в сергианстве сохранялась видимость традиционного Православия и благочестия, и поэтому простой народ в большинстве своем не смог понять различий между Тихоновской Церковью и сергианством.
Однако лучшая часть русских архиереев, иереев и монашествующих сразу же поняли, что Декларации представляет собой величайшее зло для Русской Православной Церкви. Возмущение этих ревнителей Православия было настолько бурным, что многие из них послали митрополиту Сергию открытые письма протеста.
Патриарший местоблюститель Петр, его заместитель митрополит Агафангел, митрополиты Иосиф Петроградский, Кирилл Казанский, архиепископы Серафим Угличский, Димитрий Гдовский, епископы Виктор Глазовский, епископ Алексий Воронежский и другие архиереи написали Сергию, что отходят от него, более не поминают его и отселе молитвенного общения иметь с ним не будут. Подобные же письма направили Сергию соловецкие иереи-узники и многие другие.
Делегация из видных богословов Петербурга, — среди них был и проф. И. М. Андреевский (Андреев), будущий деятель Русской Зарубежной Церкви, — посетила Сергия и со слезами на глазах умоляла его отказаться от Декларации, но все было безполезно.
Известно, что еще до революции Сергий был председателем Петербургского Религиозно-философского общества, где собирались разного рода вольнодумцы, как Бердяев и Булгаков, а также либеральные священники, будущие обновленцы, Антонин (Грановский) и Александр Введенский. В этом обществе зачастую распространялись революционные идеи и различные лжеучения, как софианство и оккультизм.
После революции Сергий присоединился к обновленцам и стал членом обновленческого синода. Позднее, правда, Сергий покаялся и вернулся в Тихоновскую Церковь, но, вероятно, покаяние его было только формальным.
Не раз являл он свою неустойчивость в Православии, и поэтому не случайно, что, в конце концов, он соединился с большевиками.
Заявив в своей Декларации: «мы хотим… признавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи», — митрополит Сергий тем самым открыто объявил себя сторонником богоборческой власти. О подобном соединении Церкви с богопротивниками предсказывал еще до революции некий инок-подвижник с кавказских гор. Он писал в своей книге: «Будет такая ложь, что будут введены в заблуждение самые высокопросвещенные умы, и Церковь войдет в общение с отступниками».
И тихоновские епископы писали в своих воззваниях, что сергианство есть дело темных сил. Один из этих епископов, кажется Дамаскин, писал, что «вместе с сергианской Декларацией сам сатана вошел в алтарь церковный, и теперь будет с амвона творить свою разрушительную деятельность и дела сатанинские».
А другой тихоновский епископ сказал, что, подписав свою Декларацию, «Сергий поцеловался с самим сатаной». Я читал эту книгу и эти воззвания, будучи в катакомбах, лет семьдесят тому назад. Это было так давно, что я не помню ни имени этого кавказского подвижника, ни имен этих тихоновских епископов.
Ибо что представляет собой на деле советская власть? Это есть власть сатанинская. Советская власть гораздо хуже власти языческой. Язычники все же верили в богов своих. Также и многие еретики: они заблуждались, но полагали, что работают для Бога. А коммунисты ненавидели Бога и служили сатане.
При советской власти открытое богохульство достигло крайних пределов. В Харькове в день октябрьской революции по улицам возили изображения Бога-Саваофа и открыто насмехались и глумились над Ним. А как издевались над духовенством, как предавали мучительной смерти! Заключенных архиереев выводили раздетыми во двор в лютый мороз, обливали водой, и они замерзали насмерть. Митрополита Петра выбросили из поезда на полном ходу на снег, с тем, чтобы он замерз до смерти, но случилось чудо: вышел из леса медведь и согрел его своей теплой шкурой, и так он спасся от смерти по воле Божией.
В нашем городе Александре до революции было четыре храма. Большевики уничтожили их все до единого. В Харькове взорвали кафедральный собор и другие храмы. В тридцатых годах были такие области, в которых не оставалось ни одного действующего храма: они были либо взорваны, либо разобраны на кирпичи, либо заняты под склады.
Однако митрополит Сергий (Страгородский) и иные сергианские архиереи не только не протестовали по этому поводу, но, напротив, покрывали большевиков, утверждая, что в Советском Союзе никаких преследований Церкви не было и нет.
Катакомбная группа о. Варсонофия в Харьков
Все архиереи и иереи, которые отказались поддержать Декларацию Сергия, были подвергнуты преследованиям. Некоторые из них, как Димитрий Гдовский и Василий Полтавский и другие, были вскоре расстреляны, а прочие были отправлены в лагеря и ссылку в тяжелые условия, и там большая часть их погибла.
В те годы в Харькове жил некий молодой человек по имени Ваня Чубцов, духовный сын о. Варсонофия. У него была своя пишущая машинка, и он перепечатывал на ней письма-протесты епископов против Декларации Сергия и распространял их посреди народа. За это его схватили и заключили в тюрьму. Я тоже переписывал письма-протесты и распространял их, за что позднее был арестован.
В 1929 году в Харьков оставалась только одна действующая церковь непоминающих митрополита Сергия. Там служили тихоновские епископы, отбывавшие в Харьков ссылку. В этот храм приходил молиться и о. Варсонофий (Юрченко), который был решительным противником сергианства.
К тому времени он был уже настолько известен и почитаем, что к нему в храме миряне подходили под благословение чаще, чем к другим иереям и даже епископам. Многие приходили к нему домой, чтобы получить духовный совет или утешение в скорбях. Отовсюду к нему стремились, как к искусному духовнику, и во многих местах Украины — на Донбассе, в Херсонской и Одесской областях, — и даже на Кубани, и в Белоруссии у него были духовные чада, и среди них немало монашествующих. В некоторых местах его ученики, по благословению о. Варсонофия, жили группами, руководствуясь в своей жизни его советами.
Иногда о. Варсонофий тайно выезжал в другие города для духовного окормления паствы. Хорошо помню один из таких его выездов в мой родной город Александрию (в этой поездке я его сопровождал). Когда православные Александрии узнали, что в город приехал их любимый батюшка, то собралось так много народа, что батюшка Варсонофий потратил двое суток, чтобы исповедать всех желающих. Он принимал людей без перерыва, днем и ночью, не было у него времени и поспать. Эта тайная встреча происходила на окраине города, в глухом месте, огражденном высоким забором.
Когда харьковскую церковь непоминающих митрополита Сергия закрыли, о. Варсонофий организовал в Харькове катакомбную группу. В нее входило около десяти человек. Я посещал эту группу во время моих приездов из Первомайска в Харьков.
У о. Варсонофия был складной престол и антиминс, и он тайно служил литургии по воскресеньям и по великим праздникам в разных частных домах, обычно на окраине города. Когда наши собирались на молитву, то стучали в дверь условным стуком. Службы совершались ночью и кончались к утру.
В будние же дни о. Варсонофий собирал свою группу для духовных бесед у себя на дому. Он брал какую-либо книгу — Священное Писание или же труды святых отцов, — читал из нее отрывок, а затем толковал. Помню, чаще всего он толковал труды епископа Игнатия (Брянчанинова), который более иных духовных писателей нашего времени писал об эпохе отступления и о близких новых гонениях на христиан.
В начале 1931 года в Харькове был произведен массовый арест тихоновских епископов и иереев. Среди арестованных был и о. Варсонофий.
Когда батюшку Варсонофия забрали, я стал посещать катакомбную группу архимандрита Климента, который был ранее наместником Киево-Печерской лавры. О. Климент был болен туберкулезом легких. Когда пришли его арестовывать, у него пошла горлом кровь, и чекисты оставили его в покое.
Я знал в Харькове еще одного катакомбного священника, протоиерея Георгия Селецкого. Это был известный духовник, высланный из Елисаветграда. Впоследствии он приговорен к 10 годам заключения.
В то время между Россией и Зарубежьем была глухая стена. Тем не менее, из-за «железного занавеса» кое-что все же к нам просачивалось.
Например, мы, катакомбники, знали о существовании Русской Зарубежной Церкви и о том, что во главе ее стоит митрополит Антоний (Храповицкий), которого многие в Харькове знали лично, ибо до революции он занимал харьковскую кафедру.
Позднее это подтвердилось. Какими-то неведомыми путями до нас дошло послание митрополита Антония (Храповицкого), обличавшее Декларацию Сергия, и, таким образом, мы еще более утвердились в том, что наша Катакомбная Церковь идет правильным путем.
Я также слышал, еще будучи в России, что только одна Русская Зарубежная Церковь не заражена обновленчеством и что она не перешла на новый стиль, как это произошло в греческой и румынской поместных Церквах. И поэтому, когда я попал за границу, то первым же делом стал искать Русскую Зарубежную Церковь и, в конце концов, я ее нашел.
Второй арест (В александрийской следственной тюрьме)
Все эти годы я жил в Первомайске. Жил я на частной квартире, один, совсем уже по-монашески и вычитывал каждый день последования церковных служб, как положено монашествующим, хотя чина монашеского тогда еще не имел.
В конце 1931 года ко мне домой явились сотрудники НКВД. При обыске нашли у меня письмо-протест против сергиевской декларации, составленное епископом Серафимом Угличским. Меня арестовали и увезли в следственную тюрьму города Александрии.
На первом же допросе следователь объявил мне, что я обвиняюсь по статье 54, параграфы 10 и 11 в «распространении антисоветских воззваний» и в принадлежности к некой «контрреволюционной организации».
— Вы обречены, — сказал мне следователь, — вас ждет расстрел. Однако вы можете облегчить свою участь чистосердечным признанием.
Я ответил, что признаваться мне не в чем, так как никакой «контрреволюционной организации» я не принадлежу, политикой никогда не занимался и отказался подписать обвинительный протокол. Тогда меня подвергли пыткам, в так называемой, «камере стояния».
В этой камере были и другие заключенные. Среди них я узнал матушку Нину, жену священника Антония Котовича из Александрии, который ранее служил вместе с о. Варсонофием (Юрченко) в нашем Покровском храме. В «камере» был часовой, и он не позволял нам ни днем, ни ночью ни сесть, ни заснуть. Еды нам не давали. И так продолжалось несколько суток подряд.
Страдания людей в этой камере пыток трудно описать. От вынужденной безсонницы некоторые сходили с ума. Люди приходили в такое невыносимое состояние, что были готовы подписать все, что угодно, лишь бы только прекратить эти муки. Может быть, они в то время даже не понимали, что они подписывали (Такими путями в НКВД фабриковались тогда дела групп «вредителей», «шпионов», и «контрреволюционеров»).
Из камеры пыток меня несколько раз приводили на допросы. Следователь осыпал меня матерной бранью и кричал:
— «Ты у меня постоишь там до Второго Пришествия! А то, смотри, мы получше что придумаем: подвесим тебя вниз головой! И тогда ты у меня подпишешь!»
Он вынимал наган, подносил прямо к моему лицу и угрожал немедленно расстрелять. Бил рукояткой нагана. Но я все равно отказывался что-либо подписывать.
Я провел в «камере стояния» четыре или пять суток. Затем мне дали передышку на несколько дней и снова привели в эту камеру. На этот раз я простоял без сна одиннадцать суток. Затем меня бросили в подвал. Следователь вошел вслед за мной в подвал с наганом в руке и сказал:
— Это твое последнее место. Сейчас мы заседаем, решаем твою участь. Завтра тебе будет расстрел.
Шел февраль месяц, был сильный мороз, подвал был полон снега, но я настолько был изнеможен и так хотел спать, что повалился прямо на снег и тут же уснул.
В Полтавской следственной тюрьме
На другой день меня увезли в Полтаву, где находился окружной суд. Однако до суда было еще далеко. Допросы продолжались. Как правило, они проводились ночью. Однажды на таком ночном допросе следователь сказал мне:
— В вашем Писании сказано: «Надо быть покорным всякой власти». Почему же вы не подчиняетесь советской власти?
Я молчал. Тогда следователь спросил прямо:
— Вы согласны с мировоззрением советской власти? Я ответил:
— Нет, не согласен.
— Допустим, — сказал следователь, — я понимаю: вы против власти гражданской. Но почему же вы против Церкви? Почему вы не признаете законного митрополита Сергия? — и не ожидая моего ответа, ответил сам. Потому, что вам нужна не Церковь, а политика! И контрреволюция! Поэтому вы выбрали себе в наставники таких контрреволюционеров, как ваш митрополит Иосиф Петроградский, и Димитрий Гдовский, и других злейших врагов советской власти?!
В Полтавской следственной тюрьме кормили очень плохо. Хлеба давали всего 300 грамм в день. Хлеб этот был липкий и полусырой. Кипяток был только один раз в день. На обед приносили баланду из крупы, нередко испорченной, с червями.
Но однажды, когда я сидел в коридоре перед дверью комнаты следователя, дожидаясь вызова на допрос, красноармеец принес мне на удивление роскошный обед. Это было большое искушение, так как я был очень голоден, но тогда шел Великий Пост, а пища была скоромная. Пересилив чувство голода, я есть не стал и отдал обед другим заключенным сидевшим, вместе со мной в коридоре.
Когда я вошел в кабинет следователя, он первым же делом спросил меня:
— Ну как, угощали вас? Хороший был обед?
Он был со мной на этот раз необъяснимо любезен, разговаривал дружески, как со своим человеком, говорил мне доверительно:
— Поймите, ведь мы вовсе не против религии. Мы вас освободим. Молитесь, служите, только время от времени заглядывайте к нам и…
Теперь мне стало ясно все. И обильный обед, и его мягкое обращение, — он просто хотел завербовать меня в осведомители. Я сказал, что на это я не пойду. Следователь тут же сменил тон и сказал злобно:
— Вы еще об этом очень пожалеете!
И вновь начались угрозы и пытки…
Условия содержания в Полтавской следственной тюрьме были очень тяжелые. В небольшой камере, которая в царское время предназначалась для одного-двух заключенных, теперь содержалось около двадцати человек.
Сквозь окна, почти доверху прикрытые железными кожухами, свет еле-еле пробивался в камеру, и был виден только клочок неба. На стенах камеры кишели клопы, которые по ночам не давали спать заключенным.
«Урки» (уголовники) занимали в камере привилегированные места — на нарах, а прочим приходилось спать на холодном гудроновом полу. В углу камеры стояла «параша», и по ночам все ходили справлять нужду в эту бочку, переступая через головы спящих на полу. Я долгое время спал возле «параши» и под нарами.
«Урки» издевались и глумились над прочими заключенными: могли устроить «темную» (накрыть одеялами и избить) или надеть на голову «парашу».
Верующие страдали не только от «урок», но и от надзирателей, которые при поступлении в тюрьму отбирали у них нательные кресты и молитвенники. У меня была Библия, которую я случайно нашел в тюрьме, но во время одного из обысков надзиратели нашли ее и отобрали.
Единственным утешением для меня теперь оставалась молитва. Так как я был псаломщиком и знал очень много церковных песнопений, стихир, тропарей и кондаков наизусть, это очень помогло мне в тюрьме. В условиях, когда вся камера ходила ходуном, когда кругом шумели и матерились, я ежедневно, в положенное время становился в угол и выпевал на память все церковные службы, а также каждый день непременно исполнял свое молитвенное правило.
Это было для меня величайшим укреплением и опорой. И, надо сказать, что эти мои регулярные молитвы оказывали благотворное влияние на уголовных преступников. Это настолько их поражало, что, когда я становился в угол на молитву, некоторые из них говорили уважительно:
— Батя молится. Не балуйся. Тише, не мешай.
Я знаю, что и батюшка Варсонофий (Юрченко) молился регулярно, будучи в тюрьме. Во время моего первого заключения в Александрии, когда мы с о. Варсонофием сидели в одной тюрьме, хотя и в разных камерах, я много раз во время прогулок по тюремному двору видел, как батюшка Варсонофий стоит у окна своей камеры на молитве. Невзирая на шум, нецензурную брань, тяжелый дым от табака, он простаивал на молитве часами, как бы не замечая ничего вовне.
Я слышал от других, что эти его долгие и регулярные молитвы настолько поражали его сокамерников-уголовников, что даже закоренелые и жестокие преступники проявляли к нему симпатию и дружелюбие. А некоторые из них настолько привязались к нему, что после освобождения вступили с ним в переписку. Среди них были и такие, что под влиянием батюшки Варсонофия порвали со своим уголовным прошлым и стали его духовными детьми.
Последняя встреча с о. Варсонофием (Темниковские лагеря)
Наконец, мне объявили приговор: три года (тогда еще давали такие короткие сроки) в Темниковских лагерях, в Мордовии. Приказали собрать вещи и вместе с другими заключенными провели под конвоем через всю Полтаву до вокзала. В одном из вагонов стояли железные клетки, и в каждую клетку поместили по несколько человек. Перед клетками был проход, по которому ходил часовой. Клетки были настолько низки, что в них нельзя было полностью разогнуться, и так мы ехали, полусогнувшись, несколько часов до Харькова. От Харькова же мы ехали в обычных теплушках.
В Темникове нас разместили по деревянным баракам. Внутри бараков стояли трехэтажные деревянные нары. Зимой в бараках не топили, ни одеял, ни подушек не давали. Спали на голых досках. Электричества не было, жгли лучины, отчего в бараках стояли гарь и вонь. В стенах скрывалось множество клопов, которые по ночам кусали заключенных.
Вначале я работал на лесоповале, но, когда узнали, что мне знакомо сапожное дело, меня перевели в сапожную мастерскую чинить обувь заключенных. В мастерской была печь и там лучше кормили.
Надо сказать, что в лагере царил самый страшный русский мат. Ругались матом не только «урки» и надзиратели, — «и в Бога, и в мать, и в три этажа, и до седьмого неба», — ругались матом образованные люди, интеллигенты, профессора. Всех захватывала матерщина. Только люди, верующие в Бога, могли в лагере удержаться от греха сквернословия.
Мы, православные, в лагере тесно держались друг друга, вместе молились, а если оказывался среди нас священник, не поминавший митрополита Сергия, то мы вместе с ним на Пасху, и на Рождество, и на иные великие праздники собирались тайно, и вычитывали и выпевали все службы. Среди этих иереев был игумен одного из херсонских монастырей, имени его я не помню.
Нередко я и один уходил к болоту и там, в густых зарослях, в уединении, совершал свое молитвенное правило и выпевал церковные службы. Хотя у болота сильно кусались комары, но приходилось терпеть.
В Темниковских лагерях я заболел дизентерией, и меня направили в тюремную больницу, которая находилась в семи километрах от лагеря. Когда я вернулся в лагерь, я встретил там о. Варсонофия (Юрченко), который прибыл отбывать свой срок. Это было для меня неожиданностью. Как я был рад вновь увидеть своего духовного отца!
На мое счастье его поместили в наш барак, и теперь мы могли, как и ранее, вместе молиться, совершать службы и вести духовный беседы. Общение с ним приносило мне большое утешение. Каждый раз, когда я принимал от него благословление, я испытывал радостное чувство, а если на сердце была горечь или смущение, они немедленно меня оставляли. Не только мне, но и другим заключенным из верующих батюшка приносил облегчение в скорбях и трудностях лагерной жизни. Его ласковое обращение, светлый внешний облик притягивали всех.
Однако недолго продолжалось мое пребывание вместе с батюшкой: ибо мой трехлетний срок кончился, а о. Варсонофий, который получил пять лет, остался в Темникове. С тех пор я его более не видел.
Рассказывают, что позднее его перевели в Саровский лагерь. По дороге в Сарово конвоиры, большая часть которых ненавидела духовенство, подговорили уголовников устроить о. Варсонофию «темную». Уголовники накрыли его и избили до полусмерти. О. Варсонофий выжил, но остался изуродованным. Он согнулся, как преп. Серафим Саровский, и до конца своих дней ходил на костылях. Трудно было узнать в сгорбленном инвалиде прежнего высокого и стройного о. Варсонофия.
Говорят, что, когда он лежал в тяжелом состоянии после нанесенных ему увечий, то переселялся душою в потусторонний мир, видел ад и рай. Позднее он рассказывал об этом своим духовным чадам, как явное доказательство существования загробной жизни.
После освобождения он вернулся в Харьков. Хотя внешне он изменился, но, внутренне остался прежним: дух его не был сломлен. Он по-прежнему окормлял свою катакомбную группу в Харькове, совершая тайно богослужения по ночам.
Когда же преследования Катакомбной Церкви ужесточились, он покинул Харьков. Переодевшись простым крестьянином, он переезжал с места на место, посещая своих духовных чад, которые были разбросаны — группами и в одиночку — по многим городам и селам Украины, тайно совершал литургии, исповедовал и наставлял своих учеников.
Наконец, в Одессе его выследили и арестовали. Он был сослан на Колыму, в жесточайшие условия, где ссыльные погибали от морозов, недоедания и цинги. Это было в 1936 году. О дальнейшей его судьбе ничего не известно.
Между тем, созданная им катакомбная община в Харькове не распалась. Некоторое время она была под окормлением архимандрита Климента, о котором я писал выше. Через много лет, уже во время «перестройки», когда «железный занавес» был снят, я узнал, что в Харькове до сих пор живут две старые инокини из катакомбной общины о. Варсонофия. А сейчас умерли и они, не осталось более никого. Одну из них звали Магдалина (в миру Антонина). Она была ближайшей помощницей о. Варсонофия. Мы с ней были очень сродны и когда я приезжал в Харьков, я всегда останавливался в ее доме. После ареста о. Варсонофия она посещала катакомбную общину архимандрита Климента, бывшего настоятеля Киево-Печерской ларвы, высланного в Харьков. От о. Климента Антонина и приняла иноческий постриг. Во время немецкой оккупации она посещала домашнюю церковь Николая Загоровского.
Игумен о. Варсонофий (Юрченко) был истинный исповедник Православия. Начиная с 1924 года, он почти все время провел в тюрьмах и лагерях. Его арестовывали до 25 раз!
Краткое жизнеописание его составлено Л. Миллер и опубликовано в журнале «Православный путь» за 1975 год. О нем писал также протоиерей Михаил Польский во втором томе своей книги «Новые мученики Российские».
Снова в Первомайске
Освободился я из Темникова в 1934 году. Незадолго перед этим на Украине прошел голод, во время которого вымерли сотни тысяч людей. Голод этот был искусственно устроен Сталиным, чтобы сломить сопротивление единоличников и заставить их вступить в колхозы. Я проходил мимо сел и хуторов и видел, что многие дома заколочены, а дворы этих домов заросли бурьяном — в некоторых местах в рост человека. Это были дома крестьян, вымерших от голода.
Я вернулся в Первомайск и поселился на той же самой частной квартире. Так как я тогда уже принадлежал к духовному сословию (был чтецом), о. Варсонофий благословил мне на время его отсутствия оформлять его духовных чад в Первомайске. Они приходили ко мне, а иногда я приходил к ним. Я прочитывал им письма о. Варсонофия из лагеря с его наставлениями и советами, а иногда и сам, насколько мог, отвечал на их вопросы и давал им духовные советы.
По воскресеньям и по праздникам мы собирались в каком-либо частном доме, в глубокой тайне, и вместе вычитывали и выпевали вполголоса церковные службы.
В 1934 году я съездил в Красноярск, где в тюремном изоляторе отбывал срок мой отец. Мы виделись с ним несколько дней. В тюрьме он держался мужественно, не угашал духовной жизни. Будучи в общей камере, он становился ежедневно на молитву, несмотря на запреты надзирателей. Это привело чекистов в ярость, и ему добавили срок до 20 лет. И вот, человек чистой, праведной жизни получил двадцать лет тюрьмы только за то, что он молился Богу. И это было уже при митрополите Сергии, который, покрывая преступления советской власти, во всеуслышание уверял, что в Советском Союзе гонений на религию нет!
На обратном пути из Красноярска я заехал в Саров, где отбывал срок о. Варсонофий (Юрченко), переведенный туда из Темникова. Бывший Саровский монастырь был превращен в концлагерь. Мне удалось вступить в контакт с заключенными — «полуконвойными», и через них о. Варсонофий передал мне письмо с советами и наставления для его духовных чад в Первомайске. Это письмо по моем возвращении мы все вместе прочли в нашей катакомбной группе.
Вскоре наступили рождественские праздники. Мы собрались тайно в доме некоего раба Божия по имени Прокопия и совершали праздничную службу. Вдруг стук в дверь. Вошли энкеведисты с наганами в руках и начали обыск. Я успел спрятать послания о. Варсонофия под коврик, покрывавший лежанку, и при обыске их не нашли. Не нашли и других уличающих бумаг. Тем не менее, арестовали меня и Прокопия, и еще несколько человек из нашей группы. Прокопия и меня увезли в Одесскую следственную тюрьму и поместили в камеры для особо опасных преступников.
Третий арест (На Беломорканале)
В следственной камере я сидел вместе с неким евреем-троцкистом. Хотя он был коммунист, но оказался человеком неплохим. Он делился со мной своей передачей.
Однажды, во время моей прогулки в тюремном дворе Прокопий из окна своей камеры на третьем этаже бросил мне записку. Я написал ему ответ, облепив свое письмецо со всех сторон хлебным мякишем, — получилось нечто вроде вареника. На следующей прогулке бросил этот «вареник» в окно камеры Прокопия, но не попал. «Вареник» упал обратно на землю. Я бросил второй раз: он упал в водосток. Еврей, мой сосед по камере, запрыгнул наверх и снял «вареник» с водостока. С третьего раза мне удалось попасть в цель.
Меня часто вызывали на допросы. В то время, после убийства Кирова, следователи НКВД лютовали особенно яро. Меня, как «к/р» (контрреволюционера), приговорили к пяти годам заключения.
Снова привели нас на вокзал, снова затолкали в железные клетки и увезли в Киевскую пересылочную тюрьму. Эта тюрьма существовала и до революции, и в ней была церковь. Большевики разместили в церкви заключенных. Мне пришлось провести в этой церкви несколько дней. Оттуда меня направили на Беломорканал.
На первых порах я был на общих работах: возил тачки с песком. Но так как в анкете, в графе «специальность» я указал «часовой мастер», то вскоре меня перевели в мастерскую точной механики. Это было привилегированное место: там не было часового, и мастерская находилась вне лагеря, в здании управления всех лагерей ББК (Беломор-Балтийского канала).
В этой мастерской мы исполняли самые разные работы: чинили измерительные приборы для пароходов, часы служащих канала;
там же была и оптическая мастерская, в которой мы изготовляли и чинили очки для заключенных. Иногда меня вызывали домой к лагерному начальству починить настенные часы.
В мастерской у меня была отдельная комната, и там я мог безпрепятственно вычитывать свое молитвенное правило. В этой комнате я также прятал свои богослужебные книги, так как в бараке во время проверок духовные книги отбирали.
В 1936 году был раскрыть «новый заговор против вождей большевицкой партии», и репрессии вновь усилились. По малейшему поводу политзаключенных в лагере расстреливали. Был под расстрлом и я. Расскажу, как это случилось.
Кроме нашей мастерской вне лагеря находились и другие т. н. рабочие точки. Каждый день по окончании работ конвоир обязан был обойти эти точки, собрать заключенных и привезти их в лагерь. Иногда ему было лень обходить, и он приказывал нам самим собраться в указанном им месте. Это было нарушением, так как ходить вне лагеря без конвоя заключенным строго запрещалось.
Однажды, когда после работы в мастерской я шел один на электростанцию, где нас поджидал конвоир, меня схватили стражники и составили акт о «попытке побега». Мне угрожал расстрел.
Начальник мастерской (он был из вольнонаемных) пошел хлопотать за меня к начальнику лагеря. Тот спросил, по какой статье я сижу. Узнав, что я «к/р» (контрреволюционер), он даже и слышать не хотел о помиловании.
Тогда начальник мастерской пошел к Левшину. Этот Левшин резко отличался от прочих чекистов. В лагере нас, «политических», не считали за людей. Левшин же был с нами вежлив, мягок, подавал руку. Говорят, что он помог многим заключенным из духовного сословия. Я часто чинил ему то часы, то очки.
Когда Левшин узнал о том, что мне грозит расстрел, он закрыл мое дело и так спас мне жизнь. Впоследствии, во время «чистки» органов НКВД, Левшин был отстранен от работы и заключен в тюрьму.
Я освободился из заключения уже во время финской войны. Возвращаться в Первомайск мне было опасно, и я поехал в Донбасс, в город Краматорск, где жила знакомая мне семья. Это были люди единомышленные, не посещавшие сергианские храмы.
Я прожил у них некоторое время, а потом подался в Харьков. В Харькове я жил скрыто, без прописки, не являясь в НКВД для положенных отметок.
Во время немецкой оккупации
От юности мне запомнилось еще одно грозное знамение. Это случилось за несколько дней до I мировой войны. Мне было тогда девять лет. Среди бела дня произошло солнечное затмение. Наступила тьма. Домашние животные метались в страхе, кричали птицы, ревели быки.
Это затмение было предвестником той ужасной катастрофы, которая вскоре случилась в России, ибо началась война, государство ослабело, этим воспользовались мятежники, которые совершили переворот и свергли монархию.
Когда до нашего города Александрии дошла весть о февральской революции и свержении царя, то люди недалекие ликовали и говорили: «ну, теперь мы заживем», а люди разумные, православные (таких, к сожалению, было немного) плакали и говорили, что теперь Россия погибла.
Полагаю, что для нас, православных, единственной богоустановленной властью является только власть царская в единении с истинной Церковью, а советская власть, целью которой является уничтожение истинной Церкви, есть власть сатанинская.
И поэтому я полагал, что работать в таком богоборческом государстве, это означает укреплять его, и по этой причине я никогда не работал на советском производстве, а пропитание добывал себе мелким ремонтом у частных лиц. Были и такие, что не только не желали работать на советскую власть, но даже отказывались брать „советский паспорт (так называемые «безпаспортные»). Но это уже была крайность, и дело весьма опасное, так как тогда без паспорта никуда нельзя было выехать: в поездах и на вокзалах часто проверяли документы, а в пограничных зонах жить без паспорта было и вовсе нельзя.
Когда в 1941 году началась война с немцами, я по возрасту подлежал мобилизации на фронт и обязан был явиться в военный комиссариат. Но так как я только что вернулся из лагеря, у меня не было никакой охоты служить в армии. К тому же я не желал защищать советскую богоборческую власть, на которую мы, православные, смотрели как на власть, прямо ведущую к антихристу.
Нашлась семья, которая спрятала меня в подвале своего дома, и там я скрывался до прихода немцев. При немцах я открыл свою часовую мастерскую на главной улице Харькова и так зарабатывал себе на пропитание в это голодное время.
В те годы в Харькове я сблизился с протоиереем о. Николаем Загоровским. За открытое неприятие сергианства о. Николай при большевиках был заключен в тюрьму, а позднее был отправлен в ссылку. По освобождении он жил в г. Обояни Курской области. При немцах он возвратился в Харьков и устроил у себя на квартире домовую церковь. Я приходил туда на службы вместе с другими, исповедовался ему и причащался. Я знал и верную келейницу его, Ульяну Ноздрину, которая не оставляла его, когда он был в ссылке. Теперь она — престарелая монахиня Магдалина в Леснинском монастыре во Франции.
Зять протоиерея Николая Загоровского в то время был директором Харьковского оперного театра. Когда Красная Армия приблизилась к Харькову, о. Николая и меня приписали к театру, и мы эвакуировались вместе с актерами. По дороге наш поезд обстреливали советские самолеты.
Некоторое время мы вместе с о. Николаем проживали в Житомире. Здесь я посещал церковь в женском русском монастыре куда приезжал служил владыка Леонтий, будущий архиепископ Чилийский и Перуанский. Затем мы двинулись далее на запад. Наконец, добрались до города Перемышль в Западной Украине, где о. Николай умер и был похоронен.
В Западной Украине мне пришлось пережить большое испытание. Однажды, эсэсовцы схватили меня, приняв из-за моей бороды за еврея, и хотели тут же расстрелять. К счастью, при мне оказалась справка, выданная мне в Харькове местным архиереем о том, что я служу псаломщиком. Не раз стоял я на краю смерти, и Господь каждый раз чудом избавлял меня от гибели.
Как-то в Первомайске, спеша на Рождественскую службу в нашей катакомбной группе, я переходил речку по льду. Поскольку была уже ночь, я в темноте незаметно уклонился к месту, где вода подмыла лед. Случайно ткнул палкой, и сердце замерло от страха: вода! Я был буквально на волосок от смерти. Снова Господь спас меня от гибели.
В Русской Зарубежной Церкви
Между тем Красная Армия приближалась к Перемышлю. Что делать? Я решил: уйду из города и буду жить в лесу; это лучше, чем вновь попасть в руки большевиков.
Один крестьянин предложил мне вместе с ним уйти в Чехословакию, которая была тогда в составе Германского Рейха. Нам удалось перейти границу, и мы попали в лагерь «остов» (русских рабочих). В это время в лагере набирали людей на работы в Пресбург (Братиславу). Я записался, и это спасло мне жизнь, ибо только я выехал, как на лагерь напали красные партизаны.
В Братиславе я поначалу работал на стройке вместе с другими «остами». Позднее мне удалось найти работу в часовой мастерской, которая находилась в центре города.
Однажды я шел по улицам города и вдруг увидел двух русских монахов. Я бросился за ними, догнал и спросил, откуда они. Они ответили, что из Русской Зарубежной Церкви. Одного из них звали о. Геласий (Майборода), а другого о. Сергий (Ромберг) — оба будущие архимандриты. Они рассказали мне, что принадлежат к книгопечатному братству Преп. Иова Почаевского, которое обитало в селе Ладомирово, на Пряшевской Руси. С наступлением Красной Армии братство переехало в Братиславу. Там они получили от старого русского эмигранта обширное помещение, где был склад, и в этом здании, на берегу Дуная, устроили временную церковь и иноческое общежитие.
Я был очень рад этой встрече, так как еще в России знал о существовании Русской Зарубежной Церкви и, попав в Словакию, все время только и думал, как бы найти ее и присоединиться к ней. И я вступил в Иово-Почаевское братство послушником. Моим первым послушанием было пение на клиросе.
В то время руководителем братства был архимандрит Серафим (Иванов), будущий архиепископ Чикагский и Детройтский. Вместе с ним в братстве состояли архимандрит Нафанаил (Львов, будущий епископ), и иеромонах Виталий (Устинов, нынешний первоиерарх Русской Зарубежной Церкви).
Между тем Красная Армия наступала, и в январе 1945 года наше братство переехало в Берлин. Вскоре после этого генерал Власов обратился к Русской Зарубежной Церкви с просьбой прислать священнослужителей для духовного окормления солдат его армии. Наша Церковь направила в армию Власова иеромонаха Антония (Медведева, будущего архиепископа Западно-Американского и Сан-францисского) и меня в качестве псаломщика. Это было уже незадолго до конца войны.
Следует сказать, что большую часть армии Власова составляли люди, получившие воспитание в советских условиях. Лишь малая часть их верила в Бога. Однако, когда мы служили божественную литургию, на службы приходили все солдаты и офицеры. Власова лично мне встречать не пришлось.
В апреле 1945 г. власовской дивизии, которую мы оформляли, было приказано двинуться в сторону Праги. Мы шли большей частью по ночам, т. к. днем налетали американские самолеты. Однажды над нашей колонной появился американский истребитель. Пули ложились справа и слева от меня и от о. Антония, изрешетили священнические одежды и святую чашу, которую мы везли с собой на подводе, но нас, к счастью, не задели.
До Праги, впрочем, мы не дошли, так как в пути нас застало известие о капитуляции Германии. Солдаты власовской дивизии разбежались кто куда, и мы с о. Антонием остались одни, без лошадей и без подводы. Но мне удалось найти брошенную детскую коляску; я починил ее, мы погрузили на нее наше церковное имущество и двинулись на запад, в сторону американской зоны.
По дороге наткнулись на советский пограничный пост. Мы выдали себя за чехов: у о. Антония был чехословацкий паспорт, и он говорил по-чешски. Несмотря на это начальник поста взглянул на нас подозрительно и сказал другому:
— Надо бы все же отвести их к нашему политруку. Но другой пограничник махнул рукой:
— Да пускай себе идут!
Начальник подумал с минуту и согласился:
— Ну, ладно, пусть себе идут!
Так мы попали в американскую зону. Там мы узнали, что наше братство переехало из Берлина в Мюнхен. Мы двинулись в Мюнхен. По дороге стучались в немецкие дома, просились на ночлег. В одних домах нас принимали, в других отказывали, — тогда мы ночевали в лесу. Несмотря ни на что, ежедневно вычитывали все службы, а однажды в лесу даже отслужили божественную литургию.
Много дней мы шли пешком, пока не нашли в каком-то городке брошенную подводу и двух безхозных коней, бродивших по улицам. Запрягли их, погрузили наше церковное имущество и поехали дальше.
Наконец, добрались до Мюнхена, но братства нашего там не нашли, ибо оно уже переехало в Швейцарию. Нам удалось получить швейцарские визы, и мы прибыли в Женеву.
Там мы впервые встретились с тогдашним первоиерархом Русской Зарубежной Церкви приснопамятным митрополитом Анастасием (Грибановским). Резиденция его находилась в Мюнхене, но время от времени он приезжал в Женеву и совершал службы в храме бывшего русского посольства.
В Женеве жила тогда княгиня Татьяна Константиновна, дочь великого князя Константина Константиновича (в будущем игуменья Тамара, настоятельница Елеонского монастыря в Святой Земле).
29 ноября/12 декабря 1946 г. архимандрит Серафим (Иванов), будущий епископ Чикагско-Детройтский, постриг меня в монашество с именем святого того дня преп. Нектария Печерского, Послушливого. А через несколько дней после этого митрополит Анастасий рукоположил меня в иеродиакона.
Через некоторое время я заболел туберкулезом легких (сказались лагерные годы) и меня отправили лечиться в горный санаторий возле Лейзан. Там я пробыл полгода. К счастью для меня, в санатории оказался русский врач. Лечение было удачным, я поправился.
Вышеприведенные главы в сети Интернет публикуются впервые. Другие главы книги вы можете найти в сети.
Послесловие
Еще будучи подростком, когда я стал прислуживать в церкви при учительской семинарии в Александрии, я обратил внимание на различие между тем, что указано в богослужебных книгах и тем, как это исполняется на деле. Я удивлялся, почему многое из того, что положено по Типикону, на службах опускается.
Я также замечал, что чтец в храме вместо того, чтобы произнести раздельно и внятно: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» выговаривает наспех что-то вовсе непонятное, вроде «Гос-гос-гос-милуй»!
Позднее, когда я стал чтецом, я постоянно сталкивался с нарушениями Типикона во время церковных служб. Иногда я решался сделать священнику замечание: «Зачем вы это пропускаете?» — что приводило к столкновениям.
И чем боле я изучал церковный устав и православные каноны, тем более мне хотелось, чтобы эти уставы и эти каноны непременно исполнялись. Поначалу мы с отцом утвердили это в нашей собственной семье. Так, когда мы узнали, что согласно церковному уставу, в постные дни не положено есть ране трех часов дня, мы в нашей семь стали это соблюдать. Если в устав было написано: в такой-то день пища без елея, т. е. без растительного масла, то мы это исполняли. Мы исполняли все, что требуют каноны, ибо неисполнение канонов приводит к обновленчеству.
В то время — наша семья посещала Успенский кафедральный собор, который находился в центр Александрии. Собор был обновленческий, но мы тогда еще не понимали различий между обновленчеством и истинным Православием.
Случилось так, что в дом одного благочестивого старца оказалась «Книга правил Святых Апостолов и постановления Семи Вселенских Соборов», и мы вместе с этим старцем, и вест с другом нашей семьи Иваном Саввичем Мироновым, и еще одним мирянином внимательно исследовали эту книгу и убедились в том, что в нашем Успенском собор многое совершается против святых канонов. Мы поняли, что этот собор обновленческий, а обновленчество не есть истинное Православие.
С тех пор мы перестали посещать обновленческий собор, хотя ране приходили туда усердно и постоянно, что вызвало всеобщее внимание.
Это, казалось бы, малое усилие, которое совершили четыре наших семьи, оказало свое действие. В результат нашего отхода последствии возник целый православный приход, который возгласил приехавший в наш город тихоновский священник о. Варсонофий (Юрченко).
Должен сказать, что в моей природ есть черта — всякое дело совершать тщательно. Черта эта проявилась у меня и в церковной жизни, и это стремление во что бы то ни стало исполнять каноны церковные, стремление к Истине, отвело меня и от обновленчества, и от сергианства, и привело меня в Катакомбную Церковь.
Когда же я попал за границу, я и там стал искать Истинную Церковь, такую, которая была бы православной, где исполнялись бы нее православные каноны, и я нашел такую Церковь — это была наша Русская Зарубежная Церковь, во глав которой тогда стоял митрополит Анастасий (Грибановский).
В этой Церкви я испытал много духовных радостей: в Джорданвилле, потом на Афоне и, наконец, в Святой Земле.
Каждый христианин во все времена считал для себя величайшим счастьем хотя бы раз в течение своей жизни и хотя бы на короткий срок посетить Святую Землю. Мне же выпало счастье прожить в Святой Земле почти тридцать лет.
После тяжелой и мучительной жизни в лагерях и тюрьмах, где я долгое время не мог и представить себе, что значит жить вне тюрьмы, и даже был однажды под угрозой расстрела, мне удалось вырваться на свободу, о чем я не мог и мечтать. Мало того, мне на старости лет выпало утешение жить в Святой Земле, где Господь наш Иисус Христос совершил спасение рода человеческого.
Слово архимандрита Нектария на собрании сестер русского монастыря св. Марии Магдалины в Иерусалиме, в пятницу Светлой седмицы, 11/24 апреля 1998 года
Некогда на небе произошло восстание трети ангелов во главе с Люцифером. Нечто подобное случилось в 1917 году в России. Там было восстание против Царя Небесного, а здесь — восстание против царя земного.
Всякая революция есть дело диавола, и восставшие в России поистине совершали дело диавольское. Ибо на земле есть только одна богоустановленная и богоугодная власть — православная самодержавная монархия. Эту законную власть и стремились уничтожить. Их задача была — разрушить веру, разрушить православную Россию.
И когда митрополит Сергий в 1927 году подписал Декларацию и заявил: «мы должны показать, что мы с нашим правительством» — то тем самым сергианцы стали соучастниками той разрушительной работы, которую совершала большевистская власть.
Разрушение России продолжается и сейчас. В России насаждается сатанизм, разврат, волшебство. Руководящая структура Московской Патриархии на все это взирает равнодушно, ибо она сама есть часть этой безбожной власти, которая занимается разрушением русского народа. Она есть часть этой системы сатанинской.
Поэтому, при настоящем положении вещей, не может быть речи о соединении Русской Зарубежной Церкви с Московской Патриархией.
Слово в Елеонской обители
День Ангела — очень важный день в жизни христианина. В этот день мы отрекаемся от сатаны и сочетаваемся Христу. Итак, очистимся от всего того, что насадил в нашем сердце противник Божий, очистим наше сердца от страстей, ибо ничто нечистое ни. Царство Божие не войдет (Откр. 21, 27).
Будем помнить, что нас ожидает Суд, на котором решится, что с нами будет: или вечная радость, или вечный огонь и вечная мука, о которой говорил св. прав. Иоанн Кронштадтский: «Когда я воображаю мучения грешников, у меня от страха и ужаса становятся дыбом волосы на голове, и мороз пробегает по всему телу». Тот же, кто сохранить верность Иисусу Христу и исполнить заповеди Его, будет Им вознагражден. Как говорить апостол Павел: «Око не видело и ухо не слышало, что приготовить Бог любящим Его» (Ср. 1 Кор. 2, 9).
Итак, потрудимся на пути, ведущем в Царство Небесное. Путь этот узкий и тернистый. «В мире скорбна будете» (Иоан. 16, 33), — говорит Господь. Но через скорби добывается спасение.
Несколько дней тому назад, 26 ноября/9 декабря мы отмечали память преподобного Алипия, который 53 года простоял на столпе, терпел и зимний холод, и солнечный зной, и все это ради спасения своей души.
На другой день, 27 ноября/10 декабря, отмечали память св. муч. Иакова Персиянина, которому один за другим урезали все члены тела, а он при этом славил Бога.
Сегодня мы вспоминаем преподобномуч. Стефана Нового, который открыто обличил императора-иконоборца и за это претерпел муки. Его привязали к хвосту коня и влачили по улицам города, пока у него не выпали внутренности. Он скончался и удостоился венца.
А недавно из России было получено сообщение об обретении нетленных мощей новомученика, тихоновского архиерея Виктора (Островидова), управлявшего Вятской епархией. Он обличил сергианцев и за это был арестован и сослан. Сейчас, через 60 лет его тело обрели нетленным. Это доказываете его правоту и неправоту тех, кто преследовал его. Сергианцы извергли его из сана и отлучили, а Бог его прославил.
И вот, за последние годы мы имеем уже три случая нетления святых мощей: два в Русской Зарубежной Церкви, — святителя Иоанна Шанхайского и Сан-францисского и митрополита Филарета, — и одного в Катакомбной Церкви в России, а именно, священномуч. Виктора Вятского. Это нам явно указывает, где Церковь истинная и где Церковь ложная.
Итак, как сказано: «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни» (Откр. 2, 10).
Завещание архимандрита Нектария, Спасо-Вознесенский монастырь, Елеон, Иерусалим, 1999 г.
Доргие братья и сестры земли Русской! Воины Христовы! «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его», — говорит нам Иисус Христос. В 1917 году русская земля огласилась иудиным призывом к «свободе, равенству и братству», придуманным только для того, чтобы захватить власть над русским народом, а захватив, начать его уничтожение. Предупреждая это, св. отец Иоанн Кронштадтский многократно убеждал всех, что Россия может существовать и процветать только при наличии царской власти, а республика доведет ее до антихриста. Говорили об этом и епископы Феофан Затворник и Игнатий (Брянчанинов). При создавшемся ныне трагическом положении на родине, главное — безкомпромиссно жить по вере нашей Православной и молить Бога о восстановлении истинной царской власти, которая от Бога, а остальное связано с диаволом, который может делать только зло.
Святое Божие благословение на всех тех, кто пойдет по этому пути правды Божией.
источник материала
