Истинный воин Христов: Книга о священномученике епископе Дамаскине (Цедрике).

Вместо предисловия
Священномученик еп.Дамаскин (Цедрик)
В фонде «Архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей» (ГА РФ. Ф.Р-6343), вывезенном в Советский Союз после Второй мировой войны, есть дело под названием «Положение Православной Церкви в России»[1]. В эту папку попадали различные письма, вырезки из газет, воззвания, статистические материалы, которые церковные люди собирали в России и пересылали за рубеж. Среди этих свидетельств веры и исповедничества имеются две машинописные копии письма, посланного из Туруханского края. Письмо было написано неким епископом и датировано днем Рождества Христова 1926 г. по старому стилю. В нем сообщались подробности нелегкой жизни северных изгнанников, тем не менее все письмо пронизано удивительно светлым и бодрым настроением. В своей хибарке архиерей совершал Божественную литургию «за весь народ... за весь мир...»[2]. В результате исследования выяснилось, что письмо принадлежит замечательному святителю Русской Православной Церкви, принявшему мученическую кончину, — епископу Дамаскину (Цедрику).
Оно было отправлено ссыльным епископом с оказией на Украину. Затем машинописная копия этого документа попала в Париж (о чем свидетельствовала помета: «Из Парижа»), а оттуда в канцелярию Архиерейского Синода. По соображениям конспирации имя автора и название поселка при перепечатке были заменены отточием. Письмо было прочитано на специальном заседании Архиерейского Синода, где было принято решение об опубликовании его в эмигрантской печати как свидетельство исповеднического подвига одного из архиереев Русской Православной Церкви.
Святитель Дамаскин был на открытом архиерейском служении очень недолгое время. Едва ли наберется два полных года без пребывания в тюремном или лагерном заточении или местах ссылки. Будучи поставлен во епископа в 1923 г., он уже имел опыт длительного миссионерского служения в Забайкалье, в Донской и Астраханской епархиях, прошел путь военного священника в действующей армии во время Первой мировой войны.
Его житие мало изучено. Он не оставил ни воспоминаний о своем детстве, юности, первоначальном служении, ни писем о своем прошлом. Духовная дочь владыки Елена Николаевна Лопушанская написала его обширную биографию[3]. Однако этот труд, изданный за рубежом, несмотря на несомненные большие достоинства, изобилует фактическими ошибками и домыслами, которые перекочевали в книгу протопресвитера Михаила Польского «Новые мученики Российские»[4], обросли новыми ошибками и мифами, которые по сию пору тиражируются в многочисленных печатных материалах.
Биографические сведения о епископе Дамаскине для настоящей книги собирались в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), Центральном и региональных архивах ФСБ, Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока (РГИА ДВ), Центральном государственном историческом архиве Украины в г.Киеве (ЦГИАУ), Центральном государственном архиве общественных организаций Украины (ЦГАООУ), Государственном архиве г.Херсона, архиве Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии, Синодальном архиве РПЦЗ в Нью-Йорке и других архивах, в подшивках херсонских, одесских, владивостокских «Епархиальных ведомостей».
Поскольку архиерейское служение преосвященного Дамаскина проходило на Украине, пришлось углубиться в анализ церковной ситуации в этом районе в 1920-е гг. Здесь немалую помощь оказали исследования протоиерея Николая Доненко[5] и материалы архивно-следственных дел. Что касается обзора общей церковной ситуации в конце 1920-х — начале 1930-х гг., определения места в ней святителя Дамаскина, взаимоотношений его с другими архиереями, в частности с митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым), архиепископом Угличским Серафимом (Самойловичем) и другими церковными деятелями, здесь большая работа была проделана авторами серьезных исследований в данной области — М.В.Шкаровским[6], А.В.Журавским[7], иереем А.Мазыриным[8].
С самого раннего возраста святитель узнал тяготы бедности, он не имел возможности завершить среднее духовное образование, тем более получить высшее. Его служение до революции носило характер тяжелого и однообразного труда — оно протекало в степях Забайкалья и Дона, на фронтах Первой мировой войны. И еще одна особенность влияла на внешнюю карьеру будущего святителя — он отличался прямым, принципиальным и не терпящим неправды характером, ему не давался компромисс с тем, что он считал злом. Это был любящий людей, заботливый архипастырь, который даже в тяжелейших условиях ссылки и заключения всегда помогал другим.
В своих записках миссионерского периода (начало XX в.) он предстает как сложившийся церковный деятель, весьма активный, государственно мыслящий, полный планов устроения православных миссий. Все его труды, включая дипломную работу во Владивостокском Восточном институте, написаны великолепным, свободным, образным языком духовного писателя-проповедника.
Есть нечто объединяющее выступления иеромонаха — миссионера в Российской империи и епископа периода гонений. Он ненавидел формализм и холодность в вопросах веры. Когда будущий святитель видел мертвенность даже у язычников-монголов, он считал, что нация переживает упадок и лучшие ее сыны, не удовлетворяясь механическим совершением обрядов, будут стараться найти Истину. Тем тяжелее было ему созерцать упадок веры, охлаждение духа у части русского церковного общества. Именно это, по его мнению, послужило началом катастрофы, гонений, привело к обновленчеству и тому отходу от подлинного христианства, которое он увидел в осуществленном митрополитом Сергием (Страгородским) компромиссе с большевистской властью. Среди архиереев — противников Заместителя Патриаршего Местоблюстителя он был одним из наиболее решительных. Этому способствовал и характер — цельный, бескомпромиссный, бесстрашный. В его облике была пламенная вера, постоянная готовность к подвигу, воодушевление, духовный подъем и способность поднимать на подвиг других.
Когда друзья и духовные дети епископа Дамаскина узнавали о том, как в снегах Заполярья или на Соловках владыка непрестанно молится за свою паству и призывает к бодрствованию в преддверии последних времен, им представлялся богоглаголивый Аввакум, пребывающий, как поется в Пасхальном каноне, на божественной страже. Мотивы готовности, всеоружия, чуткости к знамениям времени наполняют все обращения, письма и послания владыки, который мыслил себя и всех верных христиан воинами в духовной борьбе со зверем, вышедшим из бездны.
Выражаю признательность ректору ПСТГУ протоиерею Владимиру Воробьеву, оказывавшему всестороннее содействие на всех этапах создания книги, иерею Александру Мазырину, высказавшему ценные замечания на предварительных этапах работы, преподавателям Джорданвилльской духовной семинарии А.В.Псареву и протодиакону Владимиру Цурикову, которые с благословения приснопамятного митрополита Лавра, поддержавшего данное исследование, передали материалы о святителе Дамаскине из архива Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии. Также благодарю за предоставление материалов из личных архивов и многолетнюю поддержку в написании этой книги Н.А.Медведеву и Г.Н.Медведева, родственников святителя Дамаскина Г.А.Цедрик, В.Д.Кошелеву и О.П.Синюю. Особая благодарность сотрудникам Центрального архива ФСБ РФ B.C.Христофорову, В.А.Тюрину, Н.В.Бондаренко, сотрудникам ЦГИАУ, в первую очередь О.В.Полозовой, сотруднику РГВИА A.M.Кульчицкому, директору РГИА ДВ А.А.Торопову, сотрудникам ЦГАООУ. Благодарю за помощь исследователей церковной истории XX в. В.Г.Пуцко, В.В.Королеву, Н.А.Матвееву, ЛА.Головкову, И.И.Ковалеву, Н.А.Кривошееву и других лиц, помогавших в написании этой книги. Для биографических справок и иллюстраций использовались материалы базы данных ПСТГУ «За Христа пострадавшие».
Будущий святитель, в миру Димитрий Димитриевич Цедрик, родился 29 октября 1878 г.[1] в заштатном городе Маяки Одесского уезда Херсонской губернии (ныне село в Беляевском районе Одесской области), расположенном на левом берегу Днестра. Основан город был старообрядцами-казаками. Жители занимались рыбной ловлей, судоходством, сплавом леса и зерна[2]. Местность заселялась русскими, украинцами, греками, евреями, немцами. К началу XX в. в городе были православная церковь, старообрядческий молитвенный дом, синагога, а также больница на 18 кроватей, почтово-телеграфное отделение, городское одноклассное училище на 48 детей, церковноприходская школа[3].
Отец будущего архипастыря Димитрий Цедрик с 1869 г. работал смотрителем Кодинцовской станции, находящейся в ведении Одесской пограничной почтовой конторы[4], затем служил в Херсоне. Скончался и похоронен он в г.Николаеве. Мать Василиса Поликарповна родилась в 1844 г., происходила из духовного сословия[5], впоследствии делила с сыном-епископом тяготы жития в ссылке.
В семье было семеро детей: сыновья Николай, Димитрий, Аким, Федор, Андрей, дочери Анна и Варвара. Николай окончил Одесскую духовную семинарию, служил законоучителем земской и церковной школ. В 1898 г. стал псаломщиком, а в 1900 г. принял священнический сан. Служил в храме Свт.Николая Чудотворца в с.Остановка (Ткочиково тож) Привольнянской волости Херсонской губернии[6]. В первые годы советской власти был убит[7].
Аким Димитриевич родился в 1884 г. в Херсоне. В 15 лет стал моряком, по-видимому, из-за бедности семьи ему рано пришлось зарабатывать на хлеб. Служил на Черноморском флоте, затем переехал в Маньчжурию, до 1919 г. водил суда по реке Сунгари. На Дальнем Востоке в силу каких-то обстоятельств оказалась почти вся семья. В 1933 г. Аким Димитриевич жил в Благовещенске, был капитаном парохода «Лазо». За слишком вольные разговоры и анекдоты был арестован, приговорен к пяти годам концлагеря[8]. В 1937 г. капитан парохода «Каганович» Аким Димитриевич Цедрик был расстрелян как «враг народа»[9].
Федор Димитриевич Цедрик родился 17 февраля 1888 г. В 1914-1917 гг. учился в Восточном институте во Владивостоке[10]. Работал учителем на Украине.
Вероятно потому, что Василиса Поликарповна родилась в семье священнослужителя, двум сыновьям, Николаю и Димитрию, родители решили дать духовное образование. В 1887 г. Димитрий Цедрик поступил в приготовительный класс Херсонского духовного училища, в котором к этому времени во втором классе уже учился его старший брат[11]. С этого года смотрителем Херсонского духовного училища был архимандрит Николай (Петр Степанович Адоратский, впоследствии епископ; 1849-1896), миссионер, автор диссертации на соискание степени магистра богословия под названием: «История Пекинской духовной миссии в первый и второй периоды ее деятельности (1685-1808)». Среди преподавателей числился кандидат богословия Анемподист Яковлевич Дородницын, впоследствии архиепископ Алексий. Вначале братья учились неважно, переходили из класса в класс с переэкзаменовками. В 1890 г. Димитрий даже был оставлен на «вторительный курс по малоуспешности». Но вскоре братья преодолели трудности с обучением. В 1892 г. Димитрий перешел в четвертый класс училища по первому разряду.
В 1893 г. после годичных испытаний Димитрий был признан окончившим полный курс училища и зачислен в первый класс Одесской духовной семинарии. Николай к этому времени уже был переведен во второй класс. Однако вскоре Димитрий был вынужден оставить семинарию. Скорее всего, какие-то домашние обстоятельства воспрепятствовали обучению, и он вернулся из Одессы в Херсон. Николай закончил семинарию по второму разряду в 1898 г.[12]
Димитрий поступил в Херсонскую учительскую семинарию[13] и окончил ее. Эта семинария была одной из первых на юге России — основана в 1871 г., первоначально в Николаеве, затем была переведена в Херсон[14]. Срок обучения составлял три года. Согласно положению 1870 г., учительские семинарии имели целью дать педагогическое образование молодым людям всех сословий православного исповедания, желающим посвятить себя учительской деятельности в начальных училищах. В семинарии принимались лица с 16 лет всех сословий, представившие отзыв о «благонравном поведении» и выдержавшие приемные испытания в объеме программы двухклассных начальных училищ министерства народного просвещения с пяти-шестилетним сроком обучения. Нуждающимся воспитанникам выдавались стипендии, получение которых обязывало их в будущем проработать учителями начальных школ не менее четырех лет. В учительских семинариях преподавались: Закон Божий, русский язык, церковнославянский язык, арифметика, геометрия, русская и всеобщая история, география, естествознание, чистописание и рисование, основы педагогики, гимнастика, пение. В Херсонской учительской семинарии преподавалось еще и садоводство. Семинарии в основном комплектовались из детей зажиточных крестьян, сельского духовенства и чиновников. К сожалению, выпускники не пользовались правом поступления в высшие учебные заведения.
В некоторых биографических источниках указывается, что епископ Дамаскин имел специальность агронома, даже говорится, что он «окончил сельскохозяйственный институт»[15]. Это предание связано, по-видимому, с тем, что учительская семинария давала агрономические знания, — однако владыка никогда не учился в сельскохозяйственном институте. По окончании семинарии он работал учителем народной школы в г.Береславле Херсонской губернии.
Желание получить духовное образование не оставляло молодого человека, однако путь в духовные академии и вообще в высшие учебные заведения был для него закрыт, поскольку он не получил полноценного среднего образования. Однако вскоре представилась возможность продолжить обучение. В 1900 г. Димитрий поступил на миссионерские курсы при Казанской духовной академии.
Миссионерские двухгодичные курсы имели своей задачей приготовлять благовестников Христовой веры среди нерусских жителей империи. Курсы были основаны в 1889 г. при Казанской духовной академии по проекту профессора В.В.Миротворцева и первоначально, до 1897 г., действовали при академии. На курсах изучались так называемые «инородческие языки» и миссионерские предметы, а также некоторые общеобразовательные дисциплины. Новый временный устав курсов, введенный с начала 1897/98 учебного года, обособлял студентов курсов от жизни студентов академии, а сами курсы были переведены из здания академии в здание Казанского Спасо-Преображенского монастыря. Монастырь был преобразован в миссионерский. По новому уставу на курсы принимались лица, окончившие полный курс среднего учебного заведения или учительскую семинарию, что дало возможность Димитрию Цедрику продолжить образование.
В 1899 г. начальником курсов стал будущий епископ иеромонах Андрей (Ухтомский) с возведением в сан архимандрита. Председателем педагогического совета и настоятелем миссионерского Спасо-Преображенского монастыря был ректор академии епископ Чистопольский Антоний (Храповицкий). Преподавательский состав формировался в основном из корпорации Казанской духовной академии. Преподавали на курсе архимандрит Палладий (Добронравов), протоиерей Николай Виноградов, доктор богословия, профессор по кафедре противомусульманских миссионерских предметов протоиерей Евфимий Малов, профессор по кафедре истории ламаизма и монгольского языка священник Иоанн Попов, калмыкскому языку обучал Илья Ястребов, будущий архиепископ Иннокентий. Судя по этому списку, Димитрий Димитриевич имел возможность приобрести неплохие познания, чем он, несомненно, воспользовался в полной мере. Посещал он и кружок известного философа В.И.Несмелова. Имея очень хороший голос и музыкальные способности, будущий святитель руководил хором Спасо-Преображенского монастыря.
По окончании курсов, 9 июня 1902 г., Димитрий Цедрик в 24-летнем возрасте принял монашеский постриг, на другой день был рукоположен в сан иеродиакона, а 30 июня — в сан иеромонаха. Рукоположение происходило в Перми. 26 октября 1902 г. преосвященный Meфодий (Герасимов), епископ Забайкальский и Нерчинский, назначил молодого иеромонаха заведующим Читинским миссионерским училищем.
К концу XIX в. миссионерским служением в Забайкалье занимались всего 26 священнослужителей, среди которых был один протоиерей и два иеромонаха. Забайкальская духовная миссия имела 20 миссионерских станов, 18 миссионеров, 29 миссионерских школ, в которых обучалось 683 человека. Конечно, это было очень мало для огромной епархии[1].
Председателем совета Читинского центрального миссионерского училища в июле 1903 г. был назначен священник Епифаний Кузнецов, будущий епископ Ефрем, ставший впоследствии одним из первых епископов-мучеников. 20 августа 1905 г. Святейший Синод издал указ об учреждении должности начальника Забайкальской православной миссии с непременным условием назначения на нее священника Епифания Кузнецова. Миссионерский отчет о.Епифания за 1904 г. дает ценные сведения об особенностях миссионерского служения в этом крае[2].
Деятельность миссии охватывала все Забайкалье, что составляло около 540 тысяч квадратных километров. Разъезды миссионеров простирались на несколько сотен километров. В миссионерских поездках приходилось перебираться через бурные горные реки. Летним днем миссионер изнемогал от сорокаградусной жары, ночью нельзя было обойтись без меховой одежды. Зимой же температура достигала -40°С.
Кроме малочисленности духовенства служение в Забайкалье имело свои специфические трудности. Местное население состояло в основном из бурятов и тунгусов, религией которых с древних времен был шаманизм. Вместе с тем это был край особенного влияния буддийских священников, лам, насаждавших среди местного населения буддизм. Власти пытались ограничивать их влияние, но без особого успеха. Появлялись все новые дацаны (монастыри) со школами, типографиями, мастерскими для изготовления идолов. Реформы 1904 г. (административно-судебная и поземельно-устроительная), проводимые чиновниками, не знающими особенностей местной жизни и психологии забайкальского населения, были использованы буддистами для притеснения крещеных бурят, ламаиты оставляли таких крестьян без земельных наделов, не причисляя их ни к какому административному пункту. Со всеми этими проблемами пришлось столкнуться и иеромонаху Дамаскину.
Задачей миссионерского училища было приобщение детей коренного происхождения к православной вере. За недолгое время своего служения в Читинском миссионерском училище о.Дамаскин организовал обучение воспитанников церковному пению. Некоторые песнопения исполнялись на бурятском языке.
Преосвященный Мефодий наложил на молодого иеромонаха множество послушаний — образованных, деятельных миссионеров катастрофически не хватало. 15 ноября 1903 г. о.Дамаскин был назначен миссионером в Агинский Николаевский и Иргенский Знаменский станы с возложением обязанностей учителя в местной миссионерской школе. Расстояние между станами исчислялось сотнями километров.
Агинский стан находился совсем недалеко от монгольской границы, открытой для русских в эти годы. Миссионер, желающий глубоко изучить верования и быт народностей монгольской группы, каким был иеромонах Дамаскин, конечно, стремился ближе познакомиться и с населением соседней Монголии. Агинские степи были населены казаками, породнившимися с местным населением — бурятами, тунгусами. Эти места, где, по преданию, родился Чингисхан, почитались бурятским населением как священные. Недаром здесь был построен буддийский дацан, который, располагая миллионными средствами, посылал к тунгусам своих миссионеров.
В «Забайкальских епархиальных ведомостях» за 1903 г. протоиерей И.Петелин описал историю постройки и освящения агинского миссионерского храма во имя Свт.Николая Чудотворца. Храм, построенный по желанию императора Николая II, был вторым по значимости в Читинской области. Инициатива постройки исходила от близкого царской семье крещеного бурята Петра Бадмаева, ученого, врача и политика, уроженца села Аги. От имени царской семьи великая княжна Татьяна вручила на строительство храма 10 тысяч рублей золотом.
Освящение Агинского храма епархиальным начальством назначено было на 1 августа текущего года. При этом оповещены были окрестные селения и инородцы. 30 июля ночью в Агу прибыл Его Преосвященство, Преосвященнейший Мефодий. С владыкой приехали о.ключарь протоиерей Николай Карелин, заведующий миссионерским училищем иеромонах Дамаскин, о.протодиакон Попов и часть хора[3].
Отец Епифаний Кузнецов в своем отчете о поездке по епархии отмечал, что только в Агинском стане была совершена литургия. Он писал: «Пели ученики местного миссионерского училища, хорошо обученные иеромонахом Дамаскином». В агинской школе было восемь мальчиков. «Во время богослужения в храме были буряты-ламаиты, которые потом говорили о понятности перевода и содержанием некоторых песнопений были вызваны на религиозный разговор», — отмечал о.Епифаний. Это было успехом: буряты всегда категорически отказывались вести с миссионерами беседу, отсылая их к ламам, которые обычно старались убедить собеседников в том, что ни одна религия не имеет преимуществ перед другой.
Кроме трудностей работы с местным населением, на которое воздействовали буддийские монахи и искусной проповедью, и экономическими притеснениями, была и другая: окружающая среда, состоящая из русских людей, по существу, отталкивала от себя язычников. «Инородцы, всюду наблюдая безрелигиозную жизнь забайкальского православного населения, далеко превосходящую их своею порочностью, приписывают это самой христианской вере, а потому не только отказываются принять это учение, но и слушать таковое отказываются»[4], — с горечью писал о.Епифаний об условиях миссионерской работы в Забайкалье. Стать христианином для бурята было настоящим подвигом веры.
Другой стан, где подвизался о.Дамаскин — Иргенский, — был одним из наиболее знаменитых миссионерских станов. Он находился в районе озера Иргень в Верхнеудинском уезде. Основание его относится к середине XVII в. В 1653 г. Петр Бекетов поставил в «даурской земле» на Иргень-озере острог. Именно сюда позднее был сослан протопоп Аввакум со своим семейством. В Иргене находилась чтимая икона святой мученицы Параскевы. Предание говорит, что икона была перенесена сюда первыми завоевателями края. В каждую девятую пятницу по Пасхе в Иргень съезжались русские и буряты на ярмарку. Отчет о.Епифания свидетельствует о том, что в этом стане некий крещеный местный житель целый год добивался приписки к Иргенскому «будуку» (административная единица), но, несмотря на обращение к губернатору, остался неприписанным. В таких условиях служил о.Дамаскин. Он старался сделать все, что было в его силах: учил местных детей пению церковных молитв, стремился наладить богослужебную жизнь, переводил молитвы на бурятский язык.
Миссионер поражался безжизненности и механичности обрядов местных жителей-ламаитов. Он наблюдал, как верчение хурдэ — металлического цилиндра, внутри которого помещались священные для буддистов тексты, — заменяло молитву. Это было для него признаком деградации народа и залогом того, что наиболее чуткие его представители откликнутся на христианскую проповедь, не довольствуясь подменой живой веры, хотя бы и языческой.
Он никогда не мог примириться с равнодушием, холодностью в вопросах веры и, когда встречал такие проявления среди православных христиан, считал это признаком скорого конца света. Но такие мысли отразились в его посланиях позже, а в 1900-е гг. он был полон энтузиазма и веры в успех миссии среди монгольских народов.
По-видимому, в это время о.Дамаскин составляет записку «К вопросу о возможности православной миссионерской деятельности в Монголии», адресованную епископу Мефодию (Герасимову). Копия записки о.Дамаскиным позднее, в 1909 г., была послана епископу Иоанну Смирнову и протоиерею Иоанну Восторгову и найдена в архивном деле последнего[5].
В этой записке, как и в других трудах, о.Дамаскин проявляет себя государственно мыслящим деятелем, патриотом, заботящимся не только о просвещении язычников, но и об интересах православного государства.
В записке освещены условия и обстоятельства миссионерской деятельности в Монголии, которую о.Дамаскин прекрасно изучил во время служения в Читинской и Владивостокской епархиях. Усиление влияния Китая в Монголии о.Дамаскин считал тревожным фактором. По его словам, «тонкая струйка дыма китайской колонизации, никогда не прерываясь, прорезывает пустынную Гоби и расширяется в черную тучу сплошного в недалеком будущем китайского населения вдоль русской границы. Ширь нетронутых плодородных степей пограничной с нами полосы Монголии служит большой приманкой для задыхающихся от тесноты у себя китайцев, и правительство Китая всячески поощряет эту колонизацию»[6].
Государство проявляет, считал миссионер, полное невнимание к Монголии, российские консульства, в отличие от консульств других государств, не включают в программы своей деятельности заботу о просвещении степных монгольских племен. Главное препятствие для миссионерской деятельности, по его мнению, общее невежество монголов, включая даже лам. «Самая религия монголов, которых обыкновенно статистика по недоразумению относит к буддистам, составляет странную смесь первобытных шаманских верований с извращенными буддийскими понятиями, причем на долю первых приходится не меньше 7 долей из 10, а вторые сохранили почти только внешнюю форму. Подобные верования только и могут питаться невежеством, а какие трудности предстоят в борьбе с невежеством, известно хорошо каждому»[7], — пишет миссионер.
Отец Дамаскин предлагает создать центральные миссионерские пункты, где служили бы деятели, «способные примениться к обстоятельствам жизни монголов». Эти пункты должны иметь просветительское значение. Для работы в них надо воспитать миссионеров из среды самого монгольского народа. «Воспитать из среды монголов отряд воинов Христовых, осветить пред ними посредством христианского воспитания широкие горизонты истинной жизни, представить им тяжкое иго невежества, в котором томится родной им народ, распалить в них огонь любви к своему народу и стремление прийти к нему на помощь, предоставить им всю высоту такого подвига — вот какая главная и трудная задача должна быть поставлена себе учредителями миссии в Монголии. Решена эта задача — сделано все, если же нет, то — какими бы громкими отчетами ни прикрывалась официальная миссия, какие бы усилия она ни употребляла на увеличение штатов, на переводы книг, — миссии в собственном смысле не может быть и не будет», — пишет о.Дамаскин.
Препятствие для просветительской работы — невежество монголов, вековые их предрассудки, утрата былой энергии, свободы мысли, живости характера, атрофировавшиеся под влиянием привитого, как считает миссионер, китайцами ламаизма с его «гнетущим формализмом крайне извращенного учения буддизма».
Далее о.Дамаскин очень живо и красочно рисует картины из жизни монгольских селений, в которых «большая часть лам живет жизнью обыкновенных мирян вне монастырей, имеет семьи, хозяйства, отбывает все повинности, даже воинскую. Красные одежды продолжают отличать их от мирян, но обо всех данных ими когда-то обетах у них часто не сохраняется и воспоминания»[8].
Начало христианской проповеди должно начаться, считает миссионер, в среде лам, которых не удовлетворяет механическое выполнение обрядов. Первое место в деле миссии о.Дамаскин отводит школам, которые в Монголии почти отсутствовали (обучение грамоте вели ламы). Поэтому школы с общеобразовательными предметами не имели бы недостатка в учениках. В этих школах и прививалось бы христианское мировоззрение. Иеромонах Дамаскин разрабатывает ступени образования, возлагая надежды на «молодых убежденных проповедников» из самого монгольского народа при руководстве небольшим числом русских миссионерских деятелей.
Он обдумывает и вопросы содержания проповедников, и планы устроения типографии, и выбор места для будущей школы. Школа должна «воспитать их в духе христианском, внедрить в них стремление к идеалу христианскому, распалить в них желание нести свет Истины Христовой своим братьям до готовности себя самих повести на крест»[9]. Этот идеальный образ миссионера можно приложить к самому автору записки.
По глубине поставленных вопросов, продуманности всех деталей записки ясно, что мысли, выраженные в ней, вынашивались не один год и были итогом глубокого изучения жизни монгольских народностей и на территории Российской империи, и за ее восточными границами.
1 января 1904 г. иеромонаху Дамаскину было поручено служение еще и в Курумкано-Гагаринском стане (ныне на территории Бурятии).
В формулярном списке значится, что 15 июня 1904 г. ему объявлена благодарность с выдачей грамоты и архипастырского благословения за пожертвование двух икон: Спасителя и Божией Матери. 22 января 1905 г. за миссионерские труды преосвященным Мефодием иеромонах Дамаскин был награжден набедренником[10].
Молодой миссионер стремится к более широкому полю деятельности и, в первую очередь, к пополнению своих знаний. 2 сентября 1905 г. о.Дамаскин был откомандирован с оставлением в должности для поступления во Владивостокский Восточный институт и вскоре был зачислен слушателем этого института. 11 ноября 1905 г. был назначен учителем пения во Владивостокской мужской гимназии, где проработал до 7 ноября 1906 г. Одновременно с 16 сентября 1906 г. он служил законоучителем Владивостокской гимназии, исполняющим должность настоятеля церкви Владивостокского Восточного института.
В 1907 г. архиепископ Владивостокский и Приморский Евсевий (Никольский) предлагает о.Дамаскину отправиться миссионером на далекую российскую окраину — Камчатку. Иеромонах Дамаскин принимает предложение. В рапорте преосвященному Евсевию он среди прочего пишет:
Не считая себя достойным и достаточно подготовленным к занятию предлагаемых Вашим Высокопреосвященством должностей на Камчатке, я все же готов принять предложение, надеясь, что на первое время Ваше Высокопреосвященство снисходительно отнесется к возможным с моей стороны промахам и окажет возможную поддержку.
При моем желании посвятить силы свои на пользу Церкви и христианского просвещения инородцев, — предстоящая работа глубоко симпатична мне и привлекает к себе, но Бог знает, смогу ли я оправдать возлагаемые на меня надежды. Но да будет Христос моя надежда и помощник, и отеческое благословение Вашего Высокопреосвященства да поддержит меня в трудную минуту[1].
Примерно в это время во Владивосток прибывает иеромонах Нестор (Анисимов), полный самых горячих стремлений послужить делу просвещения камчатских местных жителей. Еще весной 1907 г. Николай Анисимов получил письмо из Владивостокской епархии, написанное по поручению владыки Евсевия иеромонахом Дамаскином. В письме содержался призыв на миссионерскую службу на Камчатке, который определил судьбу будущего просветителя Камчатки митрополита Нестора. В своем ответном письме Николай Анисимов звал с собой на Камчатку о.Дамаскина. «Восточный институт не уйдет от Вас, — поедемте спокойно делать Божие дело»[2], — писал он, по-видимому извещенный о планах о.Дамаскина продолжать учебу.
Сопоставление дат указывает на синхронность планов молодых миссионеров, так что, скорее всего, их действия были согласованы. Иеромонах Нестор был назначен к гижигинской церкви. Иеромонах Дамаскин определялся настоятелем Петропавловского собора на Камчатке и исполняющим должность благочинного камчатских и гижигинских церквей, а также председателем местного отделения Епархиального училищного совета и окружным наблюдателем церковных школ. Из Владивостокской духовной консистории был прислан указ Его Императорского Величества от 3 июля 1907 г. о назначении о.Дамаскина на Камчатку.
Однако незадолго до получения указа произошел инцидент, резко изменивший планы о.Дамаскина. Келейник преосвященного Евсевия священник Федор Михалюк оскорбил иеромонаха в присутствии владыки. Отец Дамаскин был глубоко уязвлен. Он подает рапорт, где сказано:
Из отношения к инциденту Его Высокопреосвященства я усматриваю недоверие ко мне Его Высокопреосвященства, вследствие чего имею честь почтительнейше [доложить] консистории, что от назначения на Камчатку, на должности, требующие особого доверия, я отказываюсь[3].
На Камчатку о.Нестор поехал один. А иеромонах Дамаскин 2 августа 1907 г. был освобожден от назначения на Камчатку и причислен к архиерейскому дому во Владивостоке. С ноября 1908 г. он служит настоятелем церкви мужской гимназии.
Из Владивостока о.Дамаскин неоднократно выезжал в Монголию с научными и миссионерскими целями, посещал буддийские монастыри. В 1908 г. в таком монастыре он нашел древнюю рукопись на монгольском языке, которая в свою очередь явилась переводом одной из буддийских тибетских книг, входящих в состав буддийского священного кодекса. Она была посвящена «блаженнейшей стране Сукавади». Описание этой страны и религиозное отношение к ней дало основание миссионеру назвать ее «буддийским раем». Он припоминает, что во время его пребывания в Забайкалье в агинском дацане он видел масштабный макет этой «страны Сукавади» искусной работы.
Он сразу начал переводить эту рукопись, ее анализ и перевод легли в основу его курсового сочинения, дошедшего до нас: «Описание буддийского рая Сукавади». Исполняющий должность профессора, известный ученый-монголовед Г.Ц.Цыбиков, вынес ей оценку «весьма удовлетворительно». Интересен факт обучения иеромонаха Дамаскина у Гомбожапа Цэбековича Цыбикова, бурята по происхождению. Цыбиков родился в Are в семье бедного скотовода-кочевника в 1873 г. Окончил Агинскую церковно-приходскую школу, Читинскую гимназию и с золотой медалью Петербургский университет. Одним из первых русских востоковедов, под видом буддиста-паломника, проник в 1900 г. в Лхасу, столицу Тибета[4].
Иеромонах Дамаскин, в первую очередь для самого себя, решил ответить на вопрос: представляет ли собой страна Сукавади нирвану «как абсолютное и вечное прекращение личного бытия»[5]. Но текст рукописи противоречил такому пониманию, распространенному среди востоковедов. Иеромонах Дамаскин приходит к выводу, что «буддизм, по крайней мере современный, знает нирвану лишь как вечную блаженную жизнь», и в этом смысле страна Сукавади и является нирваной «в положительном смысле».
Автор рукописи — некий лама по имени Цульдем, человек благочестивый, ученый, убежденный в истинности того, о чем он пишет. Его описание рая — иллюстрация обыденной жизни, только «в обратном представлении», в котором «отразились самые безобидные желания бедного земного прозябания, которые испытывает степняк, и те широкие честолюбивые замыслы, которые лелеет ламство и о частичном лишь достижении которых допускается помечтать и мирянину».
Бедные, простые души! — пишет миссионер-студент. — Когда же коснется вас свет истинного просвещения, осветит пред Вами Ваше настоящее жизненное предназначение и откроет Вам путь к тому истинному блаженству, куда своими детскими сердцами вы бессознательно стремитесь.
После обширного вступления с пространным историческим экскурсом в историю буддизма следует сам перевод с монгольского и словарь религиозных буддистских понятий. Труд о.Дамаскина производит впечатление фундаментального исследования, и вместе с тем стиль его неповторимо «дамаскинский», свободный, живой и вместе с тем глубоко серьезный.
По сведениям некоторых биографов, до революции о.Дамаскин активно занимался миссионерской работой в Китае, в г.Бейгуане, т.е. в Пекинской православной духовной миссии, даже организовал кружок из обращенных им китайцев. В благодарность за спасение тонущего китайца местные жители якобы назвали небольшое спасательное судно в его честь[6]. Само название — «Дамасы-хошен» («Святой Дамаскин») — говорит в пользу предположения, что такой факт имел место. Однако в формулярных списках не отмечено его служение в Китайской миссии. Возможно, этот случай произошел во время служебных командировок иеромонаха.
К 1909 г. относится знакомство о.Дамаскина с выдающимся миссионером о.Иоанном Восторговым, который по высочайшему поручению посетил Оренбургскую, Омскую, Тобольскую, Томскую, Енисейскую, Иркутскую, Якутскую, Забайкальскую, Владивостокскую и Благовещенскую епархии. Целью поездки было изучение духовных нужд миллионов переселенцев. Во время пребывания протоиерея Иоанна во Владивостоке между миссионерами завязались теплые отношения, которые позволили будущему святителю обращаться впоследствии к известному протоиерею с письмами и проектами. Отца Иоанна сопровождал епископ Иоанн (Смирнов), за год до того хиротонисанный во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. В разговоре с владыкой о.Дамаскин развернул свой обширный продуманный план миссионерской работы среди монгольского населения.
Благодаря знакомству с о.Иоанном Восторговым иеромонах Дамаскин и иеромонах Нестор отправились в том же 1909 г. в Москву для участия в Съезде русских людей, который проходил 27 сентября — 4 октября 1909 г. по инициативе протоиерея Иоанна Восторгова[7]. Съезд имел целью объединить монархические течения. В его оргкомитет вошли: протоиерей Иоанн Восторгов, архимандрит Макарий (Гневушев), В.М.Скворцов, профессор В.Ф.Залесский, депутат Государственной думы В.М.Пуришкевич, Г.Шечков, Б.В.Назаревский и профессор И.Г.Айвазов. Непосредственно программу работ съезда и предварительную подготовку тезисов готовили архимандрит Макарий (Гневушев) и И.Г.Айвазов. Почетным председателем съезда был тогдашний епископ Орловский Серафим (Чичагов). В заседаниях приняли участие митрополит Московский Владимир (Богоявленский), епископ Могилевский Стефан (Архангельский). В работе съезда участвовали депутаты Государственной думы, видные монархисты, много представителей духовенства. В адрес съезда прислали приветствия и благословения архиепископ Ярославский Тихон (Беллавин, будущий Патриарх), епископ Тихвинский Андроник (Никольский), епископ Холмский Евлогий (Георгиевский) и другие архиереи.
В приветственном слове архимандрита Макария (Гневушева) было предложено обсудить приемы борьбы с развращающими народ революционными идеями. Иеромонах Нестор рассказал о нуждах Камчатской области. Отец Дамаскин участвовал в работе двух отделов: первом — церковном (председатель епископ Серафим) и в пятом — по государственному благоустройству (председатель профессор В.Ф.Залесский). На последнем заседании, 4 октября 1909 г., иеромонах Дамаскин выступил с докладом.
Его выступление, известное нам в тезисах, было краткой государственной программой упрочения и защиты Дальневосточного края от агрессивных соседей. Иеромонах предлагает ряд мероприятий — провести колонизацию и размещение войск вдоль границы с Китаем и Японией, создать на границе несколько укрепленных пунктов; в связи с японским шпионажем «воспретить лицам, состоящим на государственной службе, особенно на военной, держать у себя японскую прислугу, а над всеми японцами, проживающими в наших пределах, учинить самый строгий надзор»; прекратить безобразия хунхузов (китайских бандитов), которые нападают на села, грабят лавки, крадут людей, требуя за пленников громадные выкупы, убивают в тайге русских охотников, издеваются над русским правосудием; установить надзор за переходом иностранцами границы; прекратить продажу участков с горными ископаемыми богатствами иностранцам. Он призывает к охране побережья Тихого океана, видя решение многих проблем в быстром заселении края. Не оставляет о.Дамаскин без внимания и Камчатку. Он говорит:
Отдаленнейший край наш Камчатка, который в настоящее время подвергается большой опасности захвата со стороны Японии и Америки, должен обратить на себя особенное внимание правительства[8].
Миссионер из Владивостока о.Дамаскин «призывал русских людей пробудиться от крепкого сна и приняться за творческую, мирную культурную работу. Дела кругом так много; богатства России неисчерпаемы, земельные пространства обширны; на Дальнем Востоке рыбные и горные богатства расхищаются иностранцами. Вставай, Русский народ, иначе грозный меч обрушится на твою голову»[9].
Его мысли созвучны проповеди его камчатского соработника — иеромонаха Нестора, который в эти годы призывал общество на помощь Камчатскому краю[10].
Участие в монархическом съезде 1909 г. — свидетельство политических взглядов будущего епископа, государственно мыслящего русского патриота.
В 1909 г. иеромонах Дамаскин окончил Владивостокский Восточный институт по китайско-монгольскому отделу и летом отправился в отпуск, намереваясь посетить Забайкалье и Монголию.
В ноябре владыка Евсевий получает телеграмму от о.Дамаскина из Петербурга с просьбой разрешить ему поступить на четвертый курс Восточного факультета Петербургского университета. Благословение было получено. Однако обучаться в Санкт-Петербургском университете по неизвестным причинам ему не удалось.
Архивные документы, найденные в фонде протоиерея Иоанна Восторгова[11], дают нам некоторое представление о планах и замыслах будущего владыки. В частности, в этом фонде хранится письмо о.Дамаскина епископу Киренскому Иоанну (Смирнову) из Читы:
Его Преосвященству Преосвященнейшему Иоанну Епископу Киренскому
Ваше Преосвященство!
Только из Читы я имею возможность исполнить свое обещание, данное Вам во Владивостоке. Предлагаю Вашему архипастырскому вниманию несовершенное изложение моего взгляда на вопросы о Монгольской миссии, прошу Ваше Преосвященство, снисходительно отнесясь к внешности, не отказать в нескольких словах высказать мне Ваше мнение по существу вопроса. Разумеется, если бы я мог надеяться на сочувствие начерченному мною плану и на поддержку Архипастырей в осуществлении его, то я охотно занялся бы и более тщательной разработкой его и обработкой. С этой целью я сейчас и нахожусь на пути в Петербург. Если будет время и возможность, то я заеду в Иркутск получить благословение Святителя Иннокентия и Вашего Преосвященства.
Вашего Преосвященства Милостивого Архипастыря и Отца нижайший послушник Иеромонах Дамаскин.
Мой адрес: г.Владивосток, Восточный Институт[12].
Трудно сказать, почему не смог иеромонах Дамаскин продолжать служение во Владивостокской епархии. Факт тот, что он, уже находясь в Санкт-Петербурге, вынужден позаботиться о своем устройстве на службу.
Он вновь пишет епископу Иоанну:
Его Преосвященству Преосвященнейшему Иоанну Епископу Киренскому
Ваше Преосвященство!
В бытность Вашу во Владивостоке вместе с прот[оиереем] Восторговым Вам благоугодно было предложить мне занять должность преподавателя монгольского яз[ыка] в Иркутской церк[овно]-учит[ельской] семинарии. Не откажите теперь уведомить меня, открыта ли такая должность, вакантна ли и какие условия. Возможно ли совмещение этой должности с другими обязанностями в том же училище или монастыре?
Испрашивая св[ятых] молитв и благословения, имею честь пребывать Вашего Преосвященства Милостивого Архипастыря и Отца нижайший послушник.
Иеромонах Дамаскин (окончивший курсы Восточного института по китайско-монгольскому отделу).
Александро-Невская лавра [дата неразборчива] 1910 г.[13].
Несмотря на надежды о.Дамаскина разработать более подробно свой план и потрудиться в Иркутской епархии, уже 31 мая 1910 г. он получает назначение на миссионерское служение в село Болгун-Сан Черноярского уезда Астраханской губернии в юго-западной части калмыцкой степи. Проживали в этом поселке 1200 русских, 20 крещеных калмыков. Здесь имелся храм (с 1817 г.), школа, в которой обучались дети русских и калмыков. Бедность, голод, невежество местных жителей были вопиющими. Оставляло желать лучшего и состояние миссионерского дела[14] в губернии, где, как и в Забайкалье, успешно развивало свою деятельность буддистское духовенство. Однако проявить свои силы в деле просвещения астраханских калмыков иеромонах Дамаскин не успел.
Вскоре, а именно 20 октября 1911 г., он был переведен в Донскую епархию, которой посвящен беглый этнографический очерк «Донские калмыки (Из впечатлений миссионера)»[15]. Первое знакомство о.Дамаскина с ними произошло в станице Платовской. Его поразил контраст быта донских калмыков по сравнению с астраханскими калмыками, тем более бурятами и монголами. Его удивили опрятность и богатство мазанок калмыков, порой встречались деревянные и даже каменные дома с железной крышей. Он отметил, что калмыки в станице в целом жили лучше русских. Калмыцкая земля обрабатывалась русскими-переселенцами, арендующими землю у калмыков. Однако склонность к пьянству и карточной игре расшатывала здоровье местных жителей. Отрицательно сказывалось на их здоровье также негигиеническое состояние жилищ и отсутствие физического труда.
Скупые сведения из «Донских епархиальных ведомостей» говорят о том, что будущий епископ в 1913-1914 гг. состоял на службе в Донском архиерейском доме, был награжден наперсным крестом.
1 августа 1914 г. произошло событие, открывшее трагический путь нескольких поколений русского народа, — Первая мировая война. Начальный период войны в России сопровождался бодрыми и воодушевляющими лозунгами и маршами. Ранее разрозненное общество на миг и в последний раз объединилось общими патриотическими идеями, гордым осознанием благородной позиции России — защитницы славян, стремлением к победе русского оружия.
С начала 1915 г. о.Дамаскин на фронте. Он с разрешения епархиального начальства был зачислен на службу в Российское общество Красного Креста и 9 января 1915 г. направлен санитаром-добровольцем во 2-й передовой отряд при Кавказской армии.
Из клирика епархиального дома Донской епархии о.Дамаскин превращается в простого санитара на тяжелейшем Кавказском фронте. Здесь проявилась вся натура будущего владыки — горячая, цельная, самоотверженная и милосердная, не умеющая щадить себя и дорожить удобными условиями существования.
Будущему епископу довелось служить в районе озера Ван, на западе (это нельзя назвать западом; скорее это восток или северо-восток — И.И.) Турции, в районах, населенных преимущественно армянами. Здесь шли боевые действия под командованием генерала Н.Н.Юденича. На Кавказском фронте русской армией был одержан ряд крупных побед над превосходящими силами турок в Сарыкамышской, Эрзерумской, Трапезундской, Эрзинджанской и других операциях в 1914-1916 гг. Вот что записал в своем дневнике 6 января 1915 г. посол Франции в России Морис Палеолог:
Русские нанесли поражение туркам вблизи Сарыкамыша, на дороге из Карса в Эрзерум. Этот успех тем более похвален, что наступление наших союзников началось в гористой стране, такой же возвышенной, как Альпы, изрезанной пропастями и перевалами. Там ужасный холод, постоянные снежные бури. К тому же — никаких дорог и весь край опустошен. Кавказская армия русских совершает там каждый день изумительные подвиги[1].
Иеромонаху Дамаскину приходилось вытаскивать раненых с поля боя, эвакуировать тела убитых, делать перевязки, исполнять множество других самых тяжелых, грязных и необходимых на войне работ, оказывая при этом пастырскую помощь, постоянно совершая дела милосердия.
Не меньше, чем от вражеского оружия, гибли на фронте люди от сыпного тифа и других заразных болезней. Весной 1915 г. иеромонах Дамаскин получает назначение заведовать летучим отрядом по борьбе с сыпным тифом. Врачебно-питательный отряд Красного Креста по борьбе с заразными болезнями в Джульфинском направлении так и назывался — «отряд Дамаскина». В его обязанности входило, по предписанию генерала Чернозубова, оборудование врачебно-питательными пунктами линии Урмия — Нерис[2], на персидской окраине, где в начале века нес миссионерскую службу среди христиан-несториан будущий сподвижник епископа Дамаскина святитель Кирилл (Смирнов). Очаги эпидемий в жаркие месяцы при отсутствии элементарных санитарно-гигиенических условий стремительно расширялись. Будничный, крайне тяжелый труд с постоянным риском заразиться стал ежедневным подвигом будущего святителя. Его принципиальный характер возбуждал порой враждебное отношение. В архиве сохранились донесения, в которых среди прочего сообщалось, что иеромонах Дамаскин для исполнения служебных обязанностей купил на свои средства лошадь и кормил ее за счет отряда[3].
Наветы не воспрепятствовали тому, что в 1916 г. за усердную службу и труды, понесенные во время военных действий, о.Дамаскин был награжден орденом Святой Анны 3-й степени.
А 2 марта 1917 г. приказом главнокомандующего Кавказской армией о.Дамаскин был награжден орденом Святой Анны 2-й степени.
Летом 1917 г. о.Дамаскин участвует в съезде ученого монашества, проходившем 7-14 июля в Московской духовной академии. Председателем съезда был архиепископ Московский и Коломенский Тихон (Беллавин), а его помощниками — епископ Феодор (Поздеевский), бывший ректор МДА, и архимандрит Гурий (Степанов), помощник ректора КазДА — Иеромонах Дамаскин участвовал как в первой секции, которой руководил владыка Александр (Трапицын), с которым его связывали теплые личные отношения, так и во второй.
Накануне большевистского переворота и начала открытых гонений на Церковь возникла основная дискуссия съезда — о том, какая деятельность должна быть приоритетной для ученого инока: работа над спасением своей души в монастыре или выход на общественное служение пастве.
Иеромонах Дамаскин активно участвует в прениях по докладу на эту тему архимандрита Симеона (Холмогорова). Высказываний иеромонаха Дамаскина немного, но они касаются одной темы — состояния белого духовенства. Он считает, что, в то время когда падает авторитет белого духовенства, «мир... обращая свои взоры на монастыри, зовет иночество на пастырство»[1].
В другом месте он говорит о том, что остро ощущается верующим народом нужда в приходско-пастырской деятельности монахов «в силу отрицательного его отношения к таковой деятельности многих из белого духовенства»[2].
Что послужило причиной столь негативной оценки белого духовенства, этого мы не знаем. Только не случайно спустя десять лет владыка Дамаскин пришел к заключению: «Совершается суд Божий над народом... и Церковью». Причиной наступивших скорбей владыка считал как грех русского народа по отношению к Церкви, его «глубокого охлаждения к религиозной жизни», так и грех духовенства, повинного в том, что русский народ оказался духовно не подготовленным к переживаемым потрясениям. Везде где только мог будущий епископ стремился нести свет христианства в народные массы, миссионерство было призванием его души, глубочайшим внутренним убеждением.
Члены съезда, среди которых первым был указан иеромонах Дамаскин, а затем иеромонах Василий (Зуммер), иеромонах Варсонофий (Лузин), иеромонах Валериан (Рудич), архимандрит Симеон (Холмогоров), архимандрит Серафим (Самойлович) и другие, высказались о необходимости учреждения Всероссийского союза ученого монашества. В материалах съезда указывались задачи союза:
А) Союз необходим: для внутреннего единения ученых иноков между собою для более плодотворного служения Церкви и для братской взаимопомощи.
Б) Члены союза не связаны какой-либо внешней дисциплиной, кроме общемонашеской; в каноническом отношении они состоят по церковным правилам в подчинении местному епископу, а в осуществлении своих специальных задач находятся под руководством союза[3].
В состав секции о Всероссийском союзе вошли под председательством преосвященного Назария (Кириллова) следующие члены съезда: товарищ председателя иеромонах Варсонофий (Лузин), секретари секции иеромонах Дамаскин (Цедрик) и иеромонах Софроний (Сретенский), архимандрит Парфений (Брянских), архимандрит Серафим (Самойлович). На этом съезде впервые были соединены общим деланием будущие святители Дамаскин, Парфений и Серафим.
В число членов съезда с правом совещательного голоса входил и издатель религиозно-философской библиотеки, активный церковный деятель и духовный писатель М.А.Новоселов. Всероссийскому союзу ученого иночества было присвоено наименование «Иноческое церковно-просветительное братство». Членами братства изъявили желание быть 48 человек. Почти все перечисленные задачи члены братства (и, конечно, не только они) старались, рискуя жизнью, осуществлять и в годину гонений.
Сразу после окончания работы на съезде о.Дамаскину пришлось вернуться на фронт. 28 августа 1917 г. приказом главного священника Юго-Западного фронта иеромонах Дамаскин назначен священником 10-го армейского запасного полка. Он участвовал в военных действиях как санитар и войсковой священник. В феврале 1918 г. получил двухмесячный отпуск по болезни. 9 мая 1918 г. был уволен по демобилизации. Как он сам писал, «в связи с развалом фронта»[4].
Иеромонаху Дамаскину в 1918 г. уже исполнилось сорок лет, но жажда духовного знания в нем не ослабевала. Несмотря на возраст, он принял решение поступить в Киевскую духовную академию.
Демобилизовавшись, летом 1918 г. о.Дамаскин направился в Киев. Город стал ареной бурных трагических и кровавых событий. За годы революции и Гражданской войны власть в Киеве менялась четырнадцать раз. В начале 1918 г. матерь городов русских пережила наступление красногвардейских частей под командованием М.А.Муравьева, заливших город кровью. 25 января (7 февраля) мученически погиб митрополит Киевский Владимир (Богоявленский). Летом 1918 г. Украина находилась под властью гетмана Скоропадского. Фактическими правителями на ее территории стали немцы. В город стекались массы людей, бежавших от большевиков.
27 июля 1918 г. датируется заявление, хранящееся в фонде «Киевская Духовная Академия» в Центральном государственном историческом архиве Украины. Вот его текст:
Его Преосвященству Преосвященнейшему Василию, епископу Каневскому, Ректору Киевской Духовной Академии
окончившего Восточный Институт миссионера Донской епархии иеромонаха Дамаскина
Прошение
Имею честь просить Ваше Преосвященство зачислить меня студентом Киевской Духовной Академии. Документов в настоящее время никаких представить не могу, т.к. частию они утрачены при развале фронта, где я состоял на службе военным священником, частию погибли от грабителей в революционное время, но я очень скоро смогу представить свой послужной список и разрешение Донского епархиального начальства, остальное вытребую по времени возможности (так в тексте. — O.K.) из Восточного института.
Иеромонах Дамаскин
смиренный послушник Вашего Преосвященства
г.Киев. 27.VII.18 г.
На заявлении помета «Зачислить условно»[1]. Надо полагать, что в зачислении о.Дамаскина без документов сыграла роль рекомендация какого-либо архиерея, знавшего иеромонаха лично, возможно митрополита Антония (Храповицкого). По пути в Киев о.Дамаскин преодолевает трудности путешествия в годы Гражданской войны, переходит через линию фронта.
В телеграмме из Таганрога, датированной 22 августа 1918 г., значилось: «Задержан пути карантином прошу не исключать списков»[2]. Помета без подписи гласила: «Разрешается, о чем доложить Совету Академии».
Может быть, это было в тот раз, когда, находясь в Орловской губернии, по свидетельству Е.Н.Лопушанской, он был приговорен к расстрелу, которого избежал только чудом.
Наконец в ноябре 1918 г. иеромонах Дамаскин прибывает в Киев, чтобы сдать вступительные экзамены. Из всех бумаг, необходимых для представления в академию, ему удалось достать только послужной список. В копии почему-то возраст был указан неправильно: 35 лет. Возможно, миссионер при изготовлении копии занизил себе возраст.
Он опять пишет прошение:
Его Преосвященству Преосвященнейшему Василию, Епископу Каневскому, Ректору Киевской Духовной Академии
студента 1 курса Иеромонаха Дамаскина
Прошение
Ввиду совершенной невозможности из-за настоящей разрухи достать полностью мои документы из Канцелярии б[ывшего] Священного] Синода и из Владивостокского Восточного института имею честь просить Ваше Преосвященство разрешить мне держать экзамены без представления всех требуемых документов на основании представляемой при сем копии моего послужного списка.
Вашего Преосвященства нижайший послушник
иеромонах Дамаскин
г.Киев, 12.XI.18[3].
В это время Киевская духовная академия уже испытывала большие трудности. Жалованье преподавателям выдавалось мизерное. Летом 1918 г. здание академии было занято австро-германскими войсками. Резко уменьшилось число желающих подать прошение на поступление. В 1918 г. их было около тридцати, главным образом выпускники гимназий и реальных училищ[4], среди которых выделялся 40-летний иеромонах Дамаскин. Он сблизился с некоторыми преподавателями, в особенности профессором нравственного богословия Василием Ильичом Экземплярским. Некоторые называли его богословом-моралистом.
По выражению исследователя его творчества Н.В.Сомина, «этот удивительный человек производил на современников громадное впечатление своим исключительно высоким настроем мыслей, пламенной любовью ко Христу и незаурядным мужеством»[5]. В 1911 г. разразился скандал, связанный с опубликованием статьи В.И.Экземплярского «Гр.Л.Н.Толстой и св.Иоанн Златоуст в их взгляде на жизненное значение заповедей Христовых»[6]. За сравнение писателя-еретика с великим святым решением Священного Синода Василий Ильич был отстранен от преподавания.
В своей статье сделал акцент не на ошибках и кощунственных высказываниях Льва Толстого, а на его призыве к современникам следовать в повседневной жизни евангельским заповедям. Возможно, это было неосторожным поступком профессора, от которого, скорее всего, ожидали осуждения великого еретика. Чтобы уяснить причины столь дерзкого сопоставления, произведенного в выступлении Экземплярского, надо попытаться представить себе внутренний облик Василия Ильича. Есть тип правдолюбца, который всегда подвергается преследованиям и никогда не извлекает уроков из своих злостраданий. Василий Ильич чутко реагировал на основное противоречие синодальной эпохи: симфония государства и Церкви на деле оборачивалась снижением требований к каждому члену Церкви, и особенно к духовенству, государство не только обеспечивало Православной Церкви благоприятные условия существования, но и порой ставило ее служителей в положение, когда подвиг веры заменялся отправлением привычных «религиозных обязанностей». Профессор был восстановлен на кафедре КДА лишь в 1917 г.
Личность Василия Ильича произвела большое впечатление на будущего епископа. Миссионер-студент, как и профессор академии, не мог согласиться с отступлениями от христианских заповедей и молчаливого согласия с общественным злом. Мысли В.И.Экземплярского созвучны основным темам будущих посланий епископа Дамаскина конца 1920-х — начала 1930-х гг. Так, Василий Ильич писал:
Церковь наша в нашем земном Царстве являлась самобытным царством Христовым, царством духовным, но являлась по своей организации составною частью царства этого мира. На языке теории это называлось союзом церкви и государства. На языке жизни этот самый союз обозначал, что главою церкви был человек, или, точнее, государство, а не Господь и Его Евангелие. Сила церкви, ее престиж утверждался на государственных устоях[7].
Пройдет совсем немного времени после написания этих слов, и Церковь вновь попадет в плен государства, но уже безбожного, беспощадного к христианам. И здесь духовные уроки четко диктовали: никому не позволено покушаться на свободу Церкви, долг ее членов — отстаивать эту свободу, сохранять высоту христианского идеала, беречь достоинство Церкви.
Духовное родство или уроки профессора-философа сыграли решающую роль в формировании мировоззрения владыки? Скорее всего, и то и другое. Пришедший в Киевскую духовную академию уже зрелым, сложившимся человеком, он в полученных знаниях нашел подтверждение тому, что уже приобрел в своем собственном духовном опыте.
В архиве Киевской духовной академии сохранилось курсовое сочинение иеромонаха Дамаскина по психологии, написанное осенью 1918 г. Тема сочинения — «Проблема человеческой личности по философии Бергсона» — выбрана неслучайно. Человек, христианская антропология всегда особенно интересовали о.Дамаскина. Его учителем в Казани был известный философ, разрабатывавший христианские проблемы человеческой личности, В.И.Несмелов. Сочинение написано не по-школярски. Быстро схватив главное в теории философа и конспективно изложив основные положения, о.Дамаскин поверяет рассуждения Бергсона своими мыслями. Он пишет:
Знакомство мое с философией Б[ергсона] дало мне много часов истинного удовлетворения, благодаря поистине глубокому проникновению в сущность переживаний нашего духа, благодаря особой, так сказать, корректности его метода исследования. Ничего нет у Б[ергсона] задевающего христианское чувство.... Читать Б[ергсона] значит исследовать самого себя. В его философии я нашел многое вполне совпадающее с мыслями христианских аскетов и писателей, некоторые положения христианского учения стали для меня яснее, иные натолкнули на новые мысли и рассуждения. Из некоторых положений можно сделать прямые обоснования истинно христианского учения[8].
Б[ергсон] помог мне лучше уразуметь самого себя[9].
Однако студент-иеромонах увидел, что знаменитый философ, сравнивающий жизнь с ручьем, строит свою теорию, «совершенно не обращая внимания на исток и устье самого ручья, игнорируя причины, определяющее направление течения ручья, не касается вопроса об изначальном происхождении нашей сущности. Его взгляд на человека как цель завершения биологического процесса природы, как на конечное проявление мирового жизненного порыва, — недостаточно убедителен...» — размышляет о.Дамаскин. Он ставит философу в укор и невнимание к моральным вопросам.
В завершающих словах раскрывается, как всегда, прямодушный облик этого необыкновенного студента:
Все же, отдавая должное прямо-таки проникновенному исследованию Б[ергсона] нашей духовной жизни как прекрасному целому, я выдвинул свои возражения-размышления, желая быть искренним даже в семестровом сочинении.
Это одно из весьма немногих свидетельств отношения о.Дамаскина к современной культуре. Он открыт творениям человеческого духа: даже если они нецерковны, он умеет извлечь из них поучение и обоснование христианскому мировоззрению.
В Киеве о.Дамаскин встретился с митрополитом Антонием (Храповицким), избрание которого митрополитом Киевским и Галицким 21 июня 1918 г. подтвердил Украинский Церковный Собор. Митрополит Антоний назначил о.Дамаскина киевским епархиальным миссионером. Это назначение свидетельствовало о том, что митрополит Антоний высоко ценил иеромонаха Дамаскина — в то время получить назначение на священническое служение в Киевской епархии, даже на сельском приходе, было крайне сложно. Об этом говорят резолюции митрополита Антония на прошениях священников, в том числе из бывшего военного духовенства: «Прошений у меня 20, а вакансий — нет»; «Нет ни одной вакансии, а просителей уже 82, из коих 9 от академиков» (т.е. выпускников духовных академий)[10].
В Киеве о.Дамаскин познакомился и с Еленой Николаевной Лопушанской, его будущим биографом. Она писала:
Волею Божиею мне пришлось встретиться на моем жизненном пути с епископом Дамаскином, когда он был иеромонахом и только что назначен миссионером при Киевской митрополии[11].
Иеромонах Дамаскин был включен в состав братии Киевского Михайловского Златоверхого монастыря, где почивали мощи великомученицы Варвары. В Михайловском монастыре жило около тридцати насельников[12]. Удивительно, что примерно в это время там же поселился камчатский миссионер, к тому времени уже епископ, Нестор (Анисимов) со своим спутником, молодым офицером Сумского полка. Отец Дамаскин пел в монастырском хоре, участвовал в работе Свято-Владимирского братства[13]. Оно заботилось о религиозно-нравственном просвещении народа, боролось с пропагандою инославных исповеданий и сектантства и украинских националистических идей, с растлением нравов и пр. путем организации читален, проведения чтений и бесед. До октябрьского переворота почетными членами братства были митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский), архиепископ Литовский и Виленский Тихон (будущий Патриарх), профессор Киевской духовной академии протоиерей А.Глаголев. Среди действительных членов братства можно назвать профессоров КДА — С.Т.Голубева, профессора-протоиерея Н.Гроссу, протоиерея Ф.Титова, игумению Покровского монастыря Софию (Гриневу), священника этого монастыря Димитрия Иванова. Председателем братства стал преосвященный Никодим (Кротков).
Е.Н.Лопушанская вспоминала:
Что бы ни происходило на улицах Киева, — а это был период гражданской войны, какая бы ни была погода, иеромонах Дамаскин неизменно является в праздничный день в 6 час. в братство, служит молебен с акафистом, а затем произносит проповедь, даже если количество присутствующих было невелико. В один ненастный зимний вечер при выходе из братства на улице послышались выстрелы. Дверь на улицу немедленно заперли на ключ. Через некоторое время, так как ничего не было слышно, все вместе вышли на улицу. На противоположной стороне ее на блестящем снегу отчетливо выделялась темная фигура убитого. Епископ (так в тексте, правильно: иеромонах. — O.K.) Дамаскин заволновался: «Какие мы христиане! Около нас убивают, а мы прячемся вместо того, чтобы помочь!»[14]
Как иначе мог реагировать пастырь, миссионер, вчерашний военный священник и санитар?!
14 декабря 1918 г. гетман Скоропадский бежал, Киев был взят войсками Украинской народной республики под командованием головного атамана и руководителя Украинской директории С.В.Петлюры. Митрополит Евлогий (Георгиевский) писал:
Первое, что они сделали, это расстреляли около Музея более ста офицеров старой русской армии. Мы, архиереи, члены Собора, сидели в Лавре, подавленные жестокой расправой, и ждали своей участи, по-прежнему посещая церковные службы[15].
4 (17) декабря 1918 г. митрополит Антоний служил в Михайловском Златоверхом монастыре, спустя пару часов вооруженные петлюровские офицеры арестовали архиепископа Евлогия (Георгиевского), а на следующий день митрополита Антония. Там же был арестован епископ Никодим (Кротков). Архиереев отправили в Бучачский монастырь, где они девять месяцев находились в заключении. В гостинице Михайловского монастыря был захвачен петлюровцами и вскоре убит генерал Федор Артурович Келлер. Все эти события должны были происходить на глазах у иеромонаха Дамаскина, жившего в монастыре.
О дальнейших нескольких месяцах жизни владыки не имеется точных сведений. Один из насельников Михайловского монастыря, священник Николай Никанорович Мальцев, будучи свидетелем по делу арестованного святителя в 1924 г., дал показания, что о.Дамаскин был близок к митрополиту Антонию и уехал вместе с ним из Киева. Если это свидетельство не ложно, то епископ Дамаскин покинул Киев только в октябре или в декабре 1919 г., когда город брали красные части.
После своего отъезда из Киева иеромонах Дамаскин уехал в Крым, где оказался и освобожденный из плена епископ Никодим.
13 января 1918 г. в Крыму была провозглашена советская власть, а 22 марта того же года полуостров был объявлен Советской социалистической республикой Тавриды. На территории полуострова стали создаваться чрезвычайные органы власти — военно-революционные комитеты. В это время архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (Абашидзе) писал Святейшему Патриарху Тихону:
Одному только Богу ведомо, что терпим мы здесь в Крыму, ставшем вторым Кронштадтом. Все население держат в страхе, не считаясь решительно ни с чем. Нас — церковных людей всячески донимают. Захватили и совершенно разорили богатый Корсунский монастырь в Днепровском уезде, ограбили Кизилталшскую обитель; завладели Георгиевским Балаклавским монастырем и отдали его в распоряжение «Союза увечных воинов»; в настоящие дни бесцеремонно грабят Херсонисский и Инкерманский монастыри (оба вблизи Севастополя); консисторское здание объявили собственностью «Таврической республики» и всем чиновникам приказали в течение недели (до 5 апреля) очистить помещения...[1]
Архиепископ Димитрий был необыкновенной личностью. Сын богатого помещика из рода грузинских князей, он окончил в 1892 г. юридический факультет Новороссийского университета и поступил в Киевскую духовную академию. В 1902 г. хиротонисан во епископа Алавердского, викария Грузинского Экзархата. В 1903 г. назначен епископом Гурийско-Мингрельским, еще через два года епископом Балтским, викарием Подольской епархии. А в 1906 г. епископ Димитрий получает назначение на Ташкентскую и Туркестанскую кафедру. За те шесть лет, когда он окормлял епархию, число храмов в Туркестане увеличилось более чем вдвое[2]. В 1912 г. назначен на Таврическую и Симферопольскую кафедру. Владыка отличался большой храбростью. В годы Первой мировой войны он в течение трех лет плавал на одном из военных кораблей Черноморского флота в качестве простого судового священника. Участвовал в Поместном Соборе 1917-1918 гг., был членом делегации Собора, отправленной в Военно-революционный комитет для прекращения кровопролития на улицах Москвы[3]. Ему принадлежат слова: «Я бы почитал счастьем и честью пасть вместе с юнкерами»[4].
В 1918 г. архиепископ Димитрий оказался на юге России, в мае 1919-го участвовал в организации в Ставрополе Юго-Восточного Церковного Собора, который учредил Временное Высшее церковное управление Юго-Восточной России (ВВЦУ). С отъездом митрополита Антония (Храповицкого) на Афон к архиепископу Димитрию (Абашидзе) с 6 апреля 1919 г. перешли обязанности председателя ВВЦУ[5].
После поражения армии генерала П.Н.Врангеля архиепископ Димитрий остался в России, не желая покидать свою паству[6].
Епископ Леонтий Чилийский, хорошо знавший схиархиепископа Антония, писал:
Это был человек необычайно высоких духовных дарований; он чудом уцелел от расстрела в первые годы большевизма. По его словам, в его епархии в Крыму было расстреляно около 250 человек, сбежавшихся туда с намерением покинуть Россию, но не успевших убежать. Творилось там что-то ужасное. Зверства, учиняемые над духовенством, были неописуемы. Сам владыка Димитрий не раз бывал на волосок от смерти, но Господь его всегда чудесно спасал[7].
О горячей любви православного народа Тавриды к своему архиепископу говорит ходатайство верующих к Патриарху Тихону, где было сказано о том, как много пришлось пережить крымским жителям и владыке Димитрию. В нем говорилось:
Особенно тяжелы и велики были его труды, когда на него было возложено Председательствование во Временном Церковном Управлении на Ю[го]-В[остоке] России. Все это создало крепкую связь с нашим любимым <...> архипастырем, но особенно живо [она] почувствовалась и стала неразрывной с того времени, когда владыка решительно отверг официальное предложение покинуть пределы России и остался самоотверженно на своем посту, а потому паства всея Тавриды желает видеть владыку в сане митрополита[8].
Архиепископ Димитрий, познакомившись с о.Дамаскином, назначает его настоятелем Балаклавского Георгиевского монастыря с возведением в сан архимандрита. По-видимому, это произошло в конце 1919 г. (хотя на одном из допросов епископ Дамаскин говорил, что стал настоятелем монастыря уже при красных).
С апреля по ноябрь 1918 г. в Крыму хозяйничали захватившие его немецкие войска, с ноября 1918 по апрель 1919 г. — англо-французские.
Исследователь Крыма Ю.А.Катунин писал:
В годы гражданской войны активная антисоветская работа проводилась в Балаклавском Георгиевском монастыре, который, начиная с 1806 г., официально выполнял функции флотского военно-морского монастыря. К обители с момента восстановления его деятельности были приписаны монахи, которые организовывали службу на кораблях Черноморского флота. В сложный период октября 1917 — первой половины 1918 г., когда власть на Черноморском флоте была захвачена большевиками, монахи-священники были отстранены от службы. Однако с приходом в Крым войск Антанты, и особенно в период нахождения на полуострове армии барона Врангеля, во всех береговых частях и на кораблях флота духовная служба была восстановлена. Многие монахи Георгиевского монастыря вновь стали проводить службу на кораблях Черноморского флота. Монастырь вновь стал важным звеном духовного управления белой армии, сосредоточенной в Крыму[9].
Балаклавский Георгиевский монастырь был местом пребывания архиепископа Агапита (Вишневского), которого в 1919 г. собор из двенадцати архиереев во главе с вернувшимся из плена митрополитом Антонием (Храповицким) лишил кафедры и сослал за участие в самочинном синоде, объявившем автокефалию Украинской Церкви при петлюровском правительстве.
Нет точных сведений о деятельности архимандрита Дамаскина на должности настоятеля монастыря. По непроверенным данным, в монастыре и при белых существовал госпиталь, за ранеными ухаживали монахи, в том числе и о.Дамаскин, в годы войны приобретший большой опыт работы санитаром.
14 ноября 1920 г. остатки белых армий покинули Крым, где вновь установилась советская власть. На территории Херсонесского Свято-Владимирского монастыря был организован концлагерь[10]. При новой власти монахи стали выполнять различные трудовые повинности. Так, по приказу ревкома от 9 декабря 1920 г. все трудоспособные монахи Балаклавского Георгиевского монастыря работали на заготовке дров[11].
После ухода из Крыма армий генерала Врангеля на полуострове развернулся большевистский террор, превосходящий даже те злодеяния, которые совершались в других районах России. В Крыму, последнем «гнезде контрреволюции», где оставалось много бывших офицеров, священнослужителей, политических деятелей, представителей интеллигенции, большевики считали оправданными любые проявления жестокости и цинизма. С.Мельгунов писал:
Здесь жертвы исчисляются уже десятками тысяч. Крым назывался «Всероссийским кладбищем». Мы слышали об этих тысячах от многих приезжавших в Москву из Крыма. Расстреляно 50 000. <...> Другие число жертв исчисляют в 100-120 тысяч и даже 150 тыс. <...> Здесь действовал известный венгерский коммунист и журналист Бэла Кун, не постыдившийся опубликовать такое заявление: «Товарищ Троцкий сказал, что не приедет в Крым до тех пор, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму; Крым — это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то мы быстро подвинем его к общему революционному уровню России...»
Крымская резня 1920-1921 гг. вызвала даже особую ревизию со стороны ВЦИК-а. Были допрошены коменданты городов, и, по свидетельству корреспондента «Руля»[12], все они в оправдание предъявляли телеграмму Бэла Куна и его секретаря «Землячки» (Самойлова, получившая в марте 1921 г. за «особые труды» орден Красного Знамени) с приказанием немедленно расстрелять всех зарегистрированных офицеров и военных чиновников»[13].
25 декабря 1920 г. был издан приказ № 16 Крымревкома о регистрации бывших помещиков, капиталистов, офицеров, полицейских, жандармов, духовенства[14]. Наиболее многочисленные расстрелы происходили в Севастополе и Балаклаве, где ЧК расстреляла, если верить очевидцам, до 29 тысяч человек[15].
В таких условиях происходило служение архимандрита Дамаскина на древней православной земле Крыма в 1920-е гг.
В сентябре 1921 г. архиепископ Димитрий ушел на покой и поселился в Топловском Параскиевском монастыре. Святейший Патриарх Тихон назначил на Симферопольскую и Таврическую кафедру архиепископа Никодима (Кроткова), ближайшим помощником которого стал архимандрит Дамаскин.
Основным местом пребывания архимандрита Дамаскина в эти годы стало подворье Георгиевского монастыря в Екатеринодаре (с 1920 г.Краснодар), куда он был командирован владыкой Никодимом[1]. В это время на подворье служил иеромонах Софроний (Несмеянов), бывший полковой священник армии генерала Деникина. Впоследствии, будучи арестован, на одном из допросов он упомянул о том, что в период его пребывания на подворье там находился настоятель Георгиевского монастыря архимандрит Дамаскин (Цедрик). Можно предположить, что во время пребывания на подворье архимандрит Дамаскин, как помощник правящего архиерея, занимался рассмотрением дел не только Георгиевского монастыря и его подворья, но и Таврической епархии, поскольку он сыграл заметную роль в борьбе за церковные святыни Симферополя и в противостоянии «Живой Церкви» в Крыму и на Кубани.
Екатеринодар был захвачен большевиками 17 марта 1920 г. В декабре того же года чекист Георгий Атарбеков лично расстреливал мирных жителей, взятых в заложники. В книге С.Мельгунова приводятся такие цифры (по словам местного жителя: с августа 1920 по февраль 1921 г. только в одной Екатеринодарской тюрьме было расстреляно около 3000 человек. Священники, как и военные, купцы, жандармы, входили в самую преследуемую группу населения.
В городе организовалась группа духовенства, присоединившаяся к «Живой Церкви». Десять человек, образовавшие епархиальный комитет, взяли власть в епархии в свои руки. Епископ Кубанский и Краснодарский Иоанн (Левицкий)[2] вошел на равных правах со всеми остальными в состав управления[3].
Епископ Ейский, викарий Кубанский Евсевий (Рождественский) не признал этой организации и после троекратного увещания объявил епископа Иоанна впавшим в раскол, перестал упоминать его имя за богослужением, возносил молитвы о Святейшем Патриархе Тихоне.
Он взял на себя управление Кубанской епархией, создал епископский совет. Архимандрит Дамаскин сразу же включился в борьбу с обновленчеством на Кубани. Протопресвитер Михаил Польский цитирует известное в городе послание архимандрита Дамаскина к обновленческому «епископу» Иоанну:
Вникните только, что из себя представляет «Живая Церковь». В основе ее — ложь, орудие ее — насилие, цель ее — разложение Православной Церкви <...>. Мне пришлось недавно проездом остановиться в одном городе, где один умирающий епископ, уже почти на смертном одре, покаялся в своем уклонении в раскол, и благо ему, что он вскоре скончался, вернувшись в лоно Православной Церкви. Владыко, я знаю, что Вас может заботить мысль о завтрашнем дне. Я смею Вам предложить у себя приют и все необходимое. Владыко, вернитесь. Вас ждет скорбящая Православная Церковь[4].
Архимандрит Дамаскин, по сведениям из того же источника, написал также разъяснение верующим по поводу церковного раскола, озаглавленное «Правда о Живой Церкви».
К ужасам большевистского террора в Крыму прибавился и голод, вызванный неурожаем 1921 г. Крым, так же как и Украина, Кубань, Поволжье и некоторые другие губернии, стал зоной бедствия. В августе 1921 г. Святейший Патриарх Тихон в своем воззвании «К народам мира и к православному человеку» призвал православную Русь, «на подвиг братской самоотверженной любви» и благословил создать Всероссийский церковный комитет помощи голодающим. Во всех храмах начались сборы денег. Эти дела милосердия и любви не соответствовали планам властей, которые стремились использовать народное бедствие для ограбления, унижения и ослабления влияния Церкви, а ситуации, возникавшие в связи с защитой церковных ценностей, — удобным поводом для развертывания широких репрессий против верующих. 26 февраля 1922 г. ВЦИК постановил изъять из храмов якобы для помощи голодающим все церковные ценности, в том числе священные сосуды и прочие богослужебные церковные предметы.
28 февраля 1922 г. Патриарх издал послание по поводу изъятия церковных ценностей, в котором писал:
Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвования церковных предметов, неосвященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтобы эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской церкви и карается Ею, как святотатство...[5]
Архиепископ Никодим призывал верующих Крыма к пожертвованиям, по его благословению приходские советы, сестричества и другие организации мирян принимали на себя труды по сбору денег и продуктов для голодающих. Им же было предписано читать в храмах послание Патриарха Тихона об изъятии церковных ценностей.
Происходящие события выявили разногласия среди духовенства и верующих; эти разногласия были на руку властям и наиболее ярко проявились в ходе развития обновленческого раскола. За передачу церковных ценностей особенно ратовал протоиерей Скорбященской церкви Симферополя Евгений Эндека, призывы которого довольно холодно выслушивала основная часть городского духовенства, видимо, не веря тому, что изъятые ценности действительно пойдут для спасения голодающих. Протоиереем Евгением, скорее всего, двигали человеколюбие и милосердие, однако духовная слепота и излишнее доверие к властям привели его вскоре в лагерь обновленцев. Архиепископ Никодим 13 мая 1922 г. созвал пастырское собрание для разговора с протоиереем Евгением, но Крымское политическое управление узнало о «незаконном мероприятии», и все его участники были преданы суду за нарушение положения об устроении сборищ. Вместе с тем власти подозревали архиепископа (возможно, не без оснований) в попытках спасти часть церковного имущества от реквизиции. В начале августа 1922 г. в Крыму прошла волна «ограблений» храмов, причем исчезали предметы в основном из драгоценных металлов. У следственных органов возникло подозрение, что эти ограбления — лишь инсценировка, что церковная утварь спрятана по указанию архиепископа Никодима. В начале августа 1922 г. он был арестован. Ревтрибунал Крыма постановил выслать архиепископа Никодима до суда в Инкерманский монастырь. Владыка предусмотрительно позаботился о том, чтобы в случае его ареста епархия не оставалась без архиерея. 28 августа 1922 г. был тайно пострижен в монашество с именем Сергий протоиерей Александр Зверев и хиротонисан во епископа Мелитопольского и Севастопольского.
В аналитической записке ГПУ, составленной 10 января 1923 г., относительно архиепископа Никодима говорилось:
Рассчитанный саботаж епископа, его тайные директивы на этот счет духовенству делали свое дело. Хроника дней до и после вышеуказанного декрета пестрит постоянными ограблениями церквей, часть коих была инспирирована (как это впоследствии выяснилось) духовными отцами. В результате изъятие ценностей из церквей по Крыму дало только половину того, что оно могло бы дать при ином поведении церковной администрации[6].
Протоиерей Евгений Эндека первым поддержал обновленцев в газете «Красный Крым»[7]. В октябре 1922 г. в Симферополь приехал обновленческий «епископ» Петр Рождественский, хиротонисанный во «епископа» 24 сентября 1922 г. и командированный в Симферополь для устроения церковных дел. С 30 января 1923 г. он числится правящим архиереем обновленческой Таврической епархии.
В Крым выехал для организации обновленческих органов управления известный обновленческий деятель, один из организаторов «Живой Церкви» священник Калиновский. С ним прибыл уезжавший в Москву для получения инструкций протоиерей Евгений Эндека, перешедший в группу Общин древлеапостольской церкви.
Записка ОГПУ констатировала полное поражение обновленцев.
С осуждением Никодима и официальным удалением его с архиерейской кафедры постановлением ВЦУ церковная власть перешла к обновленцам. Но этот юридический переход власти еще не означал и фактического овладевания церквями. Фанатики и кликуши не давали обновленцам служить, по церквям был целый ряд эксцессов, особенно острую форму они приняли в симферопольском соборе, где толпа избила священников-обновленцев, велась во всех возможных формах антисоветская агитация, пока Нарком дел Крыма не закрыл собор[8].
О борьбе за симферопольский Александро-Невский собор следует сказать подробнее. В 1922 г. проходила кампания по заключению договоров о передаче верующим православных храмов города Симферополя. 5 августа в НКВД Крыма поступило заявление от 20 православных с просьбой передать верующим Александро-Невский собор.
Этот храм, построенный по замыслу императрицы Екатерины II, отличался особой, монументальной красотой. Симферопольцы называли его «Исаакиевским» по сходству с известным санкт-петербургским собором. В нем хранилось Евангелие, пожертвованное Екатериной II, и множество других реликвий.
12 сентября 1922 г. от упоминавшегося ранее представителя ВЦУ в Крыму протоиерея Евгения Эндеки также поступает заявление о передаче кафедрального собора «Живой Церкви». Заявление долго не рассматривалось из-за отсутствия нужного количества подписей. После того как подписи с трудом были собраны, специальная комиссия произвела опись имущества, которая выявила нехватку нескольких предметов, исчезнувших незадолго до этого.
После завершения работы комиссии 2 декабря 1922 г. НКВД Крыма разрешил обновленческому протоиерею Калиновскому провести в храме службу для верующих города вместо осужденного трибуналом духовенства кафедрального собора. Однако служба не состоялась из-за волнений прихожан, вызванных решением властей.
В декабре 1922 г. вернулся в Симферополь (по-видимому, из Краснодара) архимандрит Дамаскин и сразу включился в защиту собора от обновленцев[9]. А 12 декабря 1922 г. НКВД принял решение передать Александро-Невский собор обновленческому Таврическому епархиальному управлению (ТЕУ). 18 декабря ключи и имущество храма были переданы обновленцам. Однако, поскольку часть храмового имущества власти не успели передать ТЕУ, вечернее богослужение обновленцев состоялось в Никольской церкви. Вскоре после начала богослужения две или три сотни верующих, возглавляемых мирянином Моргуновым, ворвались в храм и отобрали у обновленцев ключи от кафедрального собора. «Епископ» Петр составил по этому поводу докладную записку в НКВД, указывая, что особую роль в организации погрома играли: архиепископ (ошибка, правильно: архимандрит. — O.K.) Дамаскин, священники Бычковский и Усов, псаломщик Марков, а также миряне инженер Ларионов, его жена и верующая Н.Чуприлина[10].
Из этой записки становится ясно, что в отсутствие архиепископа Никодима решающую роль в защите симферопольского собора играл архимандрит Дамаскин. 19 декабря 1922 г. прокуратурой Крыма было возбуждено уголовное дело в отношении зачинщиков беспорядков, о привлечении о.Дамаскина по этому делу сведений не имеется. Храм был опечатан и в марте 1923 г. закрыт.
Обновленцы Борис Дикарев и Сергей Калиновский обратились с жалобой к председателю Верховного трибунала, в которой пытались представить православных как врагов советской власти, для которых обновленческое движение неприемлемо именно «вследствие ориентации на соввласть и сочувствие ей. Процесс церковников в Симферополе во главе с архиепископом Никодимом нанес им жестокий удар, но в то же время открыл наиболее ловких из них, как епископа Сергия, архимандрита Дамаскина Цедрика, священника Анатолия Бычковского и пр., избегнувших, благодаря своей увертливости, наказания, давно ими заслуженного»[11]. Обновленческие священники называют архимандрита Дамаскина первым в числе наиболее энергичных сотрудников епископа Сергия (Зверева).
Несколько ранее, 5 ноября 1922 г., в Симферополе началось слушание дела по обвинению духовенства в сокрытии ценностей. Процесс отличался большим размахом. Калиновский фигурировал на процессе в качестве эксперта. Перед Верховным трибуналом при Крымском ЦИКе предстали 73 человека, относившиеся почти ко всем конфессиям Крыма (кроме мусульман). Большую часть обвиняемых составляли служители Русской Православной Церкви: архиепископы Никодим (Кротков) и Димитрий (Абашидзе), епископ Сергий (Зверев), настоятель Инкерманского монастыря архимандрит Венедикт (Чеботарев) и настоятель Георгиевского монастыря архимандрит Дамаскин, священники практически всех симферопольских храмов, в том числе ключарь Александро-Невского собора протоиерей Николай Казанский, впоследствии причисленный к лику святых, который во время изъятия церковных ценностей поддерживал архиепископа Никодима (Кроткова), Евгений Сальков, в будущем верный помощник и друг епископа Дамаскина. Подследственные обвинялись в «сокрытии церковных ценностей, сопротивлении при изъятии таковых, растрате церковного имущества и использования религиозных предрассудков с целью противодействия изъятию ценностей на нелегальных собраниях»[12]. Подлинной причиной осуждения представителей Таврической епархии стало осуждение обновленческого раскола и верность святителю Тихону.
Процесс продолжался четыре недели и завершился 1 декабря 1922 г. оглашением приговора по делу «крымских церковников». В отношении о.Дамаскина было вынесено решение: обвинение считать недоказанным[13]. По мнению исследователя В.Г.Пуцко, оправдательный приговор во многом был заслугой друга будущего владыки юриста по образованию Евгения Салькова, также фигурировавшего на этом процессе. В начале 1923 г. архимандрит Дамаскин был арестован, несколько месяцев находился в тюрьме вместе с епископом Евсевием и затем выслан.
О пребывании архимандрита в тюрьме есть свидетельство иеромонаха Софрония (Несмеянова), который показывал, что архимандрит Дамаскин, будучи на подворье Георгиевского монастыря, подвергался аресту, подворье было закрыто. Сам владыка Дамаскин в многочисленных анкетах и материалах допросов никогда об этом аресте не сообщал.
Осенью 1923 г. о.Дамаскин оказался в Москве, где продолжал заботиться о крымском духовенстве. В архиве Комиссии по делам культов отложилось его письмо по поводу поминовения имени Святейшего Патриарха Тихона за богослужением. По просьбе крымских священников он пишет заявление юрисконсульту 5-го отдела Народного комиссариата юстиции:
Вследствие предъявляемых правительственными агентами в Крыму к православным священнослужителям обвинений в контрреволюционности единственно на том основании, что последние возносят за богослужением имя Патриарха Тихона, а также вследствие недоумений по поводу вызываемых на местах подобным образом действий прошу от имени всего православного населения Крыма на основании декретов Республики, регламентирующих положение Православной Церкви, дать разъяснение вопроса: является ли возношение за богослужением имени Патриарха Тихона актом контрреволюционным. Димитрий Димитриевич Цедрик, он же Архимандрит Дамаскин. Г. Москва. 31.Х[14].
Одновременно во ВЦИК было направлено обращение группы обновленческого духовенства и мирян города Феодосии с этим же вопросом, но поставленным в угодливой и провокационной форме:
Распоряжением Государственной Советской власти патриарх Тихон освобожден из-под ареста и совершает богослужения в Москве, приняв на себя роль руководителя общин православных, признающих его как патриарха, что и вызвало поминовение его, как главы русской православной церкви и в других местах советской республики.
Между тем разъяснением Новгородского прокурора (газета «Звезда» 1923 г. № 52) указано, что поминовение его за богослужением, как явно контрреволюционера, выходит за пределы простой молитвы и является публичным изъявлением хвалы заведомым врагам Советской власти.
Просим ВЦИК дать разъяснение, действительно ли поминовение открытое за богослужением Патриарха Тихона рассматривается Советской властью как контрреволюционное выступление со стороны тех лиц, кои это допускают[15].
В ответ было направлено письмо симферопольскому губпрокурору от 2 ноября 1923 г.:
Вследствие поданного служителем культа Дм[итрием] Цедриком заявления о поминовении за богослужением патр[иарха] Тихона 5-й отдел НКЮ сообщает, что вопрос этот разрешен секретным циркуляром Главпрокурора № 23/С. Красиков[16].
Чтобы понять, как же был разрешен этот вопрос, следует обратиться к публикациям тех лет. В статье «Дела церковные» от 19 сентября 1923 г. в «Известиях Татарской ССР» было опубликовано сообщение заместителя прокурора ТССР М.Усманова, что «публичное поминовение Патриарха Тихона и митрополита Казанского Кирилла (Смирнова) содержит очевидные признаки преступления, предусмотренные статьей 69 Уголовного Кодекса не ниже трех лет лишения свободы со строгой изоляцией».
В семитомном следственном деле 1925-1926 гг., по которому был осужден Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский) вместе со многими другими священнослужителями и мирянами[1], целый том (7-й) посвящен служению епископа Дамаскина на Черниговщине. Том включает в себя присланные в центр по требованию органов ОГПУ материалы следственного дела, по которому проходил владыка Дамаскин в Черниговской области в 1923-1925 гг. Эти документы вместе с документами из фонда Канцелярии Патриарха Тихона и Священного Синода в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге (ф.831) позволили составить картину служения владыки на Черниговщине в 1923-1925 гг.
В 1920-е гг. православная Украина раздирается многочисленными церковными расколами — на ее территории боролись за власть над приходами обновленцы, автокефалисты всех видов, в частности самосвяты-липковцы, названные так по имени киевского протоиерея Василия Липковского, неканонично поставленного группой пресвитеров в 1921 г. на Всеукраинском Церковном Соборе в «митрополита Киевского и всея Украины».
Чтобы лучше представить себе положение церковных дел на Украине, необходимо совершить небольшой экскурс в прошлое. По принятому 9 (22) июля 1918 г. Киевским Собором «Положению», утвержденному Священным Собором Православной Российской Церкви, украинские епархии составили автономную церковную область во главе с Киевским митрополитом. Всеукраинский Церковный Собор 1918 г. принял постановление, в котором «для Украинской Церкви признавались обязательными все постановления Всероссийского Православного собора, указы Святейшего Патриарха и высших органов церковной власти»[2]. Был образован Священный Собор, или Синод епископов. Петлюровская Директория объявила об отмене постановления Священного Собора Православной Российской Церкви об автономии Украинской Церкви и провозгласила Украинскую Церковь автокефальной, в апреле 1920 г. клирики и миряне нескольких приходов объявили о создании новой Всеукраинской церковной рады, которая отвергла всех епископов как ставленников Москвы и вновь провозгласила автокефалию. Святейший Патриарх Тихон в 1921 г. ввел на Украине прямое патриаршее правление, назначив Экзархом Украины митрополита Гродненского Михаила (Ермакова).
Обновленческое ВЦУ распорядилось уволить митрополита Михаила на покой за неподчинение и «контрреволюционную» деятельность. 13-16 февраля 1923 г. в Киеве в Покровском монастыре состоялся Всеукраинский церковный обновленческий съезд духовенства и мирян, который постановил признать увольнение митрополита Михаила ВЦУ на покой канонически правильным, звание экзарха было решено отменить. Весной 1923 г. митрополит Михаил был арестован. Управление Киевской епархией перешло к епископу Уманскому Макарию (Кармазину). Постоянным арестам и высылкам подвергались другие украинские тихоновские архиереи, которым не давали возможности служить. Правящий архиерей Черниговской епархии епископ Пахомий (Кедров) определением Черниговского ревтрибунала от 3 декабря 1922 г. был лишен права проживания в пределах Черниговской епархии в течение трех лет. В связи с этим он был вынужден отказаться от исполнения обязанностей члена Священного Синода от украинских епархий, каковое было возложено на него Указом Священного Синода[3]. С 1923 по 1924 г. он находился в Киеве без права выезда.
15 февраля 1923 г. протоиерей Крестовоздвиженской церкви города Чернигова Матвей Храмцов по решению Священного Собора епископов (Синода всея Украины) епископами Борзенским и Сосницким Николаем (Могилевским) и Городнянским Никифором (Богословским) был назначен епископом Глуховским с именем Матфей. В хиротонии, которая состоялась 23 апреля 1923 г., участвовали архиепископ Пахомий Черниговский и уже упомянутые архиереи. Через девять дней епархиальная церковная власть в Чернигове перешла в руки обновленцев, в общение с которыми вступил и епископ Матфей. В сентябре 1923 г. он с амвона покаялся перед паствой и духовенством викариатства.
Когда в феврале 1923 г. на Черниговщину прибыл представитель группы «Живая Церковь» «епископ» Александр (Мигулин), архиепископ Черниговский и Нежинский Пахомий отсутствовал. Местное духовенство во главе с викарными епископами Николаем (Могилевским) и Матфеем (Храмцовым) встретили епископа Александра в кафедральном Спасо-Преображенском соборе, «как подобало встречать епархиального архиерея». По-видимому, епископ Николай не располагал информацией о приехавшем «архиерее», но уже «на второй день епископ Николай вызвал к себе соборное и городское духовенство и дал им разъяснение, что новоприбывший епископ является обновленцем, которого он не может признать правящим епископом, а также запрещает духовенству епархии признавать за такового. Епископ же Матфей еще некоторое время оставался в подчинении епископа Александра...»[4].
Духовенство черниговского кафедрального собора во главе с настоятелем протоиереем Александром Короткевичем[5] покинуло собор, где служил «епископ» Александр. Верующие Чернигова прекратили посещение этого храма. Они стали молиться в Елецком Успенском монастыре, в котором служил епископ Николай (Могилевский). Тогда «епископ» Александр добился передачи в его ведение Елецкого монастыря. Монахи покинули монастырь, и в связи с отсутствием прихожан и насельников он был закрыт. Захвачены были и другие храмы, среди них «автокефалистская» церковь и храмы православных. То же происходило и в других городах Украины[6].
Жители села Борзна Черниговской губернии писали Патриарху Тихону:
1 октября 1921 г. на Украине, в Киеве, появилась лжеиерархия Липковского, принявшая характер религиозно-национального движения и, как таковое, стало быстро распространяться по всей Украине. Уже в начале 1922 г. у нас... образовалось несколько приходов с лжеиерархией, ставленников Липковского. Под напором самосвятов православное духовенство растерялось, и некоторые из священников, может быть, стесненные материально и желая сохранить за собой место, перешли на сторону Киевской Рады, признав лжеиерархию. Это явление еще более смутило православных и в корне поколебало авторитет православного духовенства, поднять который может только епископ своим личным присутствием[7].
В 1923 г. собрание благочинных всех округов Глуховского уезда и союз приходских православных общин, объединившихся при пяти благочиннических округах уезда, послали к Патриарху Тихону гонца с просьбой принять православных города Глухова под свое «духовное водительство». Святейший Патриарх изъявил согласие и рекомендовал избрать кандидата во епископы.
Первоначально духовенство Глухова наметило кандидатом епископа Матфея (Храмцова), «при условии что он не принадлежит к Живой Церкви...», в противном случае другого епископа старого рукоположения. Епископ Матфей свою кандидатуру снял, заявив, что он пока лишь номинально будет считать себя глуховским епископом. Причина понятна: хотя и покаявшийся, он все еще находился вне молитвенного общения с православными.
Тогда глуховское духовенство обратилось с письмом к епископу Макарию (Опоцкому), бывшему викарию Новгородской епархии. 12 сентября 1923 г. в письме от лица прихожан благочинный 1-го округа Глуховского уезда о.Андрей Фененко писал про тот разлад, который существовал на Глуховщине, и просил «принять под свое водительство весь уезд... создав этим в Глуховщине мир и любовь»[8]. Преосвященный Макарий принципиально на избрание согласился. К Патриарху Тихону был отправлен представитель православных организаций Глуховщины, который привез просьбу об открытии епископской кафедры в Глухове, сообщение о единогласном избрании епископа Макария (Опоцкого) и прошение об утверждении его в звании епископа Глуховского.
Однако Святейший Патриарх не утвердил выбор глуховских общин и назвал имя архимандрита Дамаскина, который, будучи выслан из Крыма, находился в это время в Москве[9]. Архиепископ Пахомий Черниговский обратился к Святейшему Патриарху Тихону с докладом, где писал:
Ввиду ходатайства союза православных общин Глуховского уезда о назначении им православного епископа, осмеливаюсь смиреннейше просить Ваше Святейшество благословить мне посвятить во епископа Глуховского викария Черниговской епархии, настоятеля Георгиевского Балаклавского монастыря Таврической епархии архимандрита Дамаскина (в мире Димитрия Димитриевича Цедрика), 46 лет, уроженца Херсонской губернии, хорошо владеющего украинским языком, кандидата восточных языков (окончил курс восточного института), прослушал два курса Киевской Духовной Академии; в монашество пострижен в 1902 г., с того года состоял иеромонахом, а в архимандриты возведен в 1922 г. Ввиду крайней затруднительности долгого пребывания в Москве прибывшего по сему делу о[тца] благочинного 5 округа Глуховского уезда, имеющего увезти с собой будущего епископа Глуховского, осмеливаюсь смиреннейше просить разрешения совершить хиротонию в один из ближайших будних дней, Архиепископу Таврическому Никодиму и друг[им] архиереям в Даниловом монастыре г.Москвы[10].
На обороте была написана резолюция архиепископа Никодима (Кроткова), под началом которого архимандрит Дамаскин служил в Киеве и Крыму и проходил по одному судебному делу:
Препятствий к перемещению в Черниговскую епархию о.Архимандрита Дамаскина не имею. Состоя на службе в Таврической епархии, о.Архимандрит зарекомендовал себя особенно ревностно в отстаивании интересов церкви пред гражданской властию, за что испытал и лишения — любителем благостного богослужения (он прекрасный чтец и певец), проповедником усердным и умелым практическим деятелем. Я предполагал его и сам иметь викарным епископом, но обстоятельства мешали этому. Никодим, Архиепископ Таврический. 1-14 ноября 1923 г.[11]
Еще один документ гласит:
1923, нояб[ря] 14 [н.ст.]. Вполне признавая дарованную собором 1917-1918 годов автономию Украинской церкви, но принимая во внимание, что в настоящее время нет в ней ни митрополита, ни замещавшего его Экзарха, нет и Священного Синода, Святейший Патриарх и Высшее при нем Церковное управление благословляют открыть в гор.Глухове кафедру викарного епископа Черниговской епархии, на каковую назначить указанного архиепископом Черниговским архимандрита Дамаскина (Цедрик). Наречение его во епископа произвести членам Высшего Церковного Управления, а хиротонию совершить предоставить усмотрению Высокопр[еосвященного] архиепископа Черниговского, но с тем чтобы сонм рукополагающих епископов был возглавлен Высокопреосвященным митрополитом Серафимом. [12].
18 ноября 1923 г.[13] — в воскресенье в московском Донском монастыре состоялась епископская хиротония архимандрита Дамаскина во епископа Глуховского, викария Черниговской епархии. Ее совершили Святейший Патриарх Тихон, архиепископ Черниговский и Нежинский Пахомий (Кедров), епископ Ананьевский Парфений (Брянских)[14].
Исследователь В.Г.Пуцко нашел и опубликовал копию архиерейской грамоты владыки:
Великий Архиерей Господь Бог наш Иисус Христос, иже всем человеком хощет спастися и в разум истины прийти, дал есть овы убо апостолы, овы же пророки, овы же благовестники, овы же пастыри и учители.
Того спасительным промышлением Архимандрит Дамаскин от Святейшаго Патриарха и Священнаго при нем Синода утвержден и определен быти Епископом Богоспасаемаго града Глухова, Викарием Черниговския Епархии: по чиноположению Святыя Апостольския Восточныя Церкви, содействующу Всесовершающему и Всесвятому Духу, в лето от воплощения Бога Слова 1923-е, месяца Ноября в день 5-й, во граде Москве, во храме Иконы Донской Богоматери, что в Донском монастыре, Святейшим Тихоном, Патриархом Московским и всея России, Преосвященными Архиепископом Черниговским и Нежинским Пахомием, Епископом Ананьевским Парфением рукоположен во Епископа Глуховскаго.
Во свидетельство же рукоположения Дамаскина (в мире Димитрий Димитриев Цедрик) во Епископа Глуховскаго дадеся сия грамота, руками нашими подписанная.
Тихон, Патриарх Московский и Всея России
Никодим, Архиепископ Таврический и Симферопольский
Пахомий, Архиепископ Черниговский и Нежинский
Парфений, Епископ Ананьевский
№ 22 ноября 1923 г.[15].
В письме к настоятельнице Топловского Параскевиевского монастыря игумении Вирсавии (Подозниковой) архиепископ Никодим писал по поводу хиротонии:
Мне жаль было отпускать его от себя, такого живого и деятельного человека, но и задерживать неудобно, раз ему предоставляют более широкое поле деятельности. Он по-малорусски говорит, там его не знают, может быть, там и удастся ему поработать[16].
В другом письме он писал:
Отец Дамаскин возведен в епископа города Глухова Черниговской губ. Отпустить пришлось его, ибо у нас положение его не безопасно, а там, может быть, дадут ему и поработать; хотя я отпускал его с сожалением, ибо очень деятельный человек[17].
Депутат, посланный в Москву за епископом Дамаскиным, был вскоре арестован. Ему было сделано предложение: «...телеграфируйте, чтобы епископ Дамаскин не приезжал, и тотчас будете на свободе». Депутат предпочел тюрьму[18].
Вскоре владыка был избран своим архиереем православными общинами Нежинского, Новгород-Северского и других округов и назначен временно управляющим всей Черниговской епархией.
Когда епископ Дамаскин отправился в Крым, чтобы сдать некоторые служебные дела, то, проезжая через Николаев, встретился с протоиереем Григорием Синицким. Узнав, что протоиерей Григорий не связан с «Живой Церковью», владыка провел у него вечер и ночь. С этой встречи началась их дружба. Протоиерей Григорий Синицкий вспоминал:
Будучи человеком с широким образованием, много путешествовавшим, с особенной способностью передавать виденное и пережитое, Еп[ископ] Дамаскин произвел на меня сильное впечатление. Переписка с ним, после того хотя краткая, не изгладила во мне уважения и любви к нему[19].
Посещение владыкой дома Синицких было для них весьма благотворно — жена протоиерея Григория Людмила Ивановна «под влиянием беседы с епископом Дамаскиным оправилась от серьезного нервного расстройства, вызванного смертью дочери»[20]. Людмила Ивановна стала переписываться с владыкой, свято чтила его память, она и ее близкие в письмах конспиративно называли его «дядя Митя».
Первую службу новый архиерей служил на зимний праздник Святителя Николая. Троицкий собор города Глухова был к этому времени в руках самосвятов, поэтому кафедральным собором стал Анастасиевский храм. Отец Константин Лысенко, ставший после войны настоятелем этого храма, писал, что «Анастасиевский храм в городе Глухове, построенный по образцу Владимирского собора, как по внешнему виду, так и по красоте и изяществу внутренней отделки, одно из лучших церковных зданий на Украине»[1]. По воспоминаниям очевидцев, богослужение в соборе превратилось в торжество православных[2].
Вскоре из Крыма приехал Евгений Сальков, «молодой еще человек интеллигентного вида, в пенсне и в поношенном офицерском френче, которого епископ Дамаскин рукоположил сначала в сан диакона, затем священника и назначил настоятелем Анастасиевского собора». В материалах «Дела крымских церковников» 1924 г. значится, что гр-н Сальков предполагал выехать в Москву для рукоположения во иерея[3]. Рукоположение состоялось уже в Глухове.
В числе добрых пастырей, сослуживших владыке, называет В.Пуцко и настоятеля глуховской кладбищенской церкви о.Константина Лысенко. В 1924 г. владыкой был рукоположен во иерея Иоанн Смоличев, духовный сын владыки, которому было суждено пострадать с ним в час мученической кончины. Он родился 27 января 1889 г. в селе Княжичье Глуховского уезда Черниговской губернии в семье священника. В 1912 г. окончил Черниговскую духовную семинарию, учился в Санкт-Петербургской духовной академии. В 1915-1917 гг., как и владыка Дамаскин, находился в действующей армии, был санитаром. В 1918 г. поступил в Томский университет, затем был мобилизован в армию Колчака и там служил санитаром. С 1920 г. преподавал в г.Кролевец Черниговской губернии. После рукоположения во иерея епископом Дамаскином священствовал в Глухове.
В сводке 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ о состоянии «православных церковников по СССР» на 1 января 1924 г. так говорилось о Черниговской губернии:
В Новгород-Северском имеется здоровое ядро обновленцев, которое на все действия Тихоновца отвечают противодействием со своей стороны [Епископом Новгород-Северским был в это время Матфей (Храмцов)]. В Нежинском и Сновском округах обновленцы не проявляют себя враждебно по отношению верующей массы [так в тексте]. Замечаются случаи изгнания священников из прихода за то, что они принадлежат к Ж[ивой] Ц[еркви]. Тихоновцы же в настоящее время не имели авторитетного руководителя...[4]
И вот в Черниговскую епархию прибывает тот самый долгожданный православными и нежеланный властям «авторитетный архиерей».
В феврале 1924 г. епископ Матфей принес письменное покаяние Святейшему Патриарху Тихону. 20 февраля 1924 г. Святейший Патриарх и Священный при нем Синод заслушали прошение Преосвященного Матфея, Епископа Новгород-Северского, викария Черниговской епархии, в коем он, раскаиваясь в грехе временного уклонения в обновленческий раскол, молил Святейшего Патриарха простить ему грех. К прошению прилагался рапорт архиепископа Пахомия, в котором тот сообщал: «Преосвященный епископ Дамаскин, бывший лично на днях в Новгороде-Северском, вынес, как мне он это сообщил в своем письме, самое доброе впечатление и лично от Епископа Матфея, и от послания его к пастве». В свою очередь архиепископ Пахомий просил оказать милость преосвященному Матфею и принять его в общение с православными епископами. Святейший Патриарх и Священный при нем Синод постановили: «Простить преосвященному Матфею грех временного уклонения в обновленческий раскол — принять в молитвенное общение и утвердить на занимаемой им кафедре»[5].
Кроме обновленцев были и другие раскольники. О событиях, связанных с появлением некоего «епископа» Адриана, мы узнаём из «Меморандума Патриарха Тихона православным клирикам и мирянам Конотопщины и Глуховщины о неканоничности и безблагодатности священнослужителя Адриана, именующего себя епископом» от 24 декабря 1924 г.
Святейший Патриарх писал:
С сердечной болью осведомились мы, что в Конотопском и Глуховском уездах Черниговской епархии многие иереи, забыв своих православных епископов, дерзнули подчиниться недавно прибывшему в Конотоп, совершенно неведомому нам обновленцу Адриану, именующему себя еп[ископом] Конотопским. Во избежание недоумений, могущих быть гибельными, как для собственного спасения сих клириков, так и для спасения их пасомых, сим разъясняется, что т.н. епископ Конотопский Адриан не находится в общении с возглавляемыми нами православными иерархами ни Украины, ни Российской церкви и, как состоящий в обновленческом расколе, согласно правилу св.Василия Великого, объявляется нами не имеющим благодати Св[ятого] Духа[6].
В этой ситуации епископ Дамаскин первым делом занялся приведением в порядок епархиального управления и канцелярии, организацией викарных и благочинных управлений. До него некоторое время епархиальными делами занимался епископ Иувеналий (Молчанов)[7], скончавшийся вскоре после назначения.
В конце февраля 1924 г. владыка Дамаскин предложил о.Александру Короткевичу созвать собрание для избрания членов благочиннического совета[8]. На должности членов совета епископ Дамаскин наметил стойких тихоновских священников, что встретило сопротивление властей. Обычно они отказывали в регистрации тихоновскому духовенству, а затем арестовывали представителей православной иерархии по причине отсутствия регистрации. Святейший Патриарх Тихон не раз обращался к начальнику 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е.А.Тучкову с просьбой об оказании местными властями содействия архиереям в организации епархиальных учреждений[9]. Однако власти отнюдь не стремились к налаживанию церковной жизни, и этот вопрос не получал своего разрешения.
В мае 1924 г. в советской прессе печатаются материалы о принятии в общение Патриархом Тихоном лидера обновленцев В.Красницкого, послание «Святейшего Патриарха» о включении в состав епархиальных советов живоцерковников, которое на самом деле было написано Красницким[10], постановление Святейшего Патриарха Тихона и Священного Синода об образовании высших органов церковного управления — Священного Синода и Высшего церковного совета — со включением в состав последнего Красницкого и др.[11] Эти публикации активно использовались на Украине «самосвятами», чтобы подорвать доверие к Русской Православной Церкви.
С целью разобраться в ситуации, сложившейся в Церкви в связи с деятельностью лидеров обновленческого движения Красницкого и Введенского, преосвященный Дамаскин снова едет в Москву. Он встречается с Патриархом Тихоном и в разговоре с ним убеждается в лживости распространяемых обновленцами сведений. Вернувшись, епископ обращается с посланием к пастве, где пишет:
Никакого признания святителем Патриархом Тихоном «живой церкви» и никакого сдвига в этом направлении не произошло, и Патриарх Тихон, сам пребывая в православии, и вас всех призывает твердо стоять на страже его[12].
Принципиальным вопросом было поминовение имени Святейшего Патриарха за богослужением, что являлось внешним выражением канонической связи паствы со своим Патриархом, без которой невозможна общецерковная работа[13]. В декабре 1923 г. вышел циркуляр Наркомюста, в котором «публичное чествование лиц, осужденных или находящихся под судом за совершение тяжких государственных преступлений (разд.1, гл.1 особ. част. УК), в частности в отношении гр.Белавина (Тихона)» следует рассматривать как уголовно наказуемое деяние[14]. Хотя Патриарх был освобожден, циркуляр о «преступности» возношения за богослужением его имени остался в силе[15]. В мае и в июне 1924 г. Патриарх Тихон безрезультатно обращался к Е.А.Тучкову с просьбой отменить распоряжение о запрете возношения своего имени за богослужением.
После высылки епископа Пахомия обновленческое епархиальное управление во главе с епископом Александром разослало распоряжение по общинам о непоминовении епископа Пахомия и Патриарха Тихона как контрреволюционеров. С прибытием епископа Дамаскина в Черниговскую епархию все, кроме обновленцев, стали поминать Патриарха Тихона.
Владыка много ездил по епархии. Он посещал когда-то широко известную Крестовоздвиженскую общину, созданную в 1891 г. Н.Н.Неплюевым. Община была попыткой построения модели общества на основах христианской морали и социальной справедливости. Н.Н.Неплюев создал школу, в которой дети должны были не только получать образование, но и воспитываться в духе христианской любви к ближнему. В январе 1908 г. Неплюев умер, но братство продолжало существовать. После революции оно было переименовано в Воздвиженскую сельскохозяйственную артель, школы стали советскими, многое из созданного Неплюевым разорялось, но оставались люди, которые хранили в душе идеалы своего учителя. Он верил, что создание подобных братств в России, в каждом приходе, в каждом селе, — дело крайне необходимое, способное преобразить Россию. Эти идеи были близки и святителю Дамаскину.
Весной и летом 1924 г. он несколько раз приезжал в Воздвиженск, останавливался у священника А.Секундова, духовника коммуны, члена Священного Собора 1917-1918 гг. Епископ любил молиться с о.Александром и другими членами общины, подолгу беседовал с ними. В подобных общинах-коммунах владыка видел средство духовной защиты от наступления безбожия.
Отличительной особенностью этих приездов было общение с детьми, которых епископ Дамаскин, бывший учитель, особенно любил. Он беспокоился об их воспитании в условиях атеистического государства, страдал при мысли о том, что в школе, созданной Неплюевым, учат безбожию. Дом священника в дни его приезда заполнялся детьми. Члены общины весной во время сева наблюдали такую картину: впереди всех шел епископ Дамаскин с ребенком на руках, а за ним целая группа детей преимущественно младшего возраста. Малыши вместе с епископом пели «Отче наш». Владыка устраивал детские праздники, одаривал детей сладостями. Учил христианским заповедям, призывал ходить в церковь, не забывать Бога, читать молитвы. Часто владыка проводил беседы и со взрослыми.
В сентябре 1924 г. епископ в Москве. В богослужебном дневнике Святейшего Патриарха Тихона отмечено:
30.8 (12.9)1924. Пятница. Божественная литургия в сослужении архиепископа Черниговского Пахомия [Кедрова], епископа Каменец-Подольского Амвросия [Полянского], епископа Ананьевского Парфения [Брянских] и епископа Стародубского[16] Дамаскина [Цедрика] в Троицком соборе Даниловского мужского монастыря. В положенное время хиротония архимандрита Стефана [Знамировского] во епископа Шадринского.
12 сентября 1924 г. [н.ст.] Патриарх совершал литургию в Троицком соборе Данилова монастыря по случаю праздника преп. князя Даниила. Была хиротония архимандрита Стефана [Знамировского] во епископа Шадринского, викария Пермской епархии. Сослужили: Пахомий [Кедров], архиепископ Черниговский, Амвросий [Полянский], епископ Подольский, Парфений [Брянских], епископ Ананьевский и Дамаскин [Цедрик], епископ Стародубский[17].
Едва архиерей вернулся на Черниговщину, как 15 сентября 1924 г. в г.Нежине был арестован. В протоколе допроса, произведенного Сараванским, уполномоченным 2-й группы Черниговского губернского отдела госполитуправления по борьбе с контрреволюцией, шпионажем, бандитизмом, зафиксирован следующий диалог:
Вопрос: Кем и когда вы были назначены Управляющим Черниговской Епархии.
Ответ: В 1923 г. в ноябре месяце Собором Православных Епископов в г.Москве во главе с Патриархом Тихоном, по выбору Черниговских православных общин.
Вопрос: Кто выставил Вашу кандидатуру на пост Управляющего Черниговской Епархии и откуда узнало Черниговское духовенство о предстоящем соборе Православных Епископов в г.Москве?
Ответ: Мою кандидатуру выставили Глуховские общины и духовенство, приславши специальную депутацию в г.Москву к Патриарху Тихону, при котором и находился Синод.
Вопрос: Когда Вами был образован благочиненский (так в тексте. — O.K.) в городе Чернигове.
Ответ: В конце февраля с/г. мною было предложено Александру Караткевичу[18] создать благочиненский совет, что он должен был и обязан был давно сделать, путем избрания на благочиненском собрании, согласно соборного положения.
Вопрос: Назначая членов и кандидатов в Черниговский благочиненский совет, Вы спрашивали их согласия?
Ответ: Познакомившись с немногими, я наметил их, по моему мнению, достойных, каковые на общем собрании могли быть избранными или наоборот.
Вопрос: Скажите, Ваше обращение к оо. настоятелям было только проектом?
Ответ: Призыв.
Вопрос: К чему?
Ответ: Возвратиться к правильному направлению [в] течении церковной жизни.
Вопрос: В первом обращении к оо. настоятелям, где Вы наметили благочиненский совет под руководством Караткевича, Вы писали, что это только проект и что он должен быть утвержден общим собранием или съездом?
Ответ: Без такой санкции он не имел бы церковно-юридической силы.
Вопрос: Скажите, благочинные гор.Чернигова распространяют свою деятельность на Черниговский Округ или только на Чернигов?
Ответ: На Черниговский Округ 1-й благочинный (так в тексте. — O.K.) округ распространяет свою деятельность на г.Чернигов и близкие села.
Вопрос: Почему же Ваше обращение о назначении благочинского совета в Чернигове попало и в другие Округа, как, например, в Остер и Козелец?
Ответ: Только как информация.
Вопрос: Вы знали о существовании у Еп[ископа] Иювеналия (так в тексте. — O.K.) канцелярии?
Ответ: Я не сомневался в том, что при нем, как и при мне, должна быть личная канцелярия для принятия бумаг и дачи ответов на них, причем он черновую работу мог и поручить кому угодно и даже мог нанять писца.
Вопрос: У Вас лично имелась печать?
Ответ: Да, имелась личная печать.
Вопрос: Почему во время обыска Вы ее выбросили из квартиры во двор?
Ответ: Совершенно непроизвольное движение, показавшееся после мне самому смешным.
Вопрос: Кого Вы считаете главой Русской церкви?
Ответ: Мы, украинские епископы, осуществляющие широкую церковную автономию, но ставшие на путь автокефалии, впредь до возможности Соборным путем утвердить автокефалию Укр[аинской] церкви, до того момента, в силу обязательных для нас канонов, считаем Патриарха Тихона главой Русской и Украинской церкви.
Вопрос: В чем выражается Ваше признание его Патриархом?
Ответ: Возношением его имени за богослужением.
Вопрос: И в проповедях?
Ответ: Нет.
Вопрос: Приходилось ли Вам беседовать с мирянами или священниками о том, что Патриарха Тихона непременно нужно поминать во время священнослужения?
Ответ: Да.
Вопрос: Скажите, как Вы смотрите на разные церковные группировки.
Ответ: Есть православные и неправославные, первые наши, последние не наши.
Вопрос: Вам известно, что Патриарх Тихон отстранен от Управления?
Ответ: Это неправда.
Вопрос: Ведь об этом официально писали в наших газетах?
Ответ: Мало ли чего будут писать в газетах.
Вопрос: Вам известно, что Патриарх Тихон состоит в группе «Ж[ивая] Ц[ерковь]»?
Ответ: Это тоже неправда.
Вопрос: Укажите подробности зарождения идеи автокефальной Православной церкви на Украине.
Ответ: Идея автокефальности Украинской церкви давно уже зародилась в умах отдельных лиц; как мирян, так и духовенства, как, например, м[итрополит] Парфений[19], Агапит[20]; в [19]21 г. Собор Православных Епископов в Киеве подтвердил такой путь Украинской Церкви актом, коим он становится на путь осуществления автокефалии, разумеется, канонически его достигая, против чего, как лично мне известно, не возражает и сам Патриарх[21].
Вопрос: Чем было вызвано образование автокефальной Православной церкви на Украине?
Ответ: Фактически таковой нет, но заботы об устроении церкви невольно толкают на этот путь.
Вопрос: Долго ли Вы работали в гражданских или военных организациях до принятия духовного звания?
Ответ: Пять лет до принятия духовного звания, служил и после.
Вопрос: Где, когда и в каких должностях?
Ответ: Был учителем Народной школы в г.Береславле, Херсонской губернии, затем в Чите.
Вопрос: Состояли ли Вы секретарем Русского Посольства?
Ответ: Нет.
Вопрос: Когда Вы приняли духовное звание?
Ответ: В 1902 году в гор.Казани.
Вопрос: Скажите, Вашей личной печатью Вы пользовались только при частной переписке или пользовались ею и при официальной переписке?
Ответ: Прикладывал и к официальным распоряжениям, но не всегда.
Вопрос: Скажите, Благочинные гор.Нежина зарегистрированы в нежинском Окрадминотделе?
Ответ: Как мне известно — да.
Вопрос: Имеется ли в гор.Нежине благочиненский совет и канцелярия и кто является руководителем их?
Ответ: Имеется то и другое на законном основании, и Председателем его является прот[оиерей] Цуйманов.
Вопрос: Уверены ли Вы в том, что благочиненский совет и канцелярия зарегистрированы в Окр[ужном] Админотделе?
Ответ: Уверен.
Вопрос: Знакомы ли Вы с уставом Нежинского благочиненского Совета?
Ответ: Есть устав согласно соборного Положения для Благочиненских Советов вообще, есть ли отдельный для Нежинского, сомневаюсь.
Вопрос: По Вашему мнению, уставы согласно соборного положения должны быть регистрированы в Админотделе?
Ответ: Несомненно, не было бы дано [согласия] на выборы благочиненского Совета, если бы они не представили программы своей деятельности, а таковая определяется уставом.
Вопрос: Чем было вызвано образование на Украине отдельно самостоятельной Автокефальной Церкви и почему до революции такого суждения не было?
Ответ: Полагаю, что причин к тому не мало: политическая реформа, образовавшая из Украины Республику, разобщенность с Москвой и отсутствие общего Центрального Церковного управления, антицерковные течения, возникшие в Москве, общая разруха церковной жизни и забота о благоустроении ее на местах; полагаю, что не малым поводом могли послужить и те обвинения, которые возводились на Патриарха Тихона.
Вопрос: Что значит разобщенность с Москвой[?]
Ответ: Затруднительность путей сообщения и отсутствие материальных средств.
Вопрос: Как Вы реагируете на поголовные обновления икон и приходилось ли Вам когда-нибудь давать указания священникам тех местностей, где таковые происходили[22]?
Ответ: Ни разу такой вопрос не представлялся священниками на мое рассуждение и потому ни разу я не делал по этому поводу никаких указаний и распоряжений.
Вопрос: Добавить ничего не имеете?
Ответ: Больше добавить не имею. Записанное с моих слов верно, в чем и расписываюсь.
Епископ ДАМАСКИН, Д.ЦЕДРИК.
Допросил (Сараванский)
С подлинным верно: Делопроизводитель Следчасти Губсуда — К.Карожель [?][23].
В постановлении о предъявлении обвинения говорилось, что епископ привлечен к ответственности за то, что противодействовал распоряжениям центральной власти, что выразилось в «незаконной организации Епархиального управления и канцелярии без ведома и регистрации таковых в надлежащем Административном органе Соввласти на Черниговщине». Следователь установил наличие «преступлений, предусмотренных ст.69 Уголовного кодекса УССР»[24]. В этот же день дело было принято к производству.
Владыку помещают в Черниговский ДОПР. Формальным поводом был поступивший в июне 1924 г. донос священника города Остеpa Н.Мальцева, который перешел в «Живую Церковь» и вскоре после этого снял с себя священнический сан. Н.Мальцев на допросе показывал:
Приблизительно в июне месяце 1924 г. в Остер приехал епископ Дамаскин. До того времени он прислал из Нежина в Булаховский церковный Совет, где я состоял священником, отношение, в котором предложил совету: «Ввиду того что священник Мальцев состоит в группе “Живая Церковь”, этим самым он уклоняется от православной церкви, предлагается церковному Совету подыскать себе другого кандидата на священническое место». Имея налицо такую агитацию против меня, я решил поговорить с еп[ископом] Дамаскином и пришел в Остер, где он находился. В этот день, кажется в пятницу вечером, он совершал акафист в Воскресенской церкви. Я зашел в церковь на минуту, во время ектений после евангелия, которая произносилась диаконом.
Далее Мальцев сообщил, что владыка довольно громко, но, конечно, не перебивая диакона, помянул имена Пахомия, Парфения, Прокопия, то есть ссыльных архиереев[25]. Он отметил и то, что с приходом епископа Дамаскина в храмах вновь стали поминать Патриарха Тихона. Так отступник от Православной Церкви мстил епископу Дамаскину, пытаясь одновременно выгородить себя перед властями.
Зная, что означает для органов ГПУ связь с митрополитом Антонием (Храповицким), Мальцев сообщил, что епископ Дамаскин еще до своей хиротонии уехал из Киева вместе с митрополитом. Мальцев вспоминал, обнаруживая застарелые недобрые чувства:
Он был студентом Академии, в то же время был зачислен Митрополитом Антонием в число монахов монастыря, был близким Антония. По распоряжению Антония ему была предоставлена отдельная келия, вопреки желанию монахов[26].
Мальцев коснулся и проповеди, которую сам не слышал. Он пишет:
Со слухов мне известно, что он говорил на этом же акафисте проповедь, где, обращаясь к иконе св.Феодосия[27], говорил: «Почему от нас ушел святитель Феодосий. Потому что мы забыли Бога и Его заповеди. Но придет время, когда люди вернутся к Богу, и тогда святитель Феодосий вернется к нам»[28].
При обыске была найдена записка:
О ЗДРАВИИ:
Св[ятейшего] Патр.Тихона
Архиеп[ископов]:
Никодима[29]
Феодора[30]
Пахомия[31]
Дмитрия[32]
Еписк[опов] заключ[енных]:
Прокопия[33]
Евсевия[34]
Андрея[35]
Сергия[36]
Василия[37]
Петра[38]
Онуфрия[39]
Парфения[40].[41]
Долгие месяцы владыка проводит в тюрьме без суда.
Арестованные члены Крестовоздвиженской артели подвергались допросам, во время которых их спрашивали о монархических и антисоветских убеждениях епископа.
Рассказы о прогулке с детьми истолковывались как воспитание, которое «отрывает детей от современной жизни, не приготовляет из них граждан Советского государства, а наоборот, делает их рабами отдельных личностей»[42] — такие показания давал один из членов артели.
Другой говорил:
Его, Дамаскина, кажется, вызвали крестьяне с.Сварьева и близлежащие от этого села еще несколько сел, а также и наш Воздвиженск примкнул к его вызову. Своим приездом он всех обворожил. Красивый голос. Прекрасно говорит проповеди, в которых частенько затрагивает Советскую власть... Почти всегда молился «о смутном тяжелом времени», что «сейчас на Руси», призывал бороться с этим временем, дабы можно было бы свергнуть существующую власть, и все время говорил, что настанет светлый момент на Руси, т.е. когда будет свергнута советская власть (курсив мой. — O.K.)[43].
Последние слова, скорее всего, написаны следователем.
Однако, несмотря на все усилия, показания не удовлетворяли уполномоченного ГПУ. Он пишет на протоколах допросов:
Все это общие фразы или попросту водица. Необходимо установить конкретные фразы, действия и т.п.[44]; Дать указания Новгород-Северску: 1) что необходимо детализировать эти допросы, выяснив до мельчайших подробностей даже употребленные им слова и выражения в проповедях. 2) Установить полное содержание каждой проповеди. 3) Допросить также рядовых слушателей»[45].
Под нажимом следователя добывались новые показания, в частности о проповедях святителя:
Тема этих проповедей заключается в следующем: он выражает свою радость, что он, Дамаскин, видит единственное место, где процветает религия [Крестовоздвиженская община], и призывал идти вперед в этом отношении, ни перед чем не останавливаясь. Также он выражал свое прискорбие, что в России властью религия изгоняется и чтобы мы этому не поддавались и стойко боролись бы против всех этих гонений[46].
Почему братство живет обособленной жизнью, надо идти в народ и организовывать такие же братства[47].
Дамаскина смело можно назвать монархистом, потому что он в своей проповеди говорил: «...Братство организовало бы еще ряд своих отделений, где можно было бы проводить работу, которая проводится в братстве, т.е. поддерживать в народе веру, т.к. таковая в Советской власти находится в гонении», и потому приходится констатировать, что, так как советской властью религия не изгоняется и не преследуется, то [под] маркой религии он, Дамаскин, был против Советской власти, против которой и высказывался.
Все это было для следствия жидко, слабо. Чтобы сфабриковать дело, надо было обязательно добиться свидетельств о монархических взглядах епископа, но все подобные признания отличались особенной нелепостью, потому что свидетельств на эту тему, по-видимому, не было. И все же, как ни парадоксально, вся община, жизнь которой строилась на коммунистических и религиозных началах, была объявлена монархической. И поэтому призыв распространять подобные общины, где люди пытаются жить по заветам Христа, был истолкован как распространение монархических кружков.
Находясь в заключении, епископ принимает решение написать письмо председателю Всеукраинского ЦИК Г.И.Петровскому. Письмо озаглавлено «Голос из Черниговщины». Это и последующие письма владыки к властям отличаются одной особенностью — он пытается на основании логики и постулатов, выдвинутых самой же властью, ее же законов и установлений, доказать незаконность и нелепость ее действий. Он всегда верил, что даже помраченный человеческий разум можно заставить понять очевидное: неполезность для любого режима проповеди аморализма, юридического произвола, несоблюдения властью ею же провозглашенных принципов. Он старается понять правила, по которым строит жизнь новая власть, и указать ей на противоречия в их соблюдении. Этим объясняется его дотошное доказывание властям неправильности их действий. Постепенно он придет к выводу о бесполезности подобных обращений к тем, кто пытался построить новое государство на насилии и лжи.
В письме говорилось:
Теперь уже около 6 месяцев я нахожусь в ДОПР'е. Значит, я действительно преступник пред Соввластью? Уполномоченный ГПУ сразу предъявил мне целую массу обвинений. Что же это были за обвинения, если по предъявлении через 3 месяца моего дела Черниговской Прокуратуре все они отпали?
Владыка пишет, что был сторонником полного отделения Церкви от государства еще задолго до объявления такового.
Единственно, чего я желал бы для Церкви от Советской Республики, — это точного исполнения объявленной в Конституции СССР полной свободы религиозного самоопределения верующих. Я решаюсь утверждать, что таковой нет в отношении Православной Церкви.
Для иллюстрации он приводит следующие факты:
Представители власти (чаще всего уполномоченные ГПУ) стараются склонять православных к признанию «Живой Церкви» иногда очень оригинальными способами, как будто бы в их обязанности входит ее пропаганда. Водворение «автокефалистов-украинцев» или «самосвятов-еретиков», вопреки воле верующих, совершается под давлением сельсовета. В с.Сварково Глуховского района председатель сельсовета изживал православного священника и заставлял селян посещать «украинизированную» церковь в соседних селах[48].
Владыка описал порядок действий местных властей. Искусственно внедряется «живой» поп, храм отбирается от тысячи верующих и передается искусственно составленной группе совершенно нецерковных людей[49] (село Слабино Черниговского округа).
Постановление о предъявлении обвинения гласило:
1925 г. января 16 дня я, уполномоченный Новгород-Северского Окротделения ГПУ Вейхман, сего числа, рассмотрев материал по делу за № 78 по обвинению епископа Дамаскина (Димитрия Димитриевича Цедрика) в контрреволюционной пропаганде, нашел, что гр.Дамаскин проходит как обвиняемый по делу Воздвиженской Неплюевской монархической организации, где последний произносил проповеди, в которых он призывал членов Воздвиженской артели объединиться для борьбы с Советской властью, а также воспитывал молодежь в монархическом духе под маской религии, но, принимая во внимание разговор по прямому проводу Начокротделения ГПУ от 9/1-25 г., что на основании постановления Губпрокуратуры и Губотдела ГРУ предварительный следственный материал на Дамаскина выделить и в копиях направить в КРО ЧЕР ГОГПУ, а посему на основании вышеизложенного постановил: материал в отношении обвиняемого Дамаскина а копиях по настоящему делу выделить и направить [в] Чернигов[ский] ГОГПУ КРО[50]
Данный акт наводит на мысль о вмешательстве некоего влиятельного лица в ход дела, которое велось вначале явно с намерением подвести следствие к суровому приговору.
Православный народ вступался за своего епископа. В октябре 1924 г. представители православных общин Нежина, Глухова и Новгород-Северского возбудили ходатайство перед Губпрокурором за подписями 5000 человек о назначении над епископом суда или, если обвинения отсутствуют, освобождении его[51]. Ходатайство не дало результата. Тогда члены общин Чернигова и других городов 24 февраля 1925 г. подали заявление «Всеукраинскому старосте» Г.И.Петровскому. Там пишется: «...общинам хорошо известна личность епископа Дамаскина, его деятельность и глубокое моральное влияние, какое он имеет на широкие массы верующих». «Убеждение общин верующих непоколебимо в том, что с личностью Епископа Дамаскина ни в коем случае не может быть связано преступное деяние, которое требовало бы изоляции Епископа, и притом изоляции до суда»[52].
Верующие просят об освобождении епископа Дамаскина из заключения до суда под попечительство советов общин. Они настаивают на гласном суде, в случае если будут найдены доказанные обвинения, «не допустив административного разрешения вопроса о нем, что легло бы большой тяжестью на психологию широких масс верующих».
Однако произошло как раз то, чего боялись черниговцы. Гласного суда не было. 13 февраля 1925 г. наконец следует обвинительное заключение, где подводятся итоги «контрреволюционной деятельности» епископа.
Как говорилось в обвинительном заключении, собранный материал был недостаточным, «чтобы путем гласного слушания добиться осуждения его (Дамаскина). Поэтому, принимая во внимание, что он, Дамаскин, по своему мировоззрению является социально-опасным элементом, влияющим разлагающе на население, и что дальнейшее его пребывание на Черниговщине может создать явную оппозицию по отношению к Сов[етской] Власти и Ком[мунистической] Партии, выразившуюся в образовании кружков монархической организации», перед особым совещанием ГПУ УССР было возбуждено ходатайство об административной высылке епископа за пределы УССР.
В «Заключении по делу епископа Дамаскина» от 19 февраля 1925 г., составленном губернским прокурором, утверждается, что «гр[ажданин] Цедрик нелегально организует викарные и благочинные управления, не регистрируя их в местных органах соввласти, объединяет духовенство тихоновской ориентации, старается доказать, что обновленческое движение является еретическим и поэтому поддерживается Соввластью, предупреждает граждан осторожно относиться к сообщениям Соввласти о положении Тихоновщины, называя эти сообщения заведомо ложными, вымышленными; поминает во время богослужения епископов, находящихся в заключении по контрреволюционным делам, “как мучеников за веру и христа (так в тексте. — O.K.)”, преследуемых Соввластью, и вообще всячески старается подорвать авторитет ея»[53].
В заключении также говорилось о том, что епископ Дамаскин проник в сельскохозяйственную артель, находящуюся в хуторе Воздвиженском Новгород-Северского округа и, пользуясь своим пастырским положением, начал антисоветскую пропаганду среди членов артели и их детей.
Однако уполномоченный вынужден признать, что данных для предания суду епископа недостаточно, несмотря на то что в целом «вся работа его в пределах Черниговщины направлена была к подрыву Советской власти и носит контрреволюционный характер».
14 мая 1925 г., накануне праздника Вознесения Господня, епископ был освобожден. Е.Н.Лопушанская писала:
Черниговцы всегда с умилением вспоминали, как выпущенный первый раз из тюрьмы под большой праздник (конечно, только потому, что в ГПУ об этом забыли) епископ Дамаскин служил всенощную. Измученный многомесячным пребыванием в заточении и допросами, владыка не мог стоять. Поэтому мировал он сидя. В алтаре у него сделался сердечный припадок. Но это не помешало ему на другой день служить обедню — для него не было большей радости, как совершать богослужение, причем это не обязательно делалось в храме[54].
Однако вскоре епископ был вновь вызван в ОГПУ и, по-видимому, взят под стражу, так как имеется документ о его освобождении 1 июля 1925 г. под подписку о невыезде.
10 июня на заседании ОСО при коллегии ГПУ УССР слушается ходатайство Черниговского губотдела об административной высылке «гражданина Цедрика-Дамаскина как антисоветского элемента».
Было принято решение просить ГПУ УССР возбудить ходатайство перед ОСО при коллегии ОГПУ об адмвысылке его за пределы УССР сроком на три года.
20 июня 1925 г. епископ пишет заявление начальнику Всеукраинского ГПУ:
Начальнику Всеукраинского ГПУ
Епископа Дамаскина Цедрика
Заявление
8 месяцев продержали меня в тюрьме (Черниговской) без предъявления серьезных обвинений, ибо предъявляемые Черниговским ГПУ обвинения рассеивались обследованиями чинами прокуратуры. Наконец распоряжением из центра я выпущен и вызван в Харьков, где должно было закончиться мое дело.
Прокурор НКЮ 2-го июня объявил мне, что дело мое НКЮ прекращено за отсутствием достаточных для обвинения поводов. Но 11 -го сего же июня Уполномоченным ГПУ было объявлено мне, что Особым Совещанием постановлено выслать меня из пределов Украины, чуть ли не в Нарымский край. За что? После прекращения дела?.. Не хочется верить этому, тем более что именно в политическом отношении я безупречен, будучи по глубокому убеждению своему противником какого бы то ни было смешения церковности с политикой и не выходя из рамок строгой лояльности по отношению [к] Советской Власти.
Как наследие тюрьмы, у меня развился в сильнейшей степени артериосклероз, острая неврастения и одышка, что требует серьезного лечения. Консилиум врачей в Чернигове предписал мне морские купания. А я уже больше месяца сижу в Харькове в состоянии постоянного нервного напряжения, что еще больше осложняет мою болезнь.
Все мое «дело» я считаю плодом глубокого недоразумения. Но уж никак не могу допустить возможности со стороны высшей государственной власти такой несправедливости, как высылка больного человека из его родины, после того как он понес тяжелую кару без достаточных к тому оснований.
Прошу оказать мне справедливость — рассмотреть вопрос о моей высылке, до того времени разрешить мне выехать для лечения в г.Севастополь.
Управляющий Черниговской епархией
Епископ Дамаскин Цедрик
г. Харьков 20-VI-25 г.[55].
4 августа в доме, где он жил, снова был произведен обыск. Уполномоченный Секретного отдела ГПУ УССР Шолкачев составил рапорт, в котором значилось следующее:
Доношу, что проводимая мною у еп[ископа] Дамаскина операция по обыску сопровождалась следующими обстоятельствами. В 12 ч[асов] мы постучали в калитку и на вопрос монахини «кто там?» ответили: «К епископу из Чернигова». Нас с радостью впустили. Дамаскин немного нервничал, монашек было 4 — держали себя предупредительно. Когда я стал брать письма, Дамаскин сказал: «Зачем это, все равно письма у вас перлюстрируются, я всегда получаю их заклеенными».
Очень жаловался, что ему не дают работать и все держат в неведении. Лучше бы в Нарымский край, чем здесь. «Ведь высылка моя уже утверждена и санкционирована?» — спросил Дамаскин как бы между прочим. Таким же потом [образом] спросил, один ли он подвергается сейчас обыску или это участь всех тихоновских епископов. Не получив ответа, уткнулся в псалтырь[56].
Святитель дает подписку в том, что не позже 4 сентября выедет в Москву и явится в ОГПУ. За считанные оставшиеся дни владыка успевает 25 августа 1925 г. принять участие вместе с архиепископом Григорием (Лисовским) в хиротонии епископа Василия (Зеленцова), а затем с первым же поездом уехать обратно.
Вскоре уполномоченным СО ОГПУ С.Кариным было издано постановление:
1925 года, сентября 4 дня я, Уполномоченный СО ГПУ УССР, рассмотрев следственное дело № 32917 по обвинению гр-на Цедрика Дамаскина Дмитрия Дмитриевича, обвиняемого по ст.119 УК, руководствуясь постановлением Особого Совещания при Коллегии ГПУ УССР и распоряжением ОГПУ СССР от 8 августа 1925 г. за № 6995, —
Постановил:
Следственное дело № 32917 вместе с личностью и делом формуляра № 198/102 направить в СО ОГПУ УССР.
Справка: С гражданина Домаскина-Цедрика Д.Д. (так в тексте. — O.K.) снята подписка о том, что он не позже 4/IX — из г.Харькова отбывает в Москву и явится в СО ГПУ СССР.
Уполномоченный III гр. [подпись] (С.Карин)
Согласен: Н/НАЧ. СО [подпись] (Абугов)
Утверждаю: НАЧ СОУ ГПУ УССР [подпись] (Карлсон)[57].
Уполномоченный Секретного отдела ГПУ Сергей Тарасович Карин — личность особенная. Двадцати лет Сергей Даниленко — такова его настоящая фамилия — добровольцем вступил в Красную армию. Вместе с актрисой Алисой Вербицкой организовал любительский театр. Был арестован по доносу провокатора местным отделением ЧК. Будучи привлечен к работе ЧК, принял конспиративную фамилию Карин. Внедрен в штаб атамана Тютюнника, благодаря чему была раскрыта антибольшевистская военная организация. В 1920-е гг. работал в ГПУ УССР в г.Харькове. По его роли в репрессиях против деятелей Церкви его сравнивали с Е.А.Тучковым. С.Карин-Даниленко участвовал и в последующих судебных процессах, по которым проходил святитель Дамаскин.
В сентябре 1925 г. владыка Дамаскин был выслан в Москву.
Во время своего служения на Украине епископ Дамаскин активно включается в деятельность видных украинских архиереев и священников. Украинские архипастыри стремились в эти годы, насколько возможно, сохранить некоторую самостоятельность по отношению к высшей церковной власти, полагая, что центр находится под более жестким давлением государственных органов. На позицию украинских архипастырей влияло и особое положение Украинской Церкви, получившей автономию. Многие весьма авторитетные архиереи, игравшие большую роль в жизни Церкви, были представителями украинских епархий, хотя, как правило, их высылали с мест служения. В их числе были: епископ Парфений (Брянских), митрополит Михаил (Ермаков), архиепископ Константин (Дьяков), архиепископ Пахомий (Кедров), епископ Амвросий (Полянский) и другие.
Епископ Парфений, высланный с Украины в Москву и возглавлявший после ареста архиепископа Феодора (Поздеевского) братию Даниловской обители, осуществлял связь церковного центра в Москве с Украиной. О нем надо сказать подробнее.
Хиротонисанный во епископа Ананьевского, викария Одесской епархии 16 мая 1921 г., временно управляющий Одесской епархией епископ Парфений вскоре был арестован и находился в заключении в Балтской тюрьме, в мае 1922 г. его освободили, и он переехал в Киев, где осенью того же года был вновь арестован. По воспоминаниям епископа Чилийского Леонтия (Филипповича), выпущенный из тюрьмы епископ, без денег, оборванный, больной, был приведен одной благочестивой старушкой к себе, а потом к будущему епископу Леонтию, тогда Василию Филипповичу. Тот познакомил его с архиепископом Димитрием (Абашидзе), который проживал в Китаевой пустыни в Киеве. Он принял к себе епископа Парфения. «С того времени епископ Парфений стал нашим близким, дорогим человеком. Он оказался незаменимым церковным строителем в такое трудное на Украине время. Он посетил епископа Макария, управлявшего Киевской епархией, и узнал от него, в каком тяжелом положении находится Православная Церковь на Украине, что она почти обезглавлена, так как епископы почти все арестованы и сосланы... он предложил епископу Макарию немедленно тайно совершить несколько хиротоний. И вот в Религиозно-просветительском обществе, где в то время жил епископ Макарий, в верхней маленькой церковке в течение ряда ночей, бесшумно, в полутьме, вдвоем они тайно хиротонисали во епископы несколько достойных одиноких священников, предварительно постригая их в монахи, — епископа Вышгородского Феодора[1], епископа Радомышльского Сергия (Куминского), епископа Сквирского Афанасия (Молчановского) для Киевской епархии... Эти епископы под видом простых священников обходили свои районы, укрепляли духовенство и верных православных мирян»[2]. В целях конспирации они еще долгое время служили как священники. Известны еще имена епископов, рукоположенных таким образом: Филарет (Линчевский) и Варлаам (Лазаренко). Целью таких рукоположений было обеспечить Украинскую Церковь надежными архипастырями. Вскоре после этого епископ Парфений был выслан в Москву.
Для понимания событий на Украине в этот период важную информацию дают статьи и показания на следствии человека, игравшего не последнюю роль в указанных событиях и ставшего едва ли не первым историком Русской Православной Церкви эпохи гонений, — Георгия Александровича Косткевича, трудами которого широко пользовался выдающийся историк Русской Церкви XX в. М.Е.Губонин.
Молодой врач Г.А.Косткевич был доверенным лицом епископа Макария (Кармазина) и епископа Георгия (Делиева), ездил с поручениями по городам Украины и в Москву и при этом собирал церковные документы и сведения о происшедших событиях, накапливая материал для составления очерка по истории Русской Церкви. Георгий Александрович, или Юра, как его называли, будучи арестован, дал на следствии обширные показания, которые в целом подтверждаются проверкой, за исключением некоторых фрагментов и оценок, касающихся самого автора[3].
По свидетельству Г.А.Косткевича, на Украине существовал центр всеукраинского масштаба, который с 1923 г. (с момента ареста митрополита Михаила (Ермакова) до января 1925 г. возглавлялся епископом Уманским Макарием (Кармазиным), проживавшим в Киеве. В эту группу входил и епископ Дамаскин, а также архиепископ Борис (Шипулин), епископы Константин (Дьяков), Антоний (Панкеев), Онуфрий (Гагалюк), Василий (Зеленцов), Аркадий (Остальский), Стефан (Проценко), Варлаам (Козуля), Максим (Руберовский), Феодосий (Ващинский), протоиерей Григорий Селецкий, протоиерей Евгений Сальков и др. Почти все эти лица во главе с епископом Макарием (Кармазиным) играли руководящую роль в деятельности церкви на Украине. Много ссыльных архиереев собралось в Харькове, который стал официальной столицей Украинской ССР в 1919 г. и был ею до 1934 г.
Епископ Константин (Дьяков), архиепископы Борис (Шипулин) и Онуфрий (Гагалюк), епископы Стефан (Андриашенко), Макарий (Кармазин), Павел (Кратиров), Антоний (Панкеев) и Дамаскин в Харькове служили в одной церкви и часто в дни церковных праздников собирались вместе у кого-нибудь в доме. Вопросы, ими обсуждавшиеся, были чисто церковными, часто речь шла о расколах — григорианском и лубенском[4]. Ссыльные архиереи обычно находили приют у сестер харьковского подворья Серафимо-Дивеевского монастыря[5].
Ко времени пребывания епископа Дамаскина в Харькове относится эпизод с участием епископа в борьбе с «лубенским расколом» и группами «прогрессивного духовенства» на Украине. Движение под названием «лубенский раскол» было создано епископом Феофилом (Булдовским), викарием Полтавской епархии. Название дано по городу, где проходил созванный епископом Феофилом собор. Целью этого движения было создание независимой от Русской Православной Церкви церковной организации, имеющей, в отличие от «липковцев», законно поставленную иерархию.
Епископу Дамаскину было поручено составить обличение «лубенского раскола», что он и выполнил. Однако оно не удовлетворило других архиереев как недостаточно канонически обоснованное. Возможно, сказался недостаток времени, в течение которого владыка был на свободе; не имея текста документа, судить об этом невозможно[6]. Составить каноническое обоснование «лубенскому расколу» выпало на долю епископа Василия (Зеленцова).
Экзарх Украины митрополит Михаил (Ермаков) созвал Собор архиереев для суда над епископом Феофилом, который отказался явиться на его заседания. Суд, в котором приняли участие 13 епископов, проходил заочно в декабре 1925 г. Епископ Феофил (Бундовский) и другие деятели «лубенского раскола» были извержены из сана и отлучены от Церкви[7].
Епископ Дамаскин жил в московском Даниловом монастыре. К этому времени здесь собралось много архипастырей, высланных из своих епархий, в том числе архиепископ Николай (Добронравов), епископ Парфений (Брянских), архиепископ Пахомий (Кедров), архиепископ Прокопий (Титов), епископ Амвросий (Полянский), епископ Гурий (Степанов) и многие другие. Настоятель монастыря архиепископ Феодор (Поздеевский), арестованный в октябре 1924 г., находился в ссылке в Киргизии. Руководил монастырем епископ Ананьевский Парфений (Брянских).
Проживавшие в Даниловом монастыре архиереи получили возможность обсуждения наиболее сложных и животрепещущих проблем церковной жизни с Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Петром (Полянским), который по завещательному распоряжению Святейшего Патриарха Тихона воспринял руководство Русской Церковью. Одной из важнейших была проблема регистрации церковных обществ Русской Православной Церкви. Отсутствие регистрации влекло за собой запрещение хиротоний православного духовенства, невозможность наладить правильную организацию церковного управления и многие другие ограничения, за нарушение которых священнослужители подвергались репрессиям.
С другой стороны, регистрация означала жесткий контроль властей за всей церковной жизнью, к чему и стремился начальник 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Евгений Александрович Тучков, оказывая давление на митрополита Петра. По свидетельству Г.А.Косткевича, автора одной из первых статей по новейшей истории Русской Православной Церкви под названием «Обзор церковных событий церковной жизни за время с 1925 г. до наших дней»[1], «перед лицом уже прямой и для всех очевидной угрозы ареста — Тучков от имени правительства начал вести с м[итрополитом] Петром переговоры о “легализации”, то есть официальном оформлении управления Православной Церковью, каковую до сих пор [она] не имела, находясь на нелегальном положении. Эта “легализация” обещала облегчить бесправное положение Церкви, но требовала принятия м[итрополитом] Петром ряда условий — как-то: 1) издания декларации определенного содержания, 2) исключения из числа Управляющих — неугодных власти епископов, т.е. устранения их от церковной жизни, 3) осуждение заграничных епископов и 4) в дальнейшем определенный контакт в деятельности с Правительством в лице Тучкова. За это обещалось организационное оформление Управлений и неприкосновенность тех епископов, кои будут назначены на епархии по соглашению с властью. Предлагая м[итрополиту] Петру свои условия в момент, когда ему угрожала уже личная непосредственная опасность, Правительство, безусловно, рассчитывало, что, желая сохранить свободу и спасти себя от грядущих испытаний, м[итрополит] Петр пойдет невольно на уступки. Однако, пренебрегши личными соображениями, м[итрополит] Петр решительно отказался от предложенных ему условий — в частности, отказался и подписать предложенный Тучковым текст декларации»[2].
Вместо этой декларации митрополитом Петром было предложено обращение «В Совет народных комиссаров», которое по наброску митрополита Петра составил епископ Иоасаф (Удалов). Этот документ был выражением подлинных взглядов российского епископата на проблему взаимоотношения Церкви и власти; многие выдающиеся иерархи называли ее впоследствии образцом подобных деклараций. В обращении перечислялись многочисленные юридические акты, позволяющие в законном порядке регистрировать православные общества. При этом указывалось, что в вопросе о регистрации власти не шли навстречу Церкви, а незарегистрированные епископы не имели возможности руководить духовной жизнью верующих.
Митрополит Петр писал: «Возглавляя в настоящее время после почившего Патриарха Тихона православную церковь на территории всего Союза и свидетельствуя снова о политической лояльности со стороны правосл[авной] церкви и ее иерархии, я обращаюсь в Совнарком с просьбой, во имя объявленного лозунга о революционной законности сделать категорические распоряжения ко всем исполнительным органам Союза о прекращении административного давления на Православную Церковь и о точном выполнении ими изданных центральными органами власти узаконений, регулирующих религиозную жизнь населения и обеспечивающих всем верующим полную свободу религиозного самоопределения и самоуправления. В целях практического осуществления этого принципа я прошу, не откладывая далее, зарегистрировать повсеместно на территории СССР староцерковные православные общества со всеми вытекающими из этого акта последствиями и проживающих в Москве архиереев возвратить на места. Вместе с тем беру на себя смелость возбудить ходатайство перед Совнаркомом о смягчении участи административно наказанных духовных лиц»[3].
В своем первом письме к митрополиту Сергию, написанном на Пасху 1929 г., епископ Дамаскин упоминает о совещании епископов в 1925 г. в присутствии Е.А.Тучкова:
Вспомните Ваш достойный ответ на известном совещании в Москве в 25 г. представителю власти (Т[учко]ву), (говорю со слов участника) по поводу делавшихся тогда предложений, в духе — увы — теперешней Вашей декларации... Вспомните, в каких достойных тонах была выработана сообща иерархами в том же году декларация правительству, которую чуть-чуть только не успел митр[ополит] Петр представить высшему правительству. Ведь сами Вы тогда были на стороне выработанной тогда декларации[4].
Епископ Дамаскин в своем «Письме к легализованным» называет этот документ обращением всего епископата, из чего можно заключить, что текст обсуждался в широком кругу архиереев. Однако подобная декларация, отстаивающая свободу и достоинство Церкви, не могла быть принята советскими властями.
10 декабря 1925 г. у митрополита Петра был произведен обыск, он был арестован, сначала содержался у себя дома, а через два дня был переведен во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Подверглись аресту также проживавшие в Москве архиереи: архиепископ Николай (Добронравов), архиепископ Пахомий (Кедров), архиепископ Прокопий (Титов), архиепископ Гурий (Степанов), епископ Парфений (Брянских), епископ Тихон (Шарапов), епископ Варсонофий (Вихвелин), епископ Иоасаф (Удалов) и многие другие священнослужители и миряне.
Не избежал ареста и епископ Дамаскин. В постановлении о предъявлении обвинения говорилось:
1925 г. Декабря 21 дня я, упол[номоченный] 6 отд[еления] секр[етного] отд[ела] ОГПУ Ребров, рассмотрев дело о предъявлении обвинения гр[ажданина] Цедрик-Дамаскина, Дмитрия Дмитриевича, нашел, что гр[ажданин] Цедрик-Дамаскин состоял и принимал активное участие в монархической организации церковников и мирян в городе Москве, которая направляла деятельность церкви в антисоветском направлении в к.-р. целях.
Принимая во внимание, что вышеназванное преступление установлено документальными данными, имеющимися в деле, постановил: привлечь гр.Цедрика Дамаскина в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по 62 ст. Уголовного кодекса и избрать меру пресечения уклонения от следствия и суда, содержание под стражей на общих основаниях.
Упол[номоченный] 6 отд[еления] сек[ретного] отд[ела] ОГПУ
[подпись].
Настоящее постановление мне объявлено
Еп[ископ] Дамаскин Цедрик
21 дек[абря] 1925 г.
Во время следствия сотрудников ОГПУ весьма интересовала проблема замещения Киевской митрополичьей кафедры[5]. Как известно, титул Киевский и Галицкий носил покинувший Россию митрополит Антоний (Храповицкий). Он был признан митрополитом Киевским и Галицким на Всеукраинском Церковном Соборе в 1918 г., в знак чего ему присваивалось право ношения двух панагий. Киевская кафедра могла замещаться только путем выборов на Всеукраинском или Всероссийском Соборе. Поэтому Патриарх Тихон и Патриарший Местоблюститель митрополит Петр столкнулись с большими трудностями в решении проблемы замещения Киевской кафедры, разрешить которую Патриарх Тихон попытался, как уже говорилось, назначив Экзарха Украины митрополита Михаила (Ермакова), который при этом не воспринимал титула митрополита Киевского и Галицкого, а оставался Гродненским. Острота проблемы усугублялась тем, что митрополит Антоний (Храповицкий), оставаясь Киевским и Галицким, возглавлял Высшее церковное управление Русской Православной Церкви за границей, поэтому его несмещение имело в глазах советских властей явно контрреволюционный смысл.
Сосредоточение в Даниловом монастыре большой группы авторитетных украинских иерархов, включая вернувшегося из ссылки митрополита Михаила (Ермакова), предоставило Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру возможность обсудить с ними вопрос о назначении Экзарха Украины. В день престольного праздника монастыря 12 сентября 1926 г. митрополит Петр был приглашен в монастырь, где состоялась его беседа с архиепископами Пахомием (Кедровым), Прокопием (Титовым), епископами Амвросием (Полянским), Парфением (Брянских) и другими на эту тему. Разговор стал известен органам ОГПУ. Судя по протоколам допросов вскоре арестованных архиереев, в совещаниях неоднократно предлагалась кандидатура епископа Дамаскина как возможного Экзарха Украины, что говорит о его высоком авторитете среди украинского епископата.
Епископ Парфений (Брянских) показывал на допросе:
Так как мы все являемся епископами разных городов Украины, то нас всех очень интересовал вопрос о будущем экзархе Украины, почему мы и задали м[итрополиту] Петру вопрос о возвратившемся из ссылки м[итрополите] Михаиле. Петр высказывал сомнение, как удастся Михайлу устроиться на Украине. В то же время кто-то из нас высказал предположение, что из старших украинских епископов остался один Дамаскин, который мог быть экзархом[6].
Архиепископ Прокопий на следствии дал такие показания:
Беседа, которую митрополит Петр вел с епископами Амвросием и Парфением, касалась предстоящего приезда из ссылки м[итрополита] Михаила, экзарха Украины, и отчасти епископа Глуховского Дамаскина, по поводу возможности передачи последнему некоторых прерогатив экзарха, ввиду ходящих о том слухов. М[итрополит] Петр сказал, что очень рад, что он восстановит Михаила в его правах Экзарха Украины[7].
Об этом же свидетельствовал и архиепископ Пахомий (Кедров)[8].
Вернувшись в сентябре 1925 г. из ссылки, митрополит Михаил стал подписываться как митрополит Киевский и носить две панагии. Исследовавший данный вопрос иерей А.Мазырин предполагает, что «имела место определенного рода “подсказка” со стороны тех органов, от которых зависело его освобождение»[9]. Митрополит Михаил показывал на допросе:
Я назначен был Киевским митрополитом Патриархом Тихоном и Высшим Церковным Советом в 1921 г.; это совпало с непризнанием Патриархом Карловацкого Собора, о чем он мне, несколько месяцев спустя, переслал письмо... после моего избрания. В 1922 г. состоялось на Украине совещание церковников, в числе около 7 епископов, в том числе и меня, а всего около 70 человек. На этом совещании было вынесено пожелание, чтобы митрополита Антония Храповицкого, митрополита Киевского, считать устраненным от управления и звания митрополита Киевского. Однако Патриарх Тихон в том же, а может быть, в 1923 или в 1924 г. аннулировал это постановление, прислав соответствующий акт на имя Полтавского архиепископа Григория в ответ на его запрос; что Киевская митрополия остается за Антонием, видно из того, что Патриарх в этом документе заявил о непризнании им всех вынесенных на упомянутом совещании пожеланий. Таким образом, я не мог быть Киевским митрополитом, или, вернее говоря, носить титул «митрополита Киевского и Галицкого», титул, который, следовательно, остается за Антонием (Храповицким)[10].
Митрополит Петр после возвращения митрополита Михаила в Москву подтвердил продление возложенных на него Патриархом обязанностей украинского экзарха и управляющего Киевской митрополией. Вместе с тем митрополит Петр на допросе заявлял, что митрополита Антония он не считал митрополитом Киевским. Вопрос о том, кто занимает Киевскую кафедру, оставался в этот момент непроясненным[11].
В следственном деле сохранился протокол допроса епископа Дамаскина от 8 апреля 1926 г.:
Вопрос: Как часто Вы бывали в Даниловском м[онастыре] и бывали ли в помещении братии (в столовой, в комнате епископа Феодора и т.д.)?
Ответ: Почти ежедневно бывал за ранней обедней. Изредка бывал и в помещении братии, бывал с братией вначале, когда приехал с Украины (сентябрь 1925 года). В комнате Феодора бывал, облачался там.
Вопрос: Вам приходилось беседовать с кем-либо из Даниловского епископата о двух панагиях, которые начал носить с некоторого времени митрополит Михаил?
Ответ: Я почти готов отрицать, чтобы имел с кем-либо такую беседу, потому что не помню. Мне безразличен вопрос о количестве панагий на митрополите, будь их хоть десять. Вопрос об этом, т.е. о ношении двух панагий Михаилом, никогда передо мной не стоял.
Вопрос: Как Вы относитесь к митр[ополиту] Антонию Храповицкому? Считаете ли Вы его митрополитом Киевским?
Ответ: Полагаю, что по существу канонов он таковым не считается со времени оставления кафедры. Формально этот вопрос исчерпывающе может быть разрешен только высшей церк[овной] властью; м[итрополит] Петр не мог этого сделать, кроме как совместно с синодом[12].
Ссылка на каноническую причину в вопросе признания митрополита Антония Киевским и Галицким достаточно красноречива. «Никто из епископов не приходит из своей области во иную область, в которой есть свои Епископы», — гласит одно из правил Поместных Соборов (правило 3 Сардийского Собора). Написано множество исследований, обосновывавших мысль о том, что архиереями-эмигрантами канонические правила не были нарушены, тем более что обстоятельства гонений не учитывались при выработке канонов, определяющих обязанности архипастыря и паствы. Владыка, по-видимому, был другого мнения. Тем не менее ему, как и другим архиереям, среди прочего было поставлено в вину обсуждение данного вопроса.
Недаром один из семи томов следственного дела № Н-3677, по которому проходили десятки обвиняемых, был полностью посвящен епископу Дамаскину. В этот том вошли затребованные с Украины материалы. Одна из кандидатур на должность Экзарха изучалась особенно пристально.
Архиепископы Прокопий (Титов), Николай (Добронравов), епископы Амвросий (Полянский), Парфений (Брянских), Дамаскин (Цедрик), Герман (Ряшенцев) и Гурий (Степанов) обвинялись в том, что они «составили так называемый “Даниловский синод” и служили в качестве такового проводниками всех указаний двух бывших обер-прокуроров Самарина и Саблера, устраивая совещания и советы между собой для обсуждения вопросов практического проведения самарино-саблеровской линии, как, например, в вопросе об оставлении Киевской митрополичьей кафедры за белогвардейским эмигрантом Антонием Храповицким; для обсуждения и корректирования готовящихся к выпуску документов митрополита Петра, как, например, декларации, и в придании этим документам антисоветского характера; для сообщения и распространения сведений о движении эмигрантской части Церкви, зачитки контрреволюционных документов для обсуждения вопросов о воздействии на непокорных самарино-саблеровской указки, как, например, о воздействии на митрополита Михаила и т.п., проделывая все это для отвода глаз за обедом или тотчас после него»[13].
Арестованные находились во внутренней тюрьме ОГПУ, в Москве, другими словами на Лубянке. Единственным утешением владыки Дамаскина в это время, по его рассказам, было чтение Библии на английском языке, которую кто-то подарил святителю в тюрьме[14]. 21 мая 1926 г. он был осужден особым совещанием при коллегии ОГПУ СССР и приговорен к трем годам ссылки в Сибирь.
Епископ Дамаскин, архиепископ Николай (Добронравов) и епископ Иоасаф (Удалов) были направлены в Нарым, но, когда они добрались до Новосибирска, их отправили в Туруханский край[1], поскольку документы запоздали к месту пересылки. Посланный в Секретный отдел ОГПУ из Сибири документ, датированный 17 (7?) июля 1926 г., гласил:
Прибывшие в наше распоряжение согласно постановления Особого Совещания при Коллегии ОГПУ административно высланные в Сибирь церковники: 1) Добронравов Н.П., 2) Цедрик Д.Д., 3) Удалов И.И., 4) Токаревский В.П., 5) Матвеев К.А. ввиду опоздания Вашего отношения, в котором означенных лиц Вы предлагаете отправить в Нарым, нами отправлены в Туруханскую ссылку[2].
По словам Е.Н.Лопушанской, епископ задержался в Красноярске. Поселился он в семье одного местного священника, затем переехал на другую квартиру, предоставленную двумя верующими женщинами. Он служил в храмах города. Духовенство Красноярска, как писала Е.Н.Лопушанская, «с чрезвычайной предупредительностью отнеслось к ссыльному епископу, ожидавшему отправки за Полярный круг. Монахи и монахини многочисленных монастырей этого города и его окрестностей, на которые советская власть еще не наложила свои руки, очевидно, за дальностью расстояния, сочли своим долгом побывать у епископа Дамаскина и получить его благословение. Как рассказывал келейник, епископ Дамаскин снискал такое расположение красноярских верующих, что и его, подростка, все приняли с распростертыми объятиями, когда он по дороге в Полой остановился в Красноярске»[3]. В этом городе у владыки установились дружеские отношения с епископом Красноярским и Енисейским священномучеником Амфилохием (Скворцовым).
Приблизительно в августе 1926 г. епископ Дамаскин добрался до Полоя. Е.Н.Лопушанская пишет, что владыка в сопровождении конвоя отправился к месту ссылки, как только замерз Енисей, на собаках. Таким образом епископ добрался до Туруханска, а оттуда уже без конвоя был отправлен в станок (поселок) Полой, где он жил с лета 1926 по ноябрь 1928 г.
Поселок находился за Северным Полярным кругом на пологом берегу Енисея. Местность отличалась особой величественной красотой и чрезвычайно суровыми климатическими условиями. До революции завезенные сюда переселенцы, снабженные орудиями труда, хлебом и скотом, разбегались или умирали с голоду. Енисей в этом месте достигал ширины 4-5 километров. Полярная ночь длилась несколько месяцев.
Весь станок состоял из двух изб, где жили пожилой охотник, два его сына и семья одного из сыновей. В этих избах поселились архиереи, приехавшие с епископом Дамаскином. Владыка избрал для жилья нежилую, разрушенную хибарку, которую с помощью приехавшего с ним иеродиакона сам починил.
Одним из архиереев, оказавшихся в станке Полой вместе с епископом Дамаскином, был архиепископ Николай (Добронравов) — «суровый и неприветливый» (Е.Н.Лопушанская), другой, судя по всему епископ Иоасаф (Удалов), — «нежный и красивый», как охарактеризовал его келейник епископа Дамаскина[4]. Владыка писал:
Никто из Архиереев не попал в столь дикие условия ссылки, как мы здесь. Первые 5 месяцев полного разобщения с миром были для меня весьма и весьма тяжелы в материальном отношении, но не в духовном.
В начале декабря пришла почта. Друзья прислали владыке муку и вино для совершения литургии, сахар, масло, керосин, деньги, из Москвы были получены необходимые инструменты. «Сразу же испек просфоры (прекрасные удались!), напекли хлеба, калачей, пирогов, купили молока, наварили кутьи, взвару, — все пошло по-другому. Сегодня и завтра служу литургию, а все вы, близкие сердцу моему, окружаете меня вокруг престола (специальный сделал я для службы)»[5], — писал епископ. Владыка из чистого платка с начертанным на нем крестом сделал антиминс, воспользовавшись частицей мощей из своего наперсного креста.
4 декабря (вероятно, по старому стилю, т.е. на свои именины) владыка отслужил первую литургию. Он писал, что «после нее вышел обновленным, поздоровевшим, успокоенным настолько, что все скорби показались совершенно ничтожными»[6].
Владыка много читал, работал; имея опыт в области медицины, лечил местных жителей. Благодаря посылкам у изгнанников появились продукты, топливо, они расплатились с долгами. Святитель даже взял к себе в дом еще более нуждавшегося и беспомощного ссыльного.
В письмах он просил прислать иерейский молитвослов, Минею праздничную, восковых свечей, ладану, крестиков, иконку Святой Троицы. Его настроение уже в те годы проникнуто предчувствием последних времен. Он постоянно зовет к бодрствованию: «Не замыкайтесь в деревянном покое, не засыпайте, будем носителями мировой скорби. Момент великий, страшный, но приводящий к славе»[7]. Понятие «мировой скорби», пришедшее от западной философии, сплетается в его письмах с чисто русскими апокалипсическими идеями.
В рождественском письме к черниговской пастве он более подробно выражает свои взгляды. Епископ уверен, что испытания, ниспосланные Богом, необходимы.
Без них было бы полное угасание духа живой веры, полное принижение Церкви и смерть духовная многих и многих, может быть, всего мира. В скорбях же мы вновь обрели веру живую, полнее уяснили себе истину спасения во Христе и человека в Церкви, осознали сущность пастырства и церковного единства. Горизонты нашего сознания расширились до мирового, всемирного. А вкушение духовных радостей в скорбях, соприкосновение с вечностью, ощущение бессмертия, а дивные дела силы Божией и близость Его к нам, а невыразимая радость в страданиях и духовный восторг в смерти! Каким иным путем стало бы это для нас доступно?[8]
Владыке помогали друзья и знакомые из Киева, Чернигова, Москвы, других городов. Проживавший на Черниговщине писатель С.А.Нилус отправлял епископу собранные деньги[9]. Из города Стародуба посылал посылки протоиерей Константин Горский.
Наконец кончилась полярная зима. «Мы здесь сейчас “наслаждаемся” летом, — писал владыка, — в полдень “на припеке” 8°, в прочее же время до 2°; это все не избавляет нас от 3-й египетской казни — комаров и мошек, не дающих покоя нигде и никогда, весьма понижающих настроение наше, не дающих даже покойно помолиться; лишь в густом дыму на время избавляемся от этих милых созданий. Ждем с нетерпением, когда с концом 3-месячного дня наступят морозы. Тогда мы вновь сможем возобновить успокоительные, иногда полные духовного настроения прогулки. Я же живу твердой верой в близкое возвращение к нашей общей и святой работе на ниве Христовой. Мир всем»[10].
В Туруханском крае происходит свидание епископа Дамаскина с митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым). Когда состоялась эта первая встреча? Е.Лопушанская пишет, что она произошла зимой, во время следования митрополита Кирилла к новому месту ссылки, в станок Хантайка, но до июльской декларации митрополита Сергия. Она утверждает, что приурочивание свидания епископа Дамаскина с митрополитом Кириллом к периоду после декларации и «уверение, что во время этого свидания были заложены основы катакомбной церкви, — совершенно не отвечают действительности»[11].
Однако митрополит Кирилл был сослан в Туруханский край в апреле 1927 г. Экстренным поездом он был отправлен в сопровождении уполномоченного и конвоира в Новосибирск, откуда доставлен в Красноярск и с первым пароходом отправлен в Туруханск, где узнал о своем месте ссылки — станке Хантайка, в котором проживал до вызова в Туруханск в июне 1929 г.[12] Из этих фактов, сообщенных им на допросе, следует, что встреча могла состояться летом 1927 г., до выхода июльской декларации.
Это подтверждают показания на допросе епископа Иоасафа (Удалова) от 1 декабря 1930 г., где он говорил:
Во время моего заключения и первого года моей ссылки, совпавшего с его [митрополита Кирилла] заключением, наша переписка прекратилась и возобновилась только с приездом его в августе 1927 г. в Туруханский край, по соседству со мной[13].
Это уточнение имеет важное значение, так как указывает на то, что митрополит Кирилл и епископ Дамаскин в 1927 г. еще не имели возможности обсудить декларацию митрополита Сергия и последовавшие за ней документы. Епископ Дамаскин вырабатывал отношение к ним самостоятельно и пришел к единомыслию с митрополитом Кириллом.
Очевидно то, что митрополит Кирилл и епископ Дамаскин почувствовали духовную близость, и с момента их встречи между ними завязались теплые, дружеские отношения.
В ссылку к владыке Дамаскину приезжал Михаил Золотарев, его бывший послушник. Он переписывался с владыкой, помогая ему осуществить связь с украинским епископатом. Вдоль по Енисею располагались другие поселки, принимавшие изгнанников. Общение с ними, по-видимому, было возможным, так как есть сведения о связи и позднейшей переписке с Леонидом Ивановичем Шипуновым, сосланным в станок Карасино за организацию комитета взаимопомощи безработному и сосланному духовенству, бывшим профессором богословия Томского университета протоиереем Иаковом Галаховым, отправленным в станок Потаповский по тому же делу, и другими.
После ссылки епископа Дамаскина церковные события развивались бурно и драматически. 29 января 1926 г. митрополит Сергий запретил в священнослужении архиепископа Екатеринбургского Григория (Яцковского) и единомышленных с ним архиереев, самочинно организовавших 22 декабря 1925 г. Временный Высший церковный совет (ВВЦС). 12 марта 1926 г. украинские архипастыри обратились к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя, в котором поддерживали мероприятия митрополита Сергия, связанные с осуждением нового раскола.
Представляет интерес любопытная помета неизвестного автора[1] на этом документе, воспроизведенная М.Е.Губониным в его сборнике «Акты Святейшего Тихона». Помета гласила, что «подобного рода посланий не следует писать епископам, подчиненным митрополиту Сергию, ибо подчиненные должны повиноваться беспрекословно, а вовсе не изъявлять свою солидарность с начальником заявлением, что “и мы запрещаем”, “и мы считаем”, “и мы призываем” и т.п. Украинская Церковь не есть автокефальная, а одинаково в числе всех своих епархий подчинена Заместителю Патриаршего Местоблюстителя, как и Церковь Всероссийская (Российская. — М.Е.Губонин) с Ее епархиями»[2]. Это несколько раздраженное замечание хорошо характеризует противоречие между правами, которые брали на себя украинские епископы, и тем местом в церковном управлении, которое, по мнению некоторых, они должны были бы занимать. Беспрекословное повиновение... Этого не было ни при Патриархе Тихоне, ни в первый период заместительства митрополита Сергия. Это вообще не церковная дисциплина с ее соборным характером, а подобие некоего армейского устава.
Успешное противостояние григорианскому расколу укрепило авторитет митрополита Сергия в среде архиереев, что сказалось на дальнейшем развитии событий, связанных с вступлением в должность Местоблюстителя митрополита Агафангела, второго по завещанию Святейшего Патриарха Тихона кандидата на местоблюстительство (после митрополита Кирилла. Поскольку митрополит Кирилл был в ссылке, вопрос о его вступлении в эту должность не поднимался, хотя теоретически мог бы быть поднят). Восприятие обязанностей Местоблюстителя было сопряжено с попыткой большевистских властей посеять раздор среди высших иерархов, манипулируя ими с помощью угроз, арестов, обмана, сокрытия правды, посулов и прочего. Указанное вступление в должность митрополита Агафангела произошло после беседы с ним «всемогущего» начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Евгения Александровича Тучкова, обещавшего не препятствовать этому событию. Однако митрополит Агафангел столкнулся с нежеланием передать власть со стороны Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия. После отказа от местоблюстительства «ради мира церковного» и повторного восприятия этой должности по решению митрополита Петра (Полянского) митрополит Агафангел под влиянием сильнейшего нажима митрополита Сергия, поддержанного рядом иерархов, вновь отошел от борьбы за власть. Когда многие церковные документы, связанные с этой коллизией, стали известны, обнаружилась высота духа Ярославского митрополита, ответственность, смирение, мудрость которого не позволили осуществиться планам чекистов по дезорганизации церковного управления[3].
Однако, не располагая необходимой информацией, украинские иерархи проявляли беспокойство, связанное с опасениями, не подпал ли святитель под влияние ОГПУ, и прилагали усилия с целью повлиять на события в центре. Архимандрит Гермоген (Голубев) позднее во время следствия давал такие показания: «Из деятельности этого центра (украинских архиереев. — O.K.) мне известно только то, что они обращались к м[итрополиту] Агафангелу с протестом против его вступления в должность Патриаршего Местоблюстителя. Этот акт был ц[ерковно]-политического характера, так как основанием к протесту против м[итрополита] Агафангела было то, что он возвращался в Ярославль с разрешения власти, и ему была предоставлена возможность выпустить из Перми свое послание о вступлении в права п[атриаршего] местоблюстителя[4]. Связью между Харьковским центром и м[итрополитом] Сергием и Киевом, вероятно, и другими городами, являлся свящ[енник] Пискановский»[5]. Он был уполномочен передать документ, составленный украинскими архиереями во главе с епископом Василием (Зеленцовым) с целью выяснить у митрополита Агафангела его позицию[6]. Это письмо подписали еще 15 епископов[7]. Мнение архиереев заключалось в следующем: «Православные Епископы Украины признают м[итрополита] Петра Патриаршим Местоблюстителем, а Ваше Высокопреосвященство просят оставить свое начинание...»[8]
После отказа митрополита Агафангела от местоблюстительства 24 мая 1926 г. митрополит Сергий фактически остался во главе Высшего церковного управления как Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра, который находился в тюремном заключении. Факт поддержки митрополита Сергия в трудный для него период украинскими епископами укрепил их влияние на центр, но это продолжалось лишь до издания июльской декларации.
Митрополит Сергий поставил своей задачей добиться легализации органов церковного управления. В 1926 г. по поручению украинских епископов, собранных в Харькове, к митрополиту Сергию отправился протоиерей Григорий Селецкий, чтобы передать митрополиту, что украинские епископы согласны только на декларацию типа соловецкой. Имелся в виду документ под названием «Памятная записка соловецких епископов», составленный в июне 1926 г. и обращенный к правительству[9]. В нем соловецкие епископы сформулировали основные принципы взаимоотношений Церкви и Советского государства. Авторы записки настаивали на полном проведении в жизнь принципа отделения Церкви от государства. Вместе с тем они выражали надежду на возвращение Церкви ее законных прав: обучение детей Закону Божиему, избрание Патриарха, созыв епархиальных управлений, епархиальных съездов и Всероссийского Собора и пр.
В декабре 1926 г. положение Русской Православной Церкви серьезно осложнилось арестом Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия. Возглавлявший Церковь Патриарший Местоблюститель митрополит Петр Крутицкий находился за Полярным кругом в поселке Хэ Обдорского района Тобольского округа. И тогда третий из кандидатов на заместительство[10], назначенный митрополитом Петром Крутицким, митрополит Иосиф (Петровых) взял на себя временное управление Русской Православной Церковью. Предвидя скорый арест, 8 декабря 1926 г., он назначил своими преемниками архиепископов Корнилия (Соболева), Фаддея (Успенского) и Серафима (Самойловича). Вскоре митрополит Иосиф действительно был арестован и выслан. Поскольку архиепископ Корнилий также находился в заключении, а архиепископ Фаддей был арестован, то заместительство принял на себя архиепископ Угличский Серафим, который исполнял его с 29 декабря 1926 г. до 7 апреля 1927 г. 29 декабря 1926 г. архиепископ Серафим выпустил послание, в котором предлагал архиереям решать все принципиальные вопросы на местах. В марте 1927 г. святитель Серафим был вызван в Москву Е.А.Тучковым и снова заключен во внутреннюю тюрьму ОГПУ. На предложение Е.А.Тучкова принять диктуемые советской властью условия легализации Церкви архиепископ Серафим ответил отказом, мотивируя его тем, что не считает себя полномочным решать основные вопросы принципиального характера без находящихся в заключении старших иерархов. О происшедшей беседе архиепископ Серафим сообщил протоиерею Николаю Пискановскому, приехавшему с Украины для выяснения обстоятельств церковной жизни[11].
После освобождения митрополита Сергия в апреле 1927 г. архиепископ Серафим передал ему управление Русской Православной Церковью.
В мае 1927 г. митрополит Сергий подал властям заявление об учреждении при нем Временного Патриаршего Священного Синода. Предложение не вызвало у властей возражений, и митрополит Сергий издал соответствующий указ. Спустя три месяца, 29 июля, вышла известная декларация, подписанная митрополитом Сергием и членами новосозданного Временного Патриаршего Священного Синода. В ней говорилось:
Ходатайство наше о разрешении Синоду начать деятельность по управлению Православной Всероссийской Церковью увенчалось успехом. Теперь наша Православная Церковь в Союзе имеет не только каноническое, но и по гражданским законам вполне легальное центральное управление; а мы надеемся, что легализация постепенно распространится и на низшее наше церковное управление: епархиальное, уездное и т.д.
От лица всей Церкви митрополит Сергий и члены Синода подписались под выражением «благодарности Советскому Правительству за <...> внимание к духовным нуждам православного населения»... употребив сакраментальную фразу: «Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой наши радости и успехи, а неудачи наши неудачи»[1], что многими было истолковано как тот факт, что Церковь признаёт «радости» безбожной власти своими «радостями» (хотя встречается и другое толкование, при котором выражение «наши радости» может включать, например, хороший урожай, уменьшение заболеваний, отсутствие войн и пр.). Опубликована декларация была в газете «Известия ВЦИК» 19 августа 1927 г.
17 ноября 1927 г. последовала аналогичная декларация Экзарха Украинской Церкви митрополита Михаила (Ермакова). Текст этой декларации, напечатанный на листовке, изданной очень небольшим тиражом, был обнаружен в архивно-следственном деле Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра, хранящемся в УФСБ Тюменской области[2]. В этой декларации, в частности, говорилось:
От лица нашей Украинской Православной Староцерковной иерархии и паствы, настоящим заявляем нашу покорность Социалистической Республике в делах, не касающихся нашей религиозной совести; вменяем себе в обязанность гражданского долга засвидетельствовать перед Соввластью нашу искреннюю готовность быть вполне законопослушными гражданами Советского Союза и не принимать решительно никакого участия в каких-либо организациях, кружках и предприятиях, действующих во вред Союзу; не допускать бесед и проповедей, которые бы заключали в себе политический элемент, твердо обещаем не дать вовлечь Церковь в какую-нибудь политическую авантюру и никому не позволим прикрывать именем Церкви свои политические вожделения. Признаем, наконец, за правило, что всякое духовное лицо, которое не пожелает признать своих гражданских обязанностей пред Советским Союзом, как мы признали, тем заявит, что оно не желает работать вместе с нами на пользу Всеукраинской Православной Старославянской Церкви.
Осуждая и запрещая вмешательство духовенства в дела политические, Церковь Украинская не имеет и не имела никакого решительно общения с духовенством, находящимся в эмиграции, и в своей деятельности совершенно от него не зависима[3].
Далее закономерно следовало осуждение заграничных иерархов. Митрополит Михаил пишет:
В 1922 г. Святейший Патриарх Тихон прислал нам в Киев письмо, осуждающее Митрополита Антония Храповицкого за известный Карловацкий Собор[4]. В письме этом Святейший Патриарх выразил решение, что Митрополиту Антонию «не следует возвращаться в Киев». Собор Епископов Украины под нашим председательством в том же году постановил освободить Митрополита Антония от должности Митрополита Киевского и Галицкого и назначить выборы нового Митрополита. А в дальнейшее время компетентные органы должны озаботиться строжайшим расследованием обстоятельств, предшествовавших и сопутствовавших осиротелости епархий, брошенных бежавшими пастырями и архипастырями, продолжающими до сих пор использовать свое церковное положение в целях не церковных, для справедливого их осуждения[5].
Конечно, не совсем понятно, даже в логике подобных документов, почему компетентные органы должны печалиться об осиротевших епархиях, однако ясно, что этот документ, как и декларация митрополита Сергия, написан под сильнейшим нажимом властей.
25 января 1928 г. в Киеве состоялся съезд епископов Украины, продолжавшийся три дня. На нем были заслушаны доклад Экзарха Украинской Церкви митрополита Михаила (Ермакова) об открытии Патриаршего Управления и Временного при нем Священного Синода, первое и второе послания митрополита Сергия и Временного при нем Патриаршего Священного Синода, а также послание митрополита Михаила об организации Высшего церковного управления и епархиальных управлений на Украине. На съезде присутствовали кроме митрополита Михаила архиепископ Полтавский Дамиан (Воскресенский), архиепископ Харьковский Константин (Дьяков), архиепископ Белоцерковский Димитрий (Вербицкий), епископ Богуславский Георгий (Делиев), епископ Кременчугский Николай[6], епископы Волынские Леонтий и Максим (Руберовский), епископ Подольский Варлаам (Козуля), епископ Пирятинский Димитрий (Галицкий). Эти сведения содержатся в письме «некоего киевлянина», вошедшем в машинописный сборник «Дело митрополита Сергия»[7].
В очерке «Краткая годичная история Русской Православной Церкви, 1927-1928 гг.» об этом событии сообщается следующее:
В январе [1928 г.] митрополит Михаил в Киеве в частной квартире собрал человек 12 украинских епископов. И одно из постановлений сего собрания было представление Митрополиту Михаилу единоличных полномочий на все дела».
Собор также принял решение об увольнении с кафедр всех ссыльных украинских епископов[8].
Однако это решение было принято позже. Священник Анатолий Жураковский на следствии сообщил:
В августе 1928 г. м[итрополит] Михаил совместно с образовавшимся при нем малым собором епископов издал постановление об увольнении ряда епископов, находящихся в ссылке. Этот акт я считал явно антиканонической уступкой принципам мирской, советской юстиции[9].
Крайне тяжелое впечатление, которое произвели на верующих вышедшие документы, можно проиллюстрировать письмом протоиерея Григория Синицкого, которое он послал митрополиту Михаилу в мае 1928 г. В нем были следующие строки:
Мне известно, Вл[адыко], что воззвания-декларации не читались в г.Киеве. Разрешите не объявлять их и у нас. Кому не известно, сколько скорби и разочарования доставило православным душам появление этих документов (декларации м[итрополита] С[ергия], а затем и В[ашего] В[ысокопреосвященст]ва). Только время да наше общее молчание по этому вопросу успокоило настроение православных людей. Те, кто читал эти воззвания, рады забыть об их существовании; кто не читал, — рады не верить, что они были. Прочитать воззвания с церк[овного] амвона это значит с новой силой вызвать пережитые огорчения и нарушить мир церковный[10].
Вести о переменах, произошедших в церковной жизни, достигли поселка Полой. Е.Н.Лопушанская пишет:
В Полое же застала епископа Дамаскина декларация митрополита Сергия. Насколько велико было произведенное ею на него впечатление, видно из того, что епископ написал по этому поводу 150 писем. Отправить такое большое количество писем по почте было невозможно — они дошли бы не туда, куда предназначались. Поэтому епископ Дамаскин решил расстаться со своим единственным келейником (иподьякон уехал уже давно) и послать его с этими письмами в Москву, некоторые крупные города и на Украину, чтобы часть писем доставить лично, а большую часть опустить в ящики в разных городах. Епископ Дамаскин остается в своей заполярной келий один[11].
Представляется, что число писем, указанное Лопушанской, преувеличено. Скорее всего, в некоторые конверты вкладывался один и тот же текст или письма копировались знакомыми владыки.
По мере получения новых известий о церковной жизни уверенность владыки в апокалипсическом характере событий усиливается: «Вот я теперь получил ворох газет, разбираюсь... Слыхано ли раньше в истории такое настойчивое повторение тяжелых мировых катастроф, как это мы видим на протяжении нескольких последних лет! Удивительно ли, что народное сознание свяжет все это с новоявленной кометой (я наблюдал ее в первый раз на Николая — яркая голова с длинным прямым занесенным кверху мечом-хвостом). Для чего Ты, Господи, попустил нам совратиться с путей Твоих, ожесточиться сердцу нашему, чтобы не бояться Тебя? Обратись ради рабов Твоих, — часто взываю я вместе с пророком Исайей», — пишет он[12].
Направленные в ссылку в селение близ Дудинки в Туруханском крае протоиереи Илья Пироженко и Петр Новосельцев, проезжая через станок Полой, встретились с архиепископом Николаем (Добронравовым) и двумя архиереями, проживавшими с ним в одном поселке. Конечно, одним из них был епископ Дамаскин. «Большое они оставили у нас впечатление. Да, большие люди, великие христиане»[13], — записали ссыльные протоиереи.
Из полученных писем святитель Дамаскин узнаёт о новых фактах гонений. Православным города Нежина от пишет по поводу закрытия храмов:
Нежинцы, проснитесь же, встряхнитесь! Если лишат вас последней святыя святых души вашей, какая жизнь будет ваша! Вы, бодрствующие, будите спящих! Сильные, поддержите слабых! Мудрые, открывайте глаза невидящим зияющей у ног их великой пропасти — пустоты! Где вы, ревнители Церкви и веры?[14]
В конце января он пишет несколько писем на Украину. Благодаря Е.Н.Лопушанской стали известны большие фрагменты из этих писем, хранившихся в ее архиве. Они говорят об особенном, бодром настроении ссыльного святителя, стяжавшего мир своей души среди скорбей и тягот. В письме от 28 января 1928 г. он пишет:
Необходимо понять и то, что состояние этого Царствия Божия на земле совершенно независимо от внешних условий и форм общественной жизни, как и то, что плоды обладания этим Царством ощущаются каждым верующим также совершенно независимо от его материального и общественного положения и дают ему возможность жить в мире и радости среди лишений, унижений, испытаний. Этим объясняется тот мир и свет, коими претворяется горечь заключений и злоключений в радость у наших исповедников и та готовность на большие скорби, которая является результатом их скорбей»[15].
И дальше:
Для сына Царствия Божия, который уже «здесь» живет ощущением вечности, всяческие невзгоды человеческой жизни теряют свою остроту; не ранят его окружающие его терния, хотя он может (и должен) жить с постоянною скорбию о греховности мира. Однако благодатный внутренний мир не покидает его никогда: благодатный свет в нем разгоняет окружающий его мрак и позволяет ему видеть (и показать другим) крупинки добра там, где другие никак не усматривают, и за эти крупинки любить иногда тяжкого грешника[16].
И как истинный православный монах, епископ Дамаскин исполнен смирения и чувства собственного недостоинства.
Еще раз прошу вас Христом Богом не преувеличивать подвигов «исповедников», не возводить ненужных пьедесталов. Да не ослепляет никакой современный авторитет вашего духовного ока... Пастыри — это прежде всего окормители благодатию Христовой и проповедники Божьего Слова. Не своего, а Божия. Блаженны пастыри, кои сами, преисполненные благодатию, могут своей жизнью явить пример жизни во Христе. Но такая жизнь их есть та же проповедь. Каждый же должен ко Христу приходить свободно, и один Христос является нашим Учителем, истинным пастырем, Совершителем нашего спасения. Не ждите от меня, грешного и убогого, ни новых слов, ни каких-то особых призывов. Не собираюсь я давать никаких вызовов, ни обязательных для кого-либо решений... Я одинаково и здесь и там буду скорбеть об общем неустройстве, разрухе, теплохладности всяких приспособленцев, об отсутствии людей духа и подвига, больше же всего — о своем грешном убожестве и недостоинстве...[17]
Тем временем «харьковский центр» постарался установить связь с находившимися в ссылках архиереями с целью выяснения их мнений относительно новой тактики Заместителя и выработки единой точки зрения. К епископу Дамаскину в туруханскую ссылку с копиями новых документов приехал его бывший келейник Михаил Золотарев.
На Пасху 1928 г. святитель пишет:
Христос Воскресе, Друзья мои. Вместе с пасхальным приветом шлю Вам молитвенное благословение — хочу еще раз поделиться своей постоянной скорбию — получил я много личных документов, уяснивших мне положение нов[ой] цер[ковной] организации. Для меня стало ясно, что перешагнули через черту допустимого. А ныне, м[ожет] б[ыть], сами зарвались и, забывши свою «временность», предвосхитили себе право Собора[18].
Святитель подразумевает организацию Временного Патриаршего Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя, июльскую декларацию и последующие акты митрополита Сергия. Верный тихоновец, прошедший школу борьбы с раскольничьими течениями, несгибаемый по характеру, епископ Дамаскин знал, как важно отстаивать соборные установления. А принятое 7 декабря 1917 г. определение Священного Синода Православной Российской Церкви о Священном Синоде и Высшем церковном совете гласило:
§ 1. Управление церковными делами принадлежит Всероссийскому Патриарху совместно с Священным Синодом и Высшим Церковным Советом.
§ 2. Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет ответственны перед Поместным Собором и представляют ему отчет о своей деятельности за междусоборный период[19].
В декларации митрополита Сергия от 29 июля 1927 г. говорилось о задаче созыва «Второго Поместного Собора, который изберет нам уже не временное, а постоянное церковное управление...»[20]. Епископ Дамаскин, как уже говорилось, обращает внимание на то, что в декларации замалчивается вопрос о Патриархе на будущем Соборе. Выбор Патриарха был, конечно, вопросом крайне сложным в условиях курса властей на уничтожение Церкви. Но владыка не хотел соглашаться с возможным поворотом к синодальному управлению, тем более в его худшем варианте — под руководством ОГПУ.
Он возражает против указа Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия и Временного при нем Патриаршего Священного Синода о поминовении за богослужениями от 21 октября 1927 г., где вводилась такая формула:
на великой ектений: «О стране нашей и о властех ея Господу помолимся»;
на сугубой: «Еще молимся о стране нашей и о властех ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте»...[21].
Здесь уместно напомнить, что 6 апреля 1918 г. на заседании Отдела о богослужении, проповедничестве и храме Священного Собора 1917-1918 гг. формула поминовения звучала так: «О страждущей стране нашей и о спасении ея Господу помолимся», на сугубой ектении и на литии: «Еще молимся о страждущей Державе Российской и о спасении ея»[22]. Текст прошения был передан Высшему церковному управлению.
В 1923 г. по требованию ОГПУ Святейшим Патриархом Тихоном был издан указ о поминовении за богослужениями «предержащих властей страны нашей»[23]. Формула звучала так: «о стране Российской и о властех ее». Постепенно поминовение властей почти совсем прекратилось[24], поэтому моление о богоборческих властях епископу Дамаскину представлялось оскорбительным приспособленчеством к большевистским властям[25].
Указом митрополита Сергия также вводилось поминовение Заместителя Патриаршего Местоблюстителя:
Ввиду существующего ныне разнообразия поименного поминовения правящих иерархов и для избежания недоразумений, возникающих иногда из того обстоятельства, что Местоблюстителя поминают и последователи ВВЦС, не признающие нынешнего его Заместителя, которому, между тем, в его ответственном служении особенно необходимы молитвы церкви, предложить Епархиальным Преосвященным указать подведомому им духовенству, что впредь до нового распоряжения по сему предмету Высшей Церковной Власти или будущего Поместного Собора, на все ныне длящееся время междупатриаршества, во всех подлежащих случаях за Богослужением следует, — придерживаясь текста Служебника и других богослужебных книг, — возглашать: «О Святейших Патриарсех православных, о Патриаршем Местоблюстителе нашем Преосвященном Митрополите Петре, о Преосвященном Митрополите Сергии и о Преосвященном Митрополите (Архиепископе или Епископе) нашем (имярек), (чья епархия или кто ею управляет в данное время), а в уездах — и о Преосвященном Епископе нашем (викарном, коему церкви уезда подчинены)»...[26]
С этого времени поминовение имени митрополита Сергия после имени Местоблюстителя митрополита Петра стало символом, означающим примирение с политикой заместителя, а отсутствие поминовения — знаком протеста. Не могло согласиться церковное сознание и с отменой поминовения ссыльных архиереев.
Епископ Дамаскин перечисляет удручающие известия: «Назначение иерархов на занятые кафедры, самонаграждения, перетасовка иерархов... требование “уйти” тем, кто не с ними... Да сами [они?]-то с кем?» — задает он бесконечные скорбные вопросы, не сулящие утешительных ответов. И делает вывод: «Нет, дорогие мои, не по пути нам с ними. А если так, то готовься, убогий Д[амаскин], к новым скорбям и странствиям»[27]. Говоря о назначении иерархов на занятые кафедры, епископ в первую очередь имеет в виду состоявшийся в 1928 г. по требованию ОГПУ так называемый «малый собор» украинских епископов, по которому все ссыльные украинские архиереи, в том числе и он, были смещены со своих кафедр.
Святитель все еще верит в то, что возможно совместное выступление верующих против нарушений церковной правды. Он пишет:
Оставить надо все эти легализации и организоваться в... союзы ревнителей веры и правды Христовой. (Не могло бы быть таким союзом «Иноческое братство»? — O.K.). О, если бы возымели все мы одно сердце и один путь страха Божия! О, если бы мы все воздохнули одним великим вздохом ко Господу Сил, покаянным воплем единого сердца вознеслись бы к престолу Всевышнего — рассеялся бы нависший над миром [мр]ак, расточились бы, растаяли, аки воск, все враги Христовы и наши, и «Сын погибели» удержан был бы в сковывающем его еще до времени мраке бездны. А в сердце невольно возникает вопрос — не являются уже этим вздохом единого сокрушенного сердца те выразительные и скорбные письма, что несутся к нам из Петрограда, Кубани, Владивостока, Киева, Крыма и Соловков?[28]
Этот список характеризует географию переписки владыки.
В 1928 г. святителя посетил специально приехавший в Полой агент ГПУ. Первым его вопросом был: «Как Вы относитесь к декларации митр[ополита] Сергия?» Этот вопрос с предельной ясностью обнажил ту горькую правду, что между политикой властей и действиями митрополита Сергия существовала тесная связь.
Обнаружено несколько пасхальных посланий владыки из туруханской ссылки. В одном из них он рассуждает о понятии «христианской свободы», которая отличает «христианское учреждение от нехристианского»:
В одном глубоко ошибаются враги Христовы, это в том, что эту свободу Христову можно уничтожить. Никак и никому это сделать не удастся. Пусть они дезорганизуют внешний аппарат Ц[ерк]ви, пусть разрушают и оскверняют наши святыни, пусть лишают куска хлеба и общечеловеческих прав милли[оны] верующих, пусть отнимают тысячи жиз[ней?] в своих тюрьмах и ссылках — все это лишь больше и больше уясняет верующим, сколь драгоценна эта свобода во Христе <...>[29].
Другое пасхальное послание — воодушевляющий архиерейский призыв не падать духом, не смущаться и не страшиться врагов Церкви.
Теперь всем нам необходимо сознательно готовить себя к смерти, чтобы иметь мужество жить. Если бы все верующие при готовности умереть за Истину еще противостали бы беззаконным требованиям и насилиям героическое смирение и мужественное отметание всего того, что противно христианской совести; если бы не шли многие из среды нашей на постыдные компромиссы, не насиловали души своей ради куска хлеба и призрачного внешнего благополучия, отказались бы служить слепым орудием торжествующего зла, — то и остались бы свободными сынами Царствия, а не теми жалкими трусливыми рабами, коих даже враги презирают и не желают вовсе [?] считаться с ними.
Но и к врагам своим мы не имеем права относиться иначе, как с сожалением, ибо «умножение беззакония» всецело произошло вследствие изъятия любви и духа веры в Христианах, — пишет своим чадам святитель, укрепляя их на борьбу со злом[30].
Мысль о единодушном сопротивлении наступлению зла — излюбленная тема владыки. Но в действительности этого не было и, к сожалению, не могло быть, так как исповедничество — это избранничество, не все способны понести этот крест.
Воззвания Владыки, подписанные «Ссыльный Епископ...», распространялись в Киеве и других городах страны.
Наконец приходит время освобождения из ссылки. 28 ноября 1928 г. святитель пишет из Красноярска:
Был у меня план остаться в сибирской тайге еще на 3 года, определенные мне после окончания туруханской ссылки. На Украину закрыт мне путь, как и в 99 других мест, выбирать приходится из немногого: или Сибирь, или центральные губернии. Сибирь показалась мне наиболее надежным убежищем в моем положении. Однако письма и телеграммы близких побудили меня изменить план, и я сегодня выезжаю в г.Стародуб Брянской губернии, куда «единодушно» приглашает меня духовенство. Ранее Стародуб входил в Черниговскую епархию. Склонило меня к поселению в России еще желание ближе познакомиться с положением, повидаться кое с кем. Хотя в Москву доступ также закрыт мне, но, может быть, проездом и там увижусь с нужными людьми. Много горечи впитал я за это недолгое время, когда лично наблюдал местную церковную жизнь Енисейска и Красноярска. Что же встречу в Москве и дальше? Господи, дай силы, дай разумение, чтобы не растеряться. Я уже начинаю чувствовать, что вряд ли я сумею остаться пассивным свидетелем развертывающихся событий церковной жизни... Но также и не сомневаюсь в последствии сего... Сильно рвусь я к свободной службе. Верю, что этим путем обрету устойчивость и мир. Милостию Божией здоров, бодр, но чувствую некоторое смятение. Простите![31
Владыка Дамаскин возвращался из Сибири, имея в душе, по его выражению, «постоянную скорбь» о судьбе Церкви, возвращался с надеждой найти разрешение мучительным вопросам и сомнениям. Многое было неясным, особенно волновал вопрос, какие полномочия даны были митрополиту Сергию Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Петром для принятия столь ответственных решений, как организация Синода, выпуск июльской декларации, новая формула поминовения за богослужением и пр.
И вот со всеми этими вопросами и недоумениями в декабре 1928 г. владыка Дамаскин оказывается в Москве. Конечно, власти не разрешили бы ему задерживаться в столице, но он заболел воспалением легких и получил отсрочку, благодаря которой ему удалось повидаться с митрополитом Сергием и задать ему интересующие святителя вопросы.
О том, как протекала беседа, мы узнаём из письма, отправленного владыкой Дамаскином митрополиту Сергию в апреле 1929 г.[1] На вопросы епископа митрополит отвечает, что издание декларации было делом сознательным, добровольным. Но с какой же целью она была издана? Ответ был неожиданным. Митрополит объяснял, что ему удалось то, чего не смогли сделать ни Патриарх, ни митрополит Петр: только те делали шаг вперед, а два назад, митрополит Сергий «разрубил узел». И преемники вынуждены будут считаться с уже свершившимся фактом легализации церкви. Легализация представляла собой серьезную проблему всех лет существования Церкви после октября 1917 г. К ней стремились и ее получали в первую очередь обновленцы. Об условиях ее принятия шли разговоры в Даниловом монастыре в 1925 г. В 1926 г. митрополит Сергий составил проект декларации, где предлагалось решение вопроса без ущемления свободы и достоинства Церкви. Проект не был принят, вместо этого через год была опубликована известная июльская декларация, противоположная по духу первоначальному проекту.
Епископ Дамаскин не хуже других понимал значение легализации, так как не раз он и другие архиереи сталкивались с ситуацией, когда власти отказывали епископу в регистрации и одновременно привлекали его к суду за ее отсутствие. И тем не менее святитель считал грехом приносить в жертву этой легализации независимость Церкви.
В беседе он выразил удивление тем, что митрополит Сергий решился на столь кардинальные перемены в Высшем церковном управлении единолично, без совещания с другими авторитетными иерархами, многие из которых не поддерживали позицию Заместителя. Это были недоумения, возникшие еще в Туруханском крае и не дававшие владыке покоя. Ответа не последовало.
Нарушение установленного церковного строя, недопустимые уступки властям оправдывались... «полезностью» акта выпуска декларации и последующих документов. Преувеличивая положительное значение совершившегося, Заместитель утверждал: «Мы теперь получили возможность свободно молиться, мы легализованы, мы управляем»[2].
Слова митрополита Сергия можно воспринимать как нежелание пускаться в рассуждения на столь болезненную тему. Но, с другой стороны, они наводят на размышления о том, каковы же были представления митрополита Сергия о возможности церковного устроения в условиях богоборческой власти. Образ сломленного возглавителя, распространенный среди некоторой части верующих в России и за рубежом, кажется не вполне убедительным. Еще менее убедительно представление о митрополите, одержимом манией властолюбия. Предыдущие письменные выступления митрополита Сергия, в частности его записка «Православная Церковь и Советская власть (к созыву Поместного Собора Православной Российской Церкви)»[3] позволяют предполагать, что, поставив своей целью добиться легализации, митрополит Сергий сознательно шел на превышение полномочий, на унизительный компромисс с властями. Иного пути для существования церковной организации в Советской России митрополит Сергий не видел. Епископ Дамаскин видел — это были нищета, мучения, смерть. Его послания этих лет полны подобных размышлений и призывов к пастве.
Он писал:
Если издали я еще предполагал возможность данных, коими бы оправдывалось поведение его, то теперь и эти предположения рушились — теперь никаких оправданий у меня для митр[ополита] Сергия нет[4].
Он убедился, что новая церковная политика была вполне сознательным решением митрополита Сергия, выражающего его видение ситуации и путей выхода из нее с наименьшими, с его точки зрения, потерями для Церкви.
В жизни священномученика Дамаскина 1929-й — между туруханской ссылкой и Соловецким лагерем — был годом весьма относительной, но все же свободы. Будучи ограничен в выборе места проживания и пребывая под надзором, владыка все же имел возможность церковной деятельности, и этой возможностью он воспользовался в максимальной степени.
Этот период был ознаменован тем, что богоборческая власть, добившись издания декларации митрополита Сергия в 1927 г., продолжила наступление на Церковь. В феврале 1929 г. секретарь ЦК ВКП(б) Л.М.Каганович разослал секретное директивное письмо «О мерах по усилению антирелигиозной работы», которое открыло дорогу антирелигиозным кампаниям, массовому закрытию храмов, повсеместному кощунству[1].
8 апреля ВЦИК принял постановление «О религиозных объединениях», которым были сведены на нет оставшиеся права верующих. Они должны были пройти регистрацию, запрещалось устраивать собрания в домах, категорически воспрещалась благотворительная и просветительская церковная деятельность. Противостояние гонениям потребовало предельного напряжения духовных сил, которое ощущается в письмах и посланиях епископа Дамаскина.
В следственном деле по обвинению епископа (1929[2]) сохранился большой корпус так называемых «вещественных доказательств» — писем, посланий и прочих документов, — которые позволяют восстановить события этого периода в жизни владыки.
Еще до приезда в г.Стародуб епископ Дамаскин обратился к своему знакомому священнику Константину Горскому с просьбой узнать, согласно ли духовенство города Стародуба на его служение в городе. Протоиерей Константин пришел с этим вопросом к благочинному протоиерею Федору Денисенко. Последний указал, что вопрос может быть решен собранием уполномоченных духовенства и мирян. Такое собрание состоялось и постановило принять епископа, если он принадлежит к Сергиевской ориентации. Так получилось, что прибытие епископа в Стародуб опередило заседание уполномоченных, и решение поступило, когда святитель уже был в Стародубе.
К приезду владыки готовились знавшие и чтившие его административно высланный священник Андрей Щербаков, священник Григорий Лебедев, престарелый протоиерей Константин Горский, который стал духовником владыки, Алексей Лащинский. Эти люди ранее помогали владыке в ссылке, писали ему. В их числе был и уже упоминавшийся протоиерей Федор Денисенко, который вскоре сыграл в судьбе владыки недобрую роль.
С безрадостными впечатлениями в конце декабря 1929 г. епископ Дамаскин прибыл в Стародуб. Владыка писал:
Город Стародуб — сонно-покойный, беспорядочно разбросанный, с массой закоулков, чрезмерно интернациональный, но с массой зелени, садов. Жизнь недешева. Белого хлеба вовсе нет. Серого также не удается достать. Начинаю думать, что мое первоначальное намерение остаться в Сибири было правильно. Молю Господа об одном — чтобы Он не попустил мне разменяться на мелочи бестолковой будничной жизни, чтобы даровал мне укрепление здоровья для духовной работы для себя и других[3].
Город к этому времени относился уже к Брянской и Севской епархии, во главе которой находился епископ Матфей (Храмцов), бывший когда-то Глуховским, тот самый, об искреннем покаянии которого пять лет тому назад свидетельствовал епископ Дамаскин. К нему и обратился святитель с письменной просьбой разрешить совершать богослужения и обещая «всеми мерами и средствами оказать... помощь в деле объединения и умирения расстроенной и разложившейся епархии на основах строгой церковной дисциплины»[4].
Проживание в Стародубе тоже было ссылкой, так как святителю было запрещено проживание в шести центральных городах и районах страны («минус 6»). С первых дней пребывания в городе за епископом Дамаскином велась слежка, письма приходили вскрытыми. Все это отягощало существование. Иногда владыке казалось, что жизнь в Полое была легче.
В ОГПУ был составлен документ под названием «Список лиц, имеющих связь с арестованным епископом Цедрик-Дамаскиным»[5]. Этот список интересен тем, что содержал сведения из писем, уже утраченных или недоступных нам. В справке об архиепископе Пахомии (Кедрове) говорилось:
Пахомий — епископ Черниговский, в письме Дамаскина от 10 Января к указанному выше Селицкому (следует: Селецкому. — O.K.) — Дамаскин рекомендует Пахомия как противника мероприятий м[итрополита] Сергия, который до настоящего времени никого не допустил занять место Дамаскина в Черниговской епархии[6].
На другой день после приезда епископ Дамаскин отправился в Иоанно-Предтеченскую церковь, где служил «тихоновский» священник Андрей Щербаков, и совершил там молебен. Вскоре после приезда епископа к нему на квартиру зашел благочинный — протоиерей Федор Денисенко. По его словам на допросе, где он выступал как свидетель по делу епископа Дамаскина, в тот день зашел разговор о состоянии Церкви и духовенства в Стародубе. Однако владыка, хорошо знавший людей и наученный горьким опытом, резко прервал разговор. Отец Федор Денисенко свидетельствовал, что епископ Дамаскин сказал:
Состояние церкви Стародуба меня интересует мало, но мы должны договориться вот по какому вопросу: Церковь Христову ожидают страдания и мучения со стороны советской власти, т.к. это не власть, а олицетворение Антихриста. Антихрист пришел на землю в лице Советской власти[7].
Мог ли так сказать владыка? По своему бесстрашию и горячности вполне мог, хотя нельзя исключить и возможность навета. Позднее протоиерей Федор спросил владыку, как же надо относиться к такой власти, ведь, по слову апостола Павла, «нет власти аще не от Бога...», на что епископ ответил: «Вы неправильно понимаете священное Писание. Нужно повиноваться только той власти, которая признаёт Христа»[8].
К этому моменту в городе существовали три «течения» (по классификации одного из стародубских священников): «старое» (т.е. священнослужители, не поминавшие митрополита Сергия, среди них близкий владыке о.Андрей Щербаков), «Сергиевское» и «обновленческое».
Жил владыка скудно, со дня на день ожидая ареста.
Хлеба белого вовсе нет, черный очень дорог и все дорожает, многого нет, вводятся карточки; атмосфера накалена злобностью и взаимными угрозами, довериться почти никому нельзя; тучи на горизонтах, лютая, небывалая здесь зима (все время здесь стоят морозы до 36°), недостаток топлива, неурожай овощей в прошлом году, недостаток мануфактуры, отсутствие кожи, эпидемич[еские] заболевания, отсутствие писчей бумаги, масса водки и беспробудное пьянство многих, полная безработица... — Вот Вам картина здешней жизни при общем отупении, апатии и равнодушии. Те, кто еще посещают церкви и особенно меньшая из таковых часть «бодрствующих на страже Христовой», — вот единственный светлый луч, пронизывающий нависшую мглу и весьма беспокоящий наших господ, начинающих грызться между собою из-за пирога — вкусного пока для них, но уже отравляющего их настолько, что некоторые эксперименты их граничат с безумием[9].
Владыка с болью наблюдает духовное растление молодого поколения. 23 декабря 1928 г. из Стародуба он писал:
Как чудовищно велико совершающееся ныне преступление — убийство детских душ! Есть ли у современных детей чистые радости? Теперь, кажется, вся атмосфера переполнена флюидами зла и тления. Теперь только сохраняющие в себе благодать Христову изолированы ею от влияния этих сатанинских флюидов[10].
И далее:
Поделюсь с вами еще тем своим убеждением, что весь смысл настоящих испытаний состоит в том, что пришло время очистить нашу жизнь, жизнь веры, жизнь Таинств Христовых от внешних наслоений. Слишком ясно стало, что для многих, особенно «теплохладных», внешняя форма религиозной жизни совершенно заменила сущность такой жизни, потому-то и стал возможным тот внешний успех безбожников, коим хвастаются гг.Рыковы да Луначарские. Что касается такого их успеха, то рассматриваю его так — успех их несомненен в деле развращения детского и юношеского поколения. Успех этот обуславливается тем ужасающим насилием, которое и мыслимо только со стороны или явных преступников, или совершенно утративших всякие принципы и самую элементарную мораль (таковая свойственна даже животным). Не почитаю я прочным успех господ наших и в численной массе загнанных в скотские загоны бичами голода и всяких ущемлений. И последнего не было бы, если бы люди не перестали ранее быть человеками, не утратили в себе живой веры. Тот «отбор пшеницы», про который вы читали в других моих письмах, НЕОБХОДИМ (выделено в тексте. — O.K.), ибо, может быть, благодаря ему возможно будет сохранить для мира истинное семя жизни. Общая картина окружающей меня жизни здесь та же, что, вероятно, у Вас там[11].
Знаток и любитель церковного пения, епископ организовал хор, который пел не только в Иоанно-Предтеченской церкви, но и в других храмах Стародуба. Однажды во время спевки он с усмешкой сказал: «Когда я буду в тюрьме, придете и пропоете мне». Присутствующие с недоумением спросили, зачем владыка вспоминает про тюрьму. Он ответил: «К этому я каждый день готовлюсь»[12]. Владыка жил с матерью Василисой Поликарповной. Часто служил в Иоанно-Предтеченской церкви, где священствовал о.Андрей Щербаков. Там, по словам владыки, постепенно сосредоточилось все то, что еще осталось живого в местном церковном обществе.
Как ни парадоксально, епископ Дамаскин начал свою архипастырскую деятельность в Стародубе с того, что стал убеждать духовенство поминать имя митрополита Сергия на богослужении. В следственном деле «Всесоюзного центра Истинно-православной церкви» хранится Докладная записка сотрудников Секретного отдела Полномочного Представительства ОГПУ Западной области начальнику Секретного отдела ОГПУ Москвы от 31 августа 1929 г., где происходившие события рассмотрены сквозь призму идеологических установок ОГПУ.
Ввиду важности документа он приводится полностью:
Нач. СО ОГПУ г.Москва
Докладная записка
СО ПП ОГПУ по ЗАПОБЛАСТИ
В гор.Стародубе Клинцовского округа прибывшим из ссылки тихоновским епископом Цедрик-Дамаскиным сгруппировано самое реакционное тихоновское духовенство. Стародуб ранее был Черниговской губернии и духовенство подчинялось Черниговскому епископу, и Дамаскин, для того чтобы лучше влиять на духовенство быв[шей] Черниговской епархии, избрал местом жительства после ссылки гор.Стародуб. До ссылки Дамаскин был Черниговским епископом. По прибытии в г.Стародуб Дамаскин подробно информировал епископов, находящихся в ссылках, о положении в церковном мире и излагал свои взгляды на Сергиевское правление. Свое отношение к сергиевцам Дамаскин определял так: необходимо быть среди сергиевцев, чтобы не создавать раскола, при котором правые тихоновцы оказались бы в ничтожной группе. В гор.Стародубе Дамаскин сгруппировал вокруг себя 3-х попов — Щербакова, Казинского[13] и Лебедева, которые не признали Сергия, он же их заставил изъявить свое подчинение Сергию и через них же повел в сдержанной форме компрометацию Сергия и его синода путем посылки организованных протестов от духовенства и активных церковников митрополиту Сергию против его поступков, «отдающих церковь в подчинение мирской власти», как, напр[имер], декларация Сергия 1927 г. Дамаскин в беседах с посещавшим его духовенством высказывался, что Сергий был раньше обновленцем, почему в настоящее время все духовенство и церковники должны сплотиться вокруг него, дабы удержать его от поступков, позорящих церковь. В таком духе Дамаскин высказывал свою мысль в письмах Киевскому, Нежинскому, Харьковскому, Черниговскому и Херсонскому духовенству. Через посетителей Дамаскин всегда был в курсе настроений не только крайне правого духовенства нашего Союза, но и осведомлен о взглядах эмигрантского духовенства на происходящие события Российской Церкви.
Скрытно политику Дамаскин вел до апреля с.г., с апреля Дамаскин начал вести энергичную подготовку к открытому разрыву с сергиевцами и борьбе с Сергием. Причиной этому послужило распоряжение Сергия, на основании запроса НКВД, о предоставлении сведений о количестве общин, молитвенных зданий, служителей культа и т.д. и обращение его же о безоговорочном исполнении гражданских обязанностей духовенством. И когда с таким распоряжением к Дамаскину явился благочинный Сергиевского течения города Стародуба Денисенко, распоряжение было прислано Брянским епископом Матвеем Храмцовым, — Дамаскин услышал, что это требуется по запросам власти, выгнал из квартиры Денисенко и назвал последнего агентом власти.
Дамаскин в беседах с отдельными священниками Сергиевскими и со своими единомышленниками высказывается за активное противодействие митрополиту Сергию, «отдающему церковь в кабалу власти, а служителей культа в агенты надзора и разлагателей церкви». Призывает готовиться к религиозной деятельности в подполье, предсказывает в скором времени закрытие всех церквей, изъятие сосудов и облачений из церквей властью. Одновременно «с разоблачениями предательства» митр[ополита] Сергия Дамаскин объясняет антирелигиозную деятельность Советской власти, давшую свободу совести верования и разлагающей церковь (так в тексте. — O.K.) разными расколами, арестами и др[угими] притеснениями служителей культа, «объявившей религиозную деятельность контрреволюционной». И, таким образом, поставившей защитников церкви в положение попавшего в руки разбойников, которому, связанному, предлагают защищаться. Дамаскин в начале августа с.г. написал два обращения под заглавием «Письмо к легализованным» и «Как нам теперь жить»[14], в коих излагает свой взгляд на сергиевщину и антирелигиозную сущность (так в тексте. — O.K.).
Эти обращения Дамаскиным распространяются среди Сергиевского духовенства (обращения прилагаются), а также прилагается выписка из письма Дамаскина от 24 апреля с.г. на имя административно высланного архиепископа Добронравова с приложением копии обращения схимонаха Алексея. Выписка из письма ссыльного протоиерея Галахова.
Эти события были изложены в Докладной записке, которая заканчивается словами: «Клинцовскому отделу нами предложено усилить разработку Дамаскина, окружив его хорошим спец. осведомлением».
О ходе разработки будем Вам сообщать <...>
Пом. нач. СО ПП ОГПУ З/О Костин
Нач. I отделения Равковский[15]
Вышеприведенный документ хорошо показывает то пристальное и недоброе внимание, которым окружили святителя представители власти и их агенты.
Святые дни Пасхи 1929 г. в Стародубе, как и в других местах России, сопровождались массовыми кощунствами. По приказу властей устраивались представления, когда потерявшие разум люди надевали украденные из храмов облачения, брали иконы, хоругви, кресты и глумились над верующими. «Дурацкие процессии безбожников на пасху почти всюду провалились, в Стародубе со скандалами и разбитыми черепами»[16], — пишет владыка архиепископу Николаю (Добронравову). «Последнее неправдоподобно», — писал следователь Я.Свикис на полях изъятого при аресте письма. Тем не менее так оно и было. Возмущенные верующие часто бросали в безбожников палки, камни, все, что подворачивалось под руку.
На Пасху владыке уже не разрешили служить.
Весной 1929 г. позиция епископа Дамаскина начинает меняться в сторону окончательного разрыва с митрополитом Сергием. В связи с этим возникали многие вопросы, касающиеся внешней стороны церковной жизни, к которой не могли равнодушно относиться православные люди. Еще недавно владыка призывал бороться за храмы. Но наступило другое время, он призывает сосредоточиться на внутренней стороне церковной жизни, к чему трудно было привыкнуть ревнителям веры, терпевшим скорби за свою приверженность к святыням. В апреле владыка пишет послание к пастве под названием «Пора готовиться».
Становится очевидным, что «мы стоим пред лицом расчетливо и властно проводимого плана разрушения прав[ославной] церкви»,— делает он вывод. Из этого следует, что «в недалеком будущем все наши святыни или будут в руках отступников от Церкви, или же будут попираться язычниками-богоборцами; а все те, кто ради сохранения за собой этих святынь пойдут на различные уступки в вопросах утвержденного Апостолами и Всел[енскими] Соборами строя Церкви, на постыдные компромиссы в ущерб достоинству и свободы церкви, — все таковые христиане окажутся незаметно для самых себя вне ограды Св.Церкви, с прожженной совестью, в запятнанных ризах».
Перечисляя потери, которые понесла Православная Церковь, — разорение храмов, осквернение святых мощей, лишение свободы и жизни лучших иерархов, возглавителей церкви, разрушение церковной структуры, преследования за веру, владыка приходит к выводу о том, что «прежде всего для нас, верующих, важно сохранить во всей неприкосновенности и чистоте веру в Иисуса Христа Сына Божия, Спасителя нашего, Искупителя мира. Затем сохранить Св.Соборную и Апостольскую Церковь, которую мы сами собою и составляем при единстве веры, духа и Таинств. Эту именно внутреннюю сущность мы должны теперь приблизить сознанию нашему, ясно осознать, ощутить ее. Не храмы являются Ц[ерко]вью, а мы, люди, духовно спаянные между собой любовью во Христе, единством веры в Него, единством исповедания Его святого Имени...»
Из этого следует, что необходимо объединиться вокруг известных, пользующихся доверием пастырей «для восприятия чрез них благодати Христовой во св.Таинствах», которые, «может быть, и совершаться будут в сокровенных местах. Разумеется, от парадных служб, от вычурного хорового пения, от громогласных протодиаконов[1] придется отказаться, и все это заменит тихая, сосредоточенная молитва небольших групп по домам, при обстановке самой упрощенной, в облачениях самых скромных. В таких условиях необходимо пастырей своих знать поближе, так как, возможно, им придется отказаться от внешнего доказательства своего сана, в целях свободы общения с пасомыми. Епископов своих, м[ожет] б[ыть], придется знать лишь издалека и личность их держать в полной сокровенности». Пастыри должны, писал епископ, приготовлять свой исход в катакомбы».
Катакомбы. Все чаще стало произноситься это слово несогласными с действиями митрополита Сергия. Е.Н.Лопушанская, знакомая с воззванием «Пора готовиться», категорически отрицает применение этого термина к деятельности самого владыки, имея в виду тайное, подпольное служение. Она пишет:
Не катакомбы были основой миросозерцания владыки, а именно исповедничество. Мечтой его было, чтобы все верующие выступили на защиту Православия, открыто, смело, так мужественно, как делал он сам. А поприще и в быту, и в общественной жизни было самое обширное. Не ходить на антирелигиозные лекции и отвергать их, не принимать участия в голосовании «наказов» разным депутатам, в которые непременно входила «борьба с религиозным дурманом» и закрытие церквей и монастырей, не выходить на работу в праздничные дни, жертвуя своим заработком и обращая на себя внимание, не снимать икон в комнатах, зажигать перед ними лампады, не ликвидировать священные книги, а держать их на столе и читать, обязательно крестить детей, освящать брак венчанием, кончину — православным погребением, непременно учить детей молитвам. Так, в быту бороться за свою веру, а не украдкой молиться, еще более украдкой крестить детей — если вообще их крестить <...>, вместо венчания ограничиваться «загсом», устраивать гражданские похороны, работать в праздники и т.д.[2].
Считая, что катакомбная церковь — это движение «иосифлян», Е.Н.Лопушанская возражает против того, чтобы к нему относили епископа Дамаскина. «...Епископ Дамаскин до последней минуты своей жизни шел путем Святейшего Патриарха Тихона — путем открытого исповедничества»[3]. Действительно, епископ всегда призывал к открытому исповеданию своей веры, к мученичеству за Христа, не веря, что можно укрыться и сохранить себя невредимым в безбожном государстве. Он писал Лопушанской:
Но все яснее становится, как трудно будет осуществить «катакомбы» в XX в. даже в узком кругу. Ведь действует сатана, умудренный уже опытом первовековых катакомб. Самое правильное теперь — готовиться к смерти, не боясь жить и открыто исповедовать Христа и Правду Его. Это самая сейчас легкая жизнь, всякая другая — мука[4].
Однако слово «катакомбы» часто встречается в письмах епископа Дамаскина, который связывал с этим словом отказ от внешней церковной жизни, приверженность которой порой грозила отказом от верности основам христианской веры, нарушением ее чистоты.
Рукопись послания «Пора готовиться» была найдена в следственном деле иеромонаха Аркадия (Перепечко), келейника архиепископа Тихона (Шарапова), арестованного в 1931 г. На допросе 20 мая 1931 г. иеромонах Аркадий показал:
Изъятый у меня при обыске документ под названием «Пора готовиться» находился у меня примерно с 1928-го или 1929 г. Получил я его по почте от епископа Дамаскина Цедрика и нашел его по содержанию совершенно церковного характера, отвечающего на запросы моих сомнений относительно положения Православной Церкви в последнее время. Из содержания этой рукописи «Пора готовиться» меня особенно успокоило то разъяснение автора, что истину православия можно сохранить и без великолепия церковных зданий, торжественных богослужений и роскошных облачений, все это можно совершать и в скромной домашней обстановке, лишь только бы сохранить чистоту веры, соблюдения Священного Писания, правил и догматов церковных[5].
Святитель приходит к убеждению, что в последние времена храмы и священнослужители отнимутся от истинно верующих. Внешнее великолепие церквей потеряет свое значение, Церковь вынуждена будет уйти в «пустыню», и, как во времена первохристианства, в скудости, убожестве, но и в неповрежденной святости и чистоте поведет верных ко спасению.
Давно ли бесстрашный архимандрит защищал от обновленцев Александро-Невский собор в Симферополе? Давно ли прятал богослужебные предметы от изъятия?
Наступают иные времена, считает этот представитель богословия последних времен. Все внешнее великолепие Церкви отошло от христиан, пастыри служат в нищете, убожестве среди малочисленных чад. На этой земле, при этой жизни произошло отделение «пшеницы от мякины», может быть, для нового доброго посева на грешной земле, может быть, для создания кадров тех верных воинов Небесного Царя, коим предстоит противостать близящемуся царству «сына погибели».
Владыка пишет ряд посланий к пастве, очень много писем. Они проникнуты эсхатологическими предчувствиями. Подобные настроения были характерны для эпохи гонений, особенно в среде церковной оппозиции. Но владыка Дамаскин переживал наступление «последних времен» с особенной напряженностью и призывал к этому паству. Весьма показателен в этом отношении его «Знаменательный сон»[6] — некое космическое видение о конце света, которое было воспринято владыкой как откровение. Запись своего сна он распространял в копиях. В ОГПУ охарактеризовали этот документ как «по содержанию носящий антисоветский характер».
Весной и летом 1929 г. к епископу часто приезжали люди из разных городов страны, он получал много писем. У него просили ответа недоумевающие из Харькова, Николаева, Херсона, Чернигова, Киева и других мест. Он стал для многих наиболее авторитетным архиереем из числа тех, кто находился на свободе. «Гости» останавливались обычно у Анны Терентьевны Киселевой. На ее имя, а также на имя Ксении Ластовской обычно приходили письма и посылки.
Искал его совета знакомый еще со времен служения в Крыму протоиерей Григорий Синицкий, служивший в Александро-Невской церкви города Николаева, ревностный борец с обновленчеством, сподвижник архиепископа Одесского и Херсонского Прокопия (Титова). По благословению Патриарха Тихона и архиепископа Прокопия о.Григорию было поручено принимать покаяние примкнувшего к обновленчеству местного духовенства. Когда вышла июльская декларация, протоиерей Григорий был в заключении. По освобождении он письменно обратился к архиепископу Прокопию, который в это время вместе с епископом Амвросием (Полянским) находился в ссылке, прося его наставлений и разъяснений. Святитель Прокопий ответил, что «молитвенного общения порывать не надо, ибо, как ни прискорбно случившееся, нужно надеяться, что митрополит Сергий реабилитирует себя... но распоряжений, противных совести, не исполнять и, по мере сил, противодействовать им...»[1]. Следуя этому совету, о.Григорий как мог успокаивал паству.
Вместе с тем разворачивающиеся события все больше волновали его душу. Он пишет письмо Экзарху Украины митрополиту Михаилу, где рассуждает относительно легализации Церкви:
В течение последнего времени так много говорят о легализации Ц[ерк]ви, так много волнуют этим православное население и столько вносят этим тягот и осложнений в многотрудную и без того жизнь Ц[ерк]ви. Но разве существование нашей Ц[ерк]ви юридически не легально, разве был декрет, объявлявший Ц[ерко]вь вне закона? Если же действительное существование Ц[ерк]ви Православн[ой] полно скорби и всяких утеснений, то не естественно ли это положение ее в государстве антихристианском...
Откуда такое безудержное стремление к получению прав и льгот житейских; от кого так настойчиво ждут их, у кого так раболепно просят их? <...>
Мы видим, что сейчас происходит какой-то торг членов Ц[ерк]ви с правительством, где духовенство ради некоторых внешних привилегий путем разных уступок готово продать самое ценное достоинство Ц[еркв]и как носительницы истины, готово приспосабливать истину Христову к условиям современного материалистического строя[2].
Протоиерей Григорий отказался исполнять предписание, полученное из канцелярии Экзарха Украины в мае 1928 г., о распространении декларации митрополита Михаила. Когда был смещен со своей кафедры ссыльный архиепископ Херсонский и Николаевский Прокопий, а Херсонская и Николаевская епархия были присоединены к Одесской епархии, на которую был назначен архиепископ Анатолий (Грисюк), отрицательное отношение к новому курсу высшего церковного управления у о.Григория еще более усилилось. Надо отметить попутно, что к разделениям из-за новых документов митрополита Сергия прибавились разделения, вызванные протестом против смещения признанных и пользующихся авторитетом и любовью архиереев.
Протоиерей Григорий 3 сентября 1928 г. обратился к архиепископу Анатолию с письмом в ответ на его запрос о занимаемой позиции. Протоиерей писал:
Уже истек год, как я лично и многие из верующих до крайности смущены и огорчены появившимся воззванием м[итрополита] С[ергия]. Казалось, что этот акт, весьма грустный в истории нашей Ц[ерк]ви, явившийся как результат искушения злого духа, будет с течением времени смягчен каким-либо новым деянием, которое реабилитирует м[итрополита] С[ергия] в глазах верующего народа. Но не так в действительности вышло. За первым актом последовал второй такого же характера, а затем и м[итрополит] М[ихаил] обнародовал свою декларацию. Горечь настроения народного увеличилась, многие оплакивали и теперь проливают слезы о потере св. бесправия церковного, чутко прислушиваются ко всякому движению церковному, ко всякому голосу, не доверяя даже иерархам, если они проявляют стремление приспособить Ц[ерко]вь Хр[истову], носительницу истины святой, к обстоятельствам времени[3].
В беседе с архиепископом Анатолием 1 ноября 1928 г. о.Григорий заявил, что не может признать его своим епархиальным архиереем, он соглашался подчиниться ему только как временно управляющему Херсонско-Николаевской епархией, впредь до окончательного выяснения этого вопроса с архиепископом Прокопием. Касаясь содержания письма протоиерея Григория, архиепископ Анатолий спросил: «Не в катакомбы же вы хотите уйти?»
Беседа с архиепископом Анатолием усугубила тяжелое настроение протоиерея Григория. К кому обращаться, пред кем протестовать? — задает он вопросы в письме к епископу Парфению (Брянских) от 28 декабря 1928 г. По распоряжению архиепископа Анатолия николаевскому духовенству было запрещено священнослужение с о.Григорием.
Узнав о возвращении из ссылки епископа Дамаскина, которого он знал и почитал, о.Григорий в начале 1929 г. приехал в Стародуб и провел у святителя несколько дней.
Архивно-следственное дело № 65744 в 20 томах, хранящееся в ЦГАООУ, по которому проходил протоиерей Димитрий Иванов, содержит несколько обширных собственноручных показаний обвиняемых священников и мирян. В них арестованные часто подробно рассказывали о своей церковной позиции, касались давно прошедших времен своего служения, включая дореволюционные годы. Эти показания содержат ценнейший биографический и исторический материал, они касаются подробностей формирования церковной позиции по тому или иному вопросу, порой излагают историю создания некоторых церковных документов, рассказывают о безвозвратно утраченных или еще не обнаруженных исследователями. Складывается впечатление, что заключенным создавались условия для написания как можно более подробного очерка о своей деятельности. Эти показания перегружены информацией, которая для следователя была явно избыточной. Можно предположить, что такая подробность поощрялась следователем, чтобы ему удобнее было изъять нужный материал, компрометирующий обвиняемых, а возможно, обвиняемые стремились заменить требуемую информацию кучей подробностей. Эти показания порой были чересчур откровенными в отношении других лиц, но так было далеко не всегда. Часто подследственный касался имен людей, которые уже были помещены в лагерь или далекую ссылку. Иногда обвиняемый говорил и неправду. Критическое использование этого источника проливает свет на многие события церковной истории.
Протоиерей Григорий Синицкий держался на допросах очень стойко. Имеющееся в его показаниях упоминание о епископе Дамаскине не могло повредить владыке, который к тому времени уже находился в Соловецком лагере. В показаниях подробно изложено формирование церковной позиции протоиерея в 1928-1929 гг. Эти свидетельства согласуются с данными, почерпнутыми из других источников.
Отец Григорий вспоминает, что епископ Дамаскин старался доказать, что с митрополитом Сергием, хотя он и причинил много вреда Церкви, не следует пока порывать молитвенного общения, «в надежде, что он реабилитирует себя», а тем более нельзя говорить о нем как о раскольнике и называть неправославным[4].
Протоиерей отмечает духовные черты личности священномученика Дамаскина:
Из беседы с епископом Дамаскиным я уяснил, что всю ревность свою, необыкновенную энергию он готов направить только для церковной работы. Еп[ископ] Дамаскин доказывал, что только доброй своей энергией и поведением мы можем согревать сердца неверующих, но никак не выступлением против них[5].
Весной 1929 г. епископа Дамаскина посетил протоиерей Григорий Селецкий. Это был весьма авторитетный церковный деятель на Украине. Выпускник философского факультета Геттингенского университета, участник Первой мировой войны, с которой вернулся в офицерском чине, о.Григорий с 1923 г. служил в г.Елисаветграде (ныне Кировоград), где успешно выдерживал натиск обновленцев. По поручению елисаветградского духовенства о.Григорий ездил к Патриарху Тихону с адресом от 9 июля 1924 г., в котором, судя по всему, выражалась тревога по поводу переговоров о примирении Святейшего Патриарха с лидером живоцерковников Красницким. На адресе Святейший поставил резолюцию:
Благодарю за выраженные чувства верности. Прошу верить, что Я не пойду на соглашения и уступки, которые могли бы угрожать целости Православия. Если же переговоры с о.Красницким, особенно в газетной передаче о.Красницкого, вместо радости возбуждают тревогу, о чем свидетельствуют многочисленные заявления архипастырей, пастырей и мирян, то нахожу благовременным совершенно прекратить переговоры с о.Красницким о примирении и подписи на журнале от 8/21 мая 1924 г. об учреждении при Мне ВЦУ считать недействительными. Патриарх Тихон[6].
Московский благочинный протоиерей Владимир Воробьев предлагал митрополиту Петру кандидатуру о.Григория Селецкого для рукоположения в сан епископа, но о.Григорий отказался.
Вспомним, что осенью 1924 г. епископ Дамаскин ездил к Патриарху Тихону по тому же вопросу и, получив доказательства ложности распространяемых Красницким сведений, обратился к своей пастве с воззванием.
К июльской декларации митрополита Сергия протоиерей Григорий отнесся отрицательно. Ее положения казались ему «неправильными, недостойными признания их за голос Церкви». Однако почти все духовенство Украины, в том числе епископы, в целом декларацию приняли. Протоиерей Григорий писал:
Заподозрить их в недобросовестности, в недостойных компромиссах я не имел никаких оснований, и для меня совершенно непонятны и необъяснимы те мотивы, по которым они или принимали или мирились с декларацией м[итрополита] Сергия. Все то, что они говорили мне в защиту своей точки зрения, казалось мне совершенно неубедительным. Но и то, что я был один или почти один, колебало мою уверенность в правоте моей точки зрения[7].
Смущал протоиерея Григория и следующий факт. Когда митрополит Сергий организовал Синод и среди епископата обсуждался вопрос о легализации, украинские епископы составили бумагу, которую через епископа Константина (Дьякова) передали митрополиту Сергию.
В ней излагалась точка зрения, принципиально исключающая ту платформу, на которую впоследствии стал м[итрополит] Сергий в своей декларации. И вот когда эта декларация появилась, то многие подписавшие бумагу против декларации не возражали[8].
Такое расхождение не укладывалось в сознании пастыря.
Для разрешения мучительных сомнений летом 1927 г. протоиерей Григорий Селецкий предпринял поездку к митрополиту Сергию в Москву. Но краткая беседа с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя не разрешила его сомнений. Протоиерей Григорий писал:
Он говорил уклончиво и, на мой взгляд, неубедительно; говоря о недовольных его деятельностью, он, очевидно, делал намек на личную заинтересованность этих недовольных в вопросе возглавления им русской церкви...[9]
В начале осени 1927 г. в Харьков приехал из ссылки митрополит Михаил, вскоре выпустивший, как уже говорилось, декларацию, аналогичную сергиевской. Среди украинского духовенства распространились сведения о том, что она, так же как и декларация митрополита Сергия, написана по указанию властей. В декабре 1927 г. о.Григорий ездил в Киев с целью узнать мнение киевлян о декларации митрополита Михаила. Встретившись со священником Анатолием Жураковским и Г.А.Косткевичем, он узнал, что отношение духовенства к декларации митрополита Михаила в целом неоднозначное. Авторитет Экзарха в среде киевского духовенства был очень высок, поэтому даже несогласные с его декларацией избегали острой постановки вопроса о возможности разрыва канонического с ним общения.
26 декабря 1927 г. епископ Гдовский Димитрий (Любимов) и епископ Нарвский Сергий (Дружинин) подписали акт отхода от митрополита Сергия. Представители духовенства города Зиновьевска (бывший Екатеринослав, ныне Днепропетровск), не принявшие декларацию, попросили о.Григория обратиться к епископу Димитрию с просьбой принять их в каноническое общение, что, по-видимому, и было совершено.
Движение протеста против компромисса Церкви с безбожной властью нашло выражение в движении «иосифлянства», названного по имени митрополита Иосифа (Петровых), порвавшего молитвенно-каноническое общение с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя в феврале 1928 г., лидерами движения в центре были епископ Димитрий (Любимов), епископ Сергий (Дружинин), М.А.Новоселов, А.Ф.Лосев, протоиерей Федор Андреев и др.
Второй раз протоиерей Григорий ездил в Ленинград по своей инициативе. Он вспоминал:
Летом 1929 г. я узнал о постановлении м[итрополита] Сергия, в котором говорилось, что отошедшие от него епископы и клирики запрещены, а миряне отлучены от церковного общения, что таинств, совершаемых нами, признавать не следует, что, напр[имер], крещеных нами следует принимать через таинство миропомазания, что умерших в расхождении с м[итрополитом] Сергием ни в каком случае отпевать не следует и т.д. Словом, самим м[итрополитом] Сергием узаконялся раскол, проводилась непроходимая грань между ним и отвергавшими его декларацию и тем самым отрезывался всякий путь к мирному разрешению того церковного раздора, который произведен м[итрополитом] Сергием и его т.н. «новым курсом»[10].
Однако встречи с епископом Димитрием, протоиереем Феодором Андреевым и его женой Натальей Николаевной Андреевой, с епископом Сергием (Дружининым) и другими «иосифлянами» и даже присоединение к ним не дали протоиерею Григорию полной уверенности в их правоте, не рассеяли всех сомнений.
Поэтому, узнав, что епископ Дамаскин вернулся из ссылки и проживает в Стародубе, он решил написать ему письмо, чтобы получить разъяснения по всем волновавшим его вопросам, связанным с декларацией и последующими документами. Ведь, по его словам, к 1929 г. на Украине не было ни одного епископа, не принявшего декларацию.
Отец Григорий писал в своих показаниях на следствии:
В 1929 году имела место моя поездка к еп[ископу] Дамаскину. Все, что я слышал об этом епископе, рисовало его с хорошей стороны, как прав[ославного епископа], честного и достойного служителя Православной Церкви. Мне в [том] году представился случай передать еп[ископу] Дамаскину письмо через одну монахиню, Елену Кисель, которая приезжала ко мне поговеть, так как там, где она жила, по ее словам, священники были сплошь Сергиевские, а она к ним не принадлежала. Мне она сказала, что постарается повидаться с еп[ископом] Дамаскиным, и я воспользовался этим, чтобы послать письмо епископу, с которым до того не был знаком. В письме своем, насколько я его помню, я говорил, что, по моему мнению, тяжелое положение Церкви, смущения и недоумения происходят не столько даже от факта появления декларации, сколько от полного молчания епископата. Ходят по рукам многочисленные сочинения, в которых декларируется [так в тексте] на все лады, но голосом церковного сознания их признать нельзя. Авторитетного же пастырского слова епископов в епархиях не слышно. Паства не знает, как относиться к тем или иным жгучим вопросам церковной жизни, а так как решать их все равно надо, то вся тяжесть падает на плечи неподготовленных и не облеченных церковными полномочиями лиц. Получается картина кажущегося самочинства, при полном отсутствии желания самочинничать. В этом я видел основную тяжесть положения и затем просил еп[ископа] Дамаскина сообщить мне, как он смотрит на то, что происходит в Церкви. Еп[ископ] Дамаскин отвечал мне на это письмо, но этого ответа я не получил. Между тем я очень желал знать мнение его о м[итрополите] Сергии и о должном к нему отношении, т.к., несмотря на мое подчинение епископу Гдовскому, меня часто посещал вопрос: правильно ли я иду? Не ошибаюсь ли я? С одной стороны, сергианцы ожесточенно обвиняли епископов, отошедших от м[итрополита] Сергия, в личных мотивах, с другой — факт наличия целого ряда уважаемых епископов, не солидарных с митрополитом Иосифом, рождало неуверенность в правильности пути, на который стал м[итрополи]т Иосиф. Да и самое его заявление об его отходе от митрополита Сергия носило характер неуверенности. Все эти сомнения и хотелось разрешить через епископа Дамаскина, т.к. я доверял его искренности, а самый факт несогласия [между] м[итрополитом] Иосифом и еп[ископом] Дамаскиным делал беседу с ним для меня еще более значительной, т.к. я этим мог проверить мои мысли по этому вопросу[11].
Действительно, отношение епископа Дамаскина к митрополиту Иосифу и епископу Димитрию было сложным. Святитель не мог признать правильным утверждение епископа Димитрия о безблагодатности духовенства, поминающего митрополита Сергия, тем более что и он до апреля 1929 г. продолжал его поминовение.
Протоиерей Григорий писал, что епископ Дамаскин «думал, что и м[итрополит] Иосиф, и еп[ископ] Димитрий считают только себя сущими в Церкви, всех же остальных, и его в том числе, т.е. даже несогласных с м[итрополитом] Сергием, безблагодатными. Поэтому он и держался недоверчиво и настороженно по отношению к еп[ископу] Димитрию. Отношение же его к декларации м[итрополита] Сергия и прочей его церковно-административной деятельности было отрицательным»[12]. Протоиерей Григорий пришел к выводу, что у него и епископа Дамаскина во взглядах «незначительная разница, глубоких же и принципиальных расхождений нет»[13].
Вместе с тем епископ Димитрий (Любимов) говорил:
Священник Селецкий, участник нашей организации, приезжал ко мне из Харькова два раза. Один раз привез мне письмо от епископа Дамаскина. Дамаскин выражал мне сочувствие, как мой единомышленник[14].
К владыке приезжают люди из разных городов и сел с целью узнать, какова его церковная позиция, или получить указания, как действовать в сложных ситуациях. Епископ Дамаскин не примкнул тогда ни к одной из оппозиционных группировок. 21 мая 1929 г. он писал:
Получил приглашение от митрополита Серафима Ленинградского (Чичагова) быть его помощником и разумеется, отказался, как и раньше от сергиевских предложений. Есть и другое предложение — от ссыльных отцов: приехать к ним в ссылку добровольно. Чувствую, что это было бы наиболее для меня безопасное местопребывание, но не хочется ни о чем просить «гг.» («господ»)[15].
Из Херсона к святителю приезжала жена протоиерея Иоанна Скадовского — Екатерина Владимировна. Это была замечательная женщина, бесстрашная исповедница православной веры, верная помощница своего мужа и мучеников-архипастырей. Таких святых христианских жен дала немало эпоха гонений. Отец Иоанн происходил из рода богатых херсонских помещиков, основателей города Скадовска. Когда в 1923 г. епископ Одесский и Херсонский Прокопий (Титов) был выслан из Херсона, а в 1925 г. арестован вместе с епископом Амвросием (Полянским) и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения, о.Иоанн собрал вокруг себя общину духовных единомышленников архиепископа Прокопия, противников обновленческого раскола.
Отец Иоанн и его жена доставляли владыке Прокопию в места заключения передачи, письма, церковную литературу. За самоотверженную помощь ссыльным архиереям, к которым ездила Е.В.Скадовская, доставляя им антиминсы, облачения, церковную утварь, продукты и церковную литературу, она неоднократно арестовывалась. Она, так же как о.Григорий, желала получить ответы на вопрос — как вести себя в изменившихся церковных условиях, и с этой целью посетила владыку.
Протоиерей Григорий Селецкий, протоиерей Григорий Синицкий и его семья, протоиерей Иоанн Скадовский и Екатерина Владимировна Скадовская, епископ Дамаскин, архиепископ Прокопий были связаны тесными узами взаимопонимания, духовной дружбы и любви. Можно отметить, что архиепископ Прокопий[16], архиепископы Пахомий (Кедров) и Аверкий (Кедров), епископ Иоасаф (Удалов) и многие другие в рассматриваемый период еще не отделились от митрополита Сергия, хотя и выражали отрицательное отношение к его «новому курсу». В опубликованном иереем А.Мазыриным «Послании» братьев-архиепископов Пахомия и Аверкия (Кедровых), написанном в 1929 г., было сказано, что «легализация» в той форме, в какой она была осуществлена в 1927 г., «противоречит советским законам (беззаконна, нелегальна), противна природе вещей, природе Церкви и советского государства, противна разуму, ибо стремится соединить несовместимое. Такая реформа не может пройти в жизнь практически, она видимо проваливается. В церковном отношении она преступна, ибо продает свободу внутренней жизни Церкви и кощунственно унижает ее святость и достоинство»[17]. Однако архиепископы Пахомий и Аверкий, отвергая «новую церковную политику», все же верили, что «в этом своем предприятии митрополит Сергий не ставил себе злостных целей в отношении св.Церкви. Конечно, он надеялся достигнуть мира церковной жизни, освобождения заключенных церковных деятелей и спокойного существования не заключенных»[18]. Не находя в деятельности митрополита Сергия догматических и канонических ошибок, а только порицая неправильное направление церковной политики, архиепископы Пахомий и Аверкий не считали возможным разорвать с митрополитом Сергием каноническое общение прежде соборного суда. «Те архипастыри, — писали они, — которые мужественно выступили с обличением ошибок митрополита Сергия, если сначала обличали “наедине”, не публично (по требованию св.Евангелия[19]), сделали хорошо; когда они единолично стали откалываться, поступили неправильно, дерзновенно взяв на себя одних решение общецерковного вопроса»[20].
Весной 1929 г. архиепископ Прокопий и епископ Амвросий (Полянский) написали митрополиту Сергию обращение, с которым был знаком и епископ Дамаскин. Текст письма нам неизвестен. Святитель Дамаскин писал, что, получив письмо, убедился в своем единомыслии со ссыльными архиереями. Содержание документа можно частично восстановить по письму епископа Иоасафа (Удалова) к епископу Дамаскину от 18 августа 1929 г. Упомянув о том, что это произведение принадлежит перу человека, перед умом и рассудительностью которого преклоняется, епископ Иоасаф, в свое время составивший «обращение к правительству», пишет о том, что кажется ему не совсем правильным:
Конечно, с рассуждениями этого «Обращения» я вполне согласен, но по поводу определения сущности совершенного М[итрополитом] С[ергием] переворота, как только неудачного административного акта, повлекшего за собой неприемлемые для Церкви последствия, — я бы позволил себе сделать некоторые замечания[21].
Рассматриваемая оценка деятельности митрополита Сергия, по мнению епископа Иоасафа, «не вяжется с предыдущим глубоким анализом событий», обаянием личности митрополита Сергия. Он пишет:
Я склонен видеть в этом перевороте совершенную митрополитом Сергием подтасовку руководящих принципов жизни Ц[еркв]и, вытекающих из ея сверхземного происхождения и назначения; тех принципов, которые были так глубоко восприняты общецерковным сознанием... в последние годы и которые так возвысили престиж Русской Ц[ерк]ви вплоть до последних печальных дней ея жизни. М[итрополит] С[ергий] идеологически оправдал, освятил оппортунизм, как руководящую систему церковной жизнедеятельности (ср. Исайя 32, 1 и 3), и тем официально... (одно слово не поддается прочтению. — O.K.) ввел в управление Ц[ерковь]ю чисто земные, мирские принципы, сделав ее в этом отношении худшим ведомством, чем она была в дореволюционное время, ибо идеологически [оди]наково то целое, частью коего она стала. М[итрополит] С[ергий] одним росчерком пера свел на «нет» все жертвы, признав их виновными (сама Ц[ерковь] осудила), а эти жертвы своею кровью как убелили, как очистили от приставшей вековой [грязи?] одежды Христовой Невесты! Он отнял у Ц[ерк]ви обаяние ея неподкупным героизмом, [снял] с нея венец и надел защитный шлем <...>. Разве можно чем-либо подменять Крест Христов, как знамя Ц[ерк]ви, ея силу и победу над вековечным мировым злом, которое [столь] могуче, открыто у нас именно сейчас, в эти дни![22]
Епископ Дамаскин был хорошо знаком со многими киевскими священниками и епископами еще со времен его обучения в Киевской духовной академии. Помимо уже упоминавшихся профессоров академии В.И.Экземплярского и протоиерея А.Глаголева он знал и ректора академии епископа Василия (Богдашевского), епископа Николая (Парфенова), бывших насельников Михайловского монастыря и Киево-Печерской лавры. По служению в Крыму он был близко знаком со схиархиепископом Антонием (Абашидзе). «У меня в Киеве много друзей было»[1], — писал он из ссылки.
Подавляющее большинство украинского духовенства июльскую декларацию приняли без выраженного протеста. Епископ Леонтий (Филиппович) писал:
На Украине и в Киеве хотя весь епископат, духовенство и миряне были против декларации, так же, как и в России, но не отошли. Митрополит Михаил, Экзарх Украины, Епископы Василий, Димитрий, Макарий[2], Георгий, Сергий, Николай, схиархиепископ Антоний, все лаврское братство монахов в 400 чел[овек], женские монастыри, за исключением игумений Софии и чел[овек] 15 монахинь, священников Анатолия Жураковского, Димитрия Иванова, Виктора, Бориса и Леонида из Покровской церкви... В Харькове один Еп[ископ] Павел отошел и несколько священников, а в остальных епархиях все остались за исключением неск[ольких] священников[3].
В письме к архиепископу Николаю (Добронравову) святитель Дамаскин упоминает о «большом письме Киевских архипастырей и святых отцов», которое, как он пишет, «в своем многословии» его не удовлетворило. Называется это письмо «Почему мы не отделяемся?»[4]. Документ имеет подзаголовок: «Ответ вопрошающим со стороны тех, кто не приемлет декларации и административных деяний митрополита Сергия и в то же время не прекращает с ним молитвенно-канонического общения». Этот документ написан, по-видимому, в 1928 или в начале 1929 г. и хранится среди «вещественных доказательств» в следственном деле святителя Дамаскина.
Неизвестно, кто его авторы. Может быть, в их числе архиепископ Константин (Дьяков), будущий митрополит, Экзарх Украины, может быть, схиархиепископ Антоний (Абашидзе), может быть, архиепископ Каневский Василий (Богдашевский). Близкую точку зрения к авторам документа выразил архимандрит Гермоген (Голубев), который также мог подписаться под документом. В своих собственноручных показаниях, хранящихся в следственном деле, он писал:
Лично я до последнего времени не мог искренно принять декларацию м[итрополита] Сергия. Принял ее лишь внешне, ради сохранения церковного единства. Моими единомышленниками в этом вопросе были прот. М.Едлинский и прот. А.Глаголев. Мы поддерживали друг с другом связь и устанавливали общий взгляд на декларации м.м. Сергия и Михаила и на раскол священника Жураковского. Не принимая искренне декларации, особенно из-за смущающих верующих выражений, мы убеждали не производить из-за этого раскола и решительно выступали против раскола Жураковского, так как не видели церковно-канонических оснований для него, усматривая в декларации политический акт[5].
Документ «Почему мы не отделяемся?» и является каноническим разбором возникшей проблемы. Документ построен в виде параграфов, озаглавленных вопросами.
§ 1 содержал вопрос: «Как вы смотрите на церковную деятельность м[итрополита] Сергия?» Ответ гласил: «Смотрим как на тяжелое испытание, ниспосланное Богом на Святую Православную Русскую Церковь за наши грехи».
Находя, что деятельность митрополита Сергия антиканонична, и указывая, какие именно каноны нарушены (34-е апостольское правило, 9-е правило Антиохийского Собора, 8-е правило III Вселенского Собора, 16-е правило Двухкратного Собора, 37-е правило VI Вселенского Собора, Постановления Поместного Собора 1917-1918 гг. и др.), и приводя текст и толкования этих правил, авторы утверждали, что митрополит Сергий виновен в превышении власти, насильственном переводе и увольнении епископов на покой без прошения, в покушении на свободу и независимость Церкви. Несмотря на все это, авторы записки формулируют причины, по которым не считают возможным отделение.
Опираясь на правила 14 и 15 Двукратного Собора и толкования их епископом Никодимом Милашем, авторы утверждают, что отделиться от епископа дозволяется лишь в том случае, если он начнет всенародно проповедовать ересь, уже осужденную святыми соборами или отцами. Наличия же ереси, которая связана «с отрицанием или искажением церковного догмата», киевские отцы не нашли в деяниях митрополита Сергия. Нарушение канонов позволяет протестовать, обличать, но не выходить «из ограды Церкви».
«Киевские отцы» считали, что «новый курс» церковной политики — вопрос настолько важный, что «вполне и авторитетно м[ожет] б[ыть] разрешен только законным поместным собором». Те же, кто без достаточных оснований отделяется, лишь укрепляют систему «канонического произвола».
Касаясь определений ереси, авторы не обходят определение преподобного Феодора Студита, которое, по мнению некоторых, приложимо к деяниям Заместителя Местоблюстителя. Осуждение преподобным Феодором Патриарха Константина VI за незаконный брак киевские богословы расценили как отождествление дисциплинарного вопроса с догматическим и на этом основании отвели ссылку обличителей митрополита Сергия на преподобного Феодора Студита. «Ничто не может производить столько разделений в Церкви, как любоначалие, ничто так не оскорбляет Бога, как разделения в Церкви...» — приводят они слова св.Иоанна Златоуста. Но на тексте этого фрагмента епископ Дамаскин пишет: «Как раз и говорится против м[итрополита] Сергия и иже с ним»[6].
Другая часть киевского духовенства выступила с резким протестом против июльской декларации. Священники Анатолий Жураковский, Леонид Рохлиц, Андрей Бойчук, Борис Квасницкий, архимандрит Спиридон (Кисляков) выступили с коллективным письменным обращением к митрополиту Михаилу, заявив, что порывают с ним общение.
В Киеве существовали четыре общины, отделившиеся от митрополита Сергия. Они объединялись вокруг ирпеньской Троицкой церкви, Преображенской церкви на Павловской улице, Покровской на Подоле и Ильинской. В Ирпене служил священник Дмитрий Иванов после закрытия Киевского Покровского монастыря, духовником которого он был.
В Преображенской церкви служили архимандрит Спиридон (Кисляков), священники Анатолий Жураковский, Евгений Лукьянов, Андрей Бойчук. Архимандрит Спиридон был близок кругу В.И.Экземплярского. Как и епископ Дамаскин, он в свое время служил миссионером в Читинской епархии, во время Первой мировой войны находился в действующей армии. Это был один из тех представителей духовенства, деятельность которых не укладывалась в привычные рамки. Его жизнь полна чудес, подвигов и протестов. Подвизаясь в служении заключенным, на фронте, в госпиталях, он часто не ладил с начальством, постоянно подвергаясь прещениям. Попав в Киев после увольнения из армии, создал церковное братство Иисуса Сладчайшего, где развернул благотворительную деятельность среди отверженных города Киева. Ему помогали члены Религиозно-философского общества[7], председателем которого был В.В.Зеньковский. Его лекции, будучи студентом университета, слушал Анатолий Жураковский, посещавший собрания Религизно-философского общества. Участвовал в нем и В.И.Экземплярский, который опубликовал воспоминания архимандрита Спиридона в своем журнале «Христианская мысль»[8]. Эти деятели были представителями религиозной группы, которую они называли «либеральной» и которая стремилась к наполнению форм церковной жизни первохристианским огнем и пафосом, несколько в пику официальной церковности.
Настоятелем Покровской церкви являлся о.Леонид Рохлиц. В храме также служили священники Анатолий Бобров и Борис Квасницкий. В Покровский храм перешла и часть монахов Киево-Печерской лавры[9].
В 1928 г. начинаются контакты киевского «непоминающего» духовенства с ленинградскими «иосифлянами». В июле 1928 г. в Ленинград поехал протоиерей Димитрий Иванов, «в целях уяснения церковного вопроса по поводу отхода от митр[ополита] Сергия (Страгородского) группы Ленинградского духовенства и мирян...»[10] В Ленинграде он встретился с протоиереем Федором Андреевым и епископом Димитрием (Любимовым), от которых он получил сведения об организации и присоединился к «иосифлянам».
В сентябре 1928 г. под видом поездки в дачное место Ирпень ездил в Ленинград для установления связи с «иосифлянами» священник Анатолий Жураковский[11]. Надо отметить, что между киевскими «непоминающими» были разногласия, и рассматривать их как некую единую общину нельзя.
Присоединение к «иосифлянам» ряда оппозиционных киевских священников произошло не сразу. Для столь непростого шага требовалось время, размышления, консультации. Киевских оппозиционеров неоднократно посещал протоиерей Григорий Селецкий, поддерживая тесную связь со священником Анатолием Жураковским[12]. В Киеве прошло несколько собраний священников, отошедших от митрополита Сергия. На собрании у священника Бориса Квасницкого в августе 1929 г., на котором присутствовали кроме хозяина дома священники Андрей Бойчук, Анатолий Жураковский, протоиерей Димитрий Иванов, было решено установить связь с епископом Дамаскином. К нему отправился протоиерей Димитрий Иванов. По его словам, поездка для организации «не дала никаких результатов, и сам епископ Дамаскин занимал тогда неопределенное положение, не примыкая вплотную ни к той, ни к другой стороне», «ища законных оснований для полного разрыва» с митрополитом Сергием[13].
Архипастырская ответственность не позволяла святителю Дамаскину окончательно порвать с митрополитом Сергием без веских и надежных оснований для такого действия. Его авторитет был настолько высок, что по его слову отделились бы многие чада Православной Церкви, которые пребывали в сомнениях. Не получив от епископа Дамаскина определенного ответа, некоторые пастыри обратились тогда к епископу Гдовскому Димитрию (Любимову). Протоиерей Димитрий Иванов писал в своих показаниях:
По своей подготовительной проделанной работе еп[ископ] Дамаскин настолько приблизился к нашей организации, что его даже считали вступившим в ее состав[14].
..............................

Письма к митрополиту Сергию и переписка с другими архиереями

Решение об отделении давалось с большими нравственными и духовными страданиями. Владыка фактически не имел советников, которым мог бы довериться. «...Как я мучаюсь иногда тем, что не имею здесь никого, с кем бы мог поделиться своими мыслями, посоветоваться в важных случаях», — писал он архиепископу Николаю (Добронравову). Митрополит Кирилл находился в станке Хантайка Туруханского края, и сообщение с ним было весьма затруднено. Другие архипастыри тоже были разбросаны по далеким местам ссылок. Иные не имели для епископа Дамаскина должного авторитета.
Епископ осознавал, что, кроме него, в тот момент некому было взять на себя ответственность за руководство доверяющими ему людьми, ответить на их вопросы. И он решается вновь обратиться к митрополиту Сергию для окончательного разъяснения церковной позиции.
12 апреля 1929 г. епископ Дамаскин пишет своей духовной дочери Елене Лопушанской письмо, где отражены его сомнения и муки. Говоря о предполагаемом послании к митрополиту Сергию, владыка писал:
Вы понимаете, как я смущаюсь, не имея здесь никого, с кем бы мог поделиться своими сомнениями, получить добрый совет, доброжелательную критику такого шага, какой я предпринимаю сим письмом. Прошу Вас побывать с этим письмом у достойнейшего проф[ессора] Экземплярского, передать ему мой привет, глубокое уважение и Божие благословение, прочтите ему это письмо и передайте мою покорнейшую просьбу: совершенно откровенно и без излишних церемоний высказаться по поводу его: во 1-х, следует ли предпринимать подобный шаг; 2-х, — приемлема ли такая форма его; 3-х, — правильно ли, с его точки зрения, оцениваю я создавшееся ц[ерковное] положение; 4-х, — считает ли он разумным изв[естное] обязательство, принимаемое мною на себя: в результате изложенного в письме; 5-х, — желательно ли затем ознакомление с этим письмом ссыльных собратий, или же лучше до выяснения результатов его в М[оскве] подержать его под спудом; 6-х, — не отправить ли письмо прямым назначением в печку, предоставивши все своему течению и воле Божией.
Если профессор] не одобрит 6-й п[ункт], то не найдет ли он возможным доверительно сообщить его кому-либо из церк[овных] друзей его и пройтись по письму стилюс'ом и даже красным карандашом?[1]
Письмо от профессора Экземплярского владыка получил, но не нашел в нем одобрения своим планам. Василий Ильич считал, что все обращения к митрополиту Сергию совершенно бесцельны, «ибо митр[ополит] Сергий так далеко зашел уже, что ему и возврата нет и что продолжение связи с ним лишь углубляет болото»[2]. Несмотря на то почтение, которое имел епископ к бывшему профессору Киевской духовной академии, ответ последнего не охладил намерения святителя.
Письмо к митрополиту Сергию епископ Дамаскин пишет в пасхальные дни 1929 г. (письмо датировано 2 апреля 1929 г., вероятно, по старому стилю)[3]. В нем он постарался предельно ясно выразить свою позицию и позицию других иерархов, не принявших курса митрополита Сергия. Владыка бросает Заместителю Патриаршего Местоблюстителя резкие упреки, призывая его открыто заявить об ошибочности предпринятого шага. Основной упрек — в самочинности получает в письме новые обоснования.
Положение большинства ссыльных иерархов таково, что лишает их возможности быть своевременно в курсе церковных событий, а также получать точную информацию о положении. Многие даже до сих пор не имеют полного представления о создавшемся в Церкви положении. Вы же, воссев на первосвятительской кафедре, ничего не предприняли со своей стороны, чтобы посвятить хотя бы виднейших из них в свои планы или хотя бы своевременно поставлять их в известность о предпринятых уже Вами решениях. Приходилось довольствоваться небеспристрастными газетными сведениями да сообщениями частных лиц, коим иногда мы опасались даже давать полную веру. Все же принятый Вами новый курс постепенно уяснялся нами из доступных источников, и больно ранилось наше сердце, особенно когда возмутившая наши души измена Ваша определившемуся уже курсу церк[овной] жизни еще сопровождалась неправедными обвинениями нас — ссыльных и несогласных с Вами иерархов — обвинениями, на кои в свое время также не скупились обновленцы[4].
Святитель считает, что июльская декларация породила большой соблазн в среде верующих. Давняя, выстраданная мысль владыки — о том, что основная масса церковного народа духовно не воспитана, члены Церкви в основном не осознают свое христианское призвание.
Смею думать, что не будь в Ц[ерк]ви нашей печального наследия синодального периода церк[овной] жизни — почти поголовной церковной невоспитанности масс, не было бы места в жизни нашей многим несчастным явлениям пройденной четверти XX в.[5].
Нынешнее время, считает он, время последнего, страшного отбора. «Именно эта невоспитанность толкнула одних безрассудно в обновленческое болото, других в самосвятскую клоаку, третьих в объятия безбожников. Эта же церковная невоспитанность удерживает и поныне многих в состоянии полной инертности и по отношению к самому глубокому и тонкому соблазну, который лукаво и с большим предведением проводится врагами Ц[ерк]ви чрез посредство Вашей декларации»[6], — пишет он. Он укоряет митрополита Сергия в подрыве авторитета Церкви и иерархии, в ухудшении положения Церкви.
Почти в это же время, 15 мая 1929 г., митрополит Казанский Кирилл (Смирнов) посылает из ссылки свое первое письмо к митрополиту Сергию. Основные претензии митрополита Кирилла — это превышение тех полномочий, какие предоставлены митрополиту Сергию званием Заместителя Местоблюстителя Патриаршего Престола, главным образом выразившееся в коренном изменении системы управления церковного, а именно, учреждении Синода. «Пока митр[ополит] Сергий не уничтожит учрежденного им Синода, ни одно из его административно-церковных распоряжений, издаваемых с участием так наз[ываемого] Временного Патр[иаршего] Синода, я не могу признать для себя обязательным к исполнению, — писал святитель Кирилл. Действия митрополита Сергия он считает личным грехом митрополита Сергия и выносит свое решение:
Ни от чего святого и подлинно церковного я не отделяюсь; страшусь только приступать и прилепляться к тому, что признаю греховным по своему происхождению, и потому воздерживаюсь от братского общения с митр[ополитом] Сергием и единомышленными ему архипастырями, так как нет у меня другого способа обличать согрешающего брата[7].
В одном из писем эмигранту А.П.Вельмину, проживавшему в Польше, написанном Г.А.Косткевичем о событиях церковной жизни в России, говорилось:
История с м[итрополитом] Кириллом такова: м[итрополит] Кир[илл] еще давно стал протестовать против деятельности м[итрополита] Серг[ия] и писать ему об этом. В результате переписки м[итрополит] Серг[ий] и Синод запретили м[итрополита] Кирилла. Вам, наверное, известно, что м[итрополит] Кирилл, старейший русский иерарх, — первый преемник Патриарха и потому, безусловно, кандидате Патриархи, — выставленный почти 100 Епископами в 1926 г. В 1922 г. он в ссылках и тюрьмах.
В настоящее время — после того, как он заявил открыто, что отходит от М[итрополита] Сергия, — он вновь арестован и сидит в Красноярской тюрьме. Арест произошел на 3-й день после получения М[итрополитом] Сергием его последнего письма о прекращении общения. М[итрополит] Кирилл старик, больной — 8 лет ссылок и тюрем сделали свое дело — в особенности если учесть условия этих ссылок и тюрем — тундры за полярным кругом, Вятская тюрьма (самая тесная)[8].
19 июня 1929 г. митрополит Кирилл пишет епископу Дамаскину послание в ответ на его письмо от 1 марта 1929 г. В нем говорится:
Мартовское письмо Ваше меня утешило не содержанием своим скорбным, а обнаружившимся здесь единодушием и единомыслием нашим в суждении о происходящем церковном соблазне[9].
Осенью 1929 г. владыка Дамаскин вместо ответа на свое письмо митрополиту Сергию через архиепископа Пахомия (Кедрова) получает копию ответа митрополита Сергия митрополиту Кириллу. По-видимому, митрополит Сергий считал, что на вопрошания епископа Дамаскина могут быть использованы те же ответы, что и на аргументы митрополита Кирилла. Митрополит Сергий, призывая митрополита Кирилла изменить свое решение о воздержании от евхаристического общения, угрожает последнему:
Отсутствие от Вас ответа на этот мой братский призыв до 18 ноября (1 декабря) с.г. будет означать Ваше нежелание внять ему и, следовательно, будет обязывать меня перейти к соответствующим действиям по вверенной мне власти[10].
Получив копию письма митрополита Сергия к митрополиту Кириллу, владыка Дамаскин испытывает потрясение от реально приблизившейся возможности церковного раскола. Он пишет на полях копии письма митрополита Сергия:
Если м[итрополит] К[ирилл] находится в Туруханском крае, а также где-либо близко к железной дороге, то настоящее письмо может быть получено не ранее 1 января 30 г., ответ же на него от м[итрополит]а К[ирилл]а может последовать не ранее конца февраля. Таким образом, механическое отношение к указанному положению на основании указанной здесь даты (1 дек[абря]) может преждевременно вызвать катастрофу[11].
Катастрофой назвал епископ Дамаскин возможный раскол в Церкви, который могли спровоцировать меры прещения, которыми грозил Заместитель Патриаршего Местоблюстителя.
14 октября 1929 г. святитель вновь пишет письмо митрополиту Сергию. В нем говорится: «...общеизвестен факт несогласия Патриаршего Местоблюстителя с принятым Вами курсом ц[ерковной] политики». Вслед за митрополитом Кириллом епископ Дамаскин говорит о разрыве евхаристического общения, которое «естественно влечет временное воздержание от общего участия во Св[ятой] Трапезе»[12]. Так же как митрополит Кирилл, владыка Дамаскин не подвергает сомнению благодатность священнодействий, совершенных Сергиевским духовенством. И вместе с тем он заявляет:
Забота о единстве церковном не менее близка мне, чем Вам, и что я, будучи противником «Вашего курса» и ожидая авторитетнейшего разъяснения недоуменных вопросов от Патриаршего Местоблюстителя, доселе продолжаю оставаться сдерживающим началом в сем отношении, как я заявлял Вам и в своем пасх[альном] письме[13].
Формирование позиции епископа Дамаскина и близких к нему иерархов можно проследить по переписке владыки Дамаскина с архиепископом Николаем (Добронравовым), представленной двумя письмами, сохранившимися в следственном деле епископа Дамаскина (Архив УФСБ по Брянской обл. Д.П-8979). Совместное житье, молитвенное общение в туруханском поселке сблизили архиереев. Архиепископ Николай был очень образованным, строгим и несгибаемым архипастырем. Известный московский священник Сергий Сидоров называл архиепископа Николая «самым значительным иерархом наших дней»[14]. После освобождения из туруханской ссылки заехав в Москву, епископ Дамаскин навестил архиепископа Николая, недавно также вернувшегося из ссылки. После этой встречи архипастыри обменивались письмами.
7 мая 1929 г. епископ Дамаскин пишет архиепископу Николаю, который жил в г.Великий Устюг, сообщая о посылке первого письма митрополиту Сергию. Одно из последующих писем епископа Дамаскина посвящено анализу позиции митрополита Кирилла. Владыка Дамаскин, в целом поддерживая митрополита Кирилла, видит необходимость внесения в его позицию некоторых поправок.
Прежде всего это, по мнению епископа Дамаскина, недостаточная обоснованность решения о временном прекращении братского общения. Он находит дополнительные канонические обоснования для такого решения, приводит новые ссылки на Священное Писание и святых отцов, на что ученый архиепископ Николай возражает при помощи новых ссылок. Анализ этого спора не входит в задачи исследования, тем более что за 80 лет накопилась огромная литература, трактующая события церковной жизни тех лет и в ту и в другую сторону и тем не менее не проясняющая вопрос до конца, поскольку при той сложности и уникальности церковной ситуации привлекаемые канонические обоснования позиции того или иного участника дискуссии почти всегда можно было оспорить.
У епископа Дамаскина оставались сомнения, не наделен ли митрополит Сергий некоторыми особыми полномочиями от митрополита Петра, которые еще не обнародованы. На копии письма митрополита Сергия митрополиту Кириллу есть помета на полях рукой святителя Дамаскина, которая дает ключ к причине его сомнений. Она поставлена против подчеркнутых им слов письма по поводу наименования «заместитель»:
Можно спорить, насколько удачно выбрано для моей должности такое наименование, но за разъяснением смысла этого наименования и какой размер полномочий в данном случае оно должно обозначать, всего прямее и вернее обратиться ко мне, как носителю этого наименования, или же к тексту распоряжения Местоблюстителя, а не затруднять себя довольно бесцельными исследованиями, что вообще может означать слово «заместитель»[15].
Помета гласила:
В самой Москве [циркулирует [опре?]деленное утверждение, что м[итрополитом] Петром даны м[итрополиту] Сергию полномочия власти с определенными ограничениями; утверждают, что [есть?] протоиереи <...> сами [будто] бы читавшие текст передаточного акта м[итрополита] Петра; почему м[итрополит] Сергий в целях разъяснения правды до сих пор не опубликовал этого письма...[16]
В письме епископа Иоасафа (Удалова) к епископу Дамаскину от 18 августа 1929 г. одно из приложений, которыми было снабжено это письмо, называлось «Вопросы м[итрополиту] Сергию». Подписано оно было «группой верующих» и датировано: «1/14 июня 1929 г. Москва»[17]. Один из пунктов гласил:
Крайне необходимо опубликовать точные права и полномочия м[итрополита] Сергия в том виде, как они даны ему м[итрополитом] Крутицким[18].
Другой пункт записки был таков:
Осведомлен ли м[итрополит] Петр Крутицкий о важнейших в церковной жизни вопросах современности (Сергиевский синод, декларация; перемещение епископов; увольнение их на покой; заигрывание с обновленчеством и т.п.) и каково его мнение о них.
Возможность существования некоего акта, по которому митрополитом Петром митрополиту Сергию переданы некоторые полномочия, не отрицал и архиепископ Николай, который писал владыке Дамаскину:
Но я не хочу сказать, что Вам не следовало бы запрашивать м[итрополита] С[ергия]; чем больше он будет получать таких запросов, тем скорее вынужден будет объявить акт, по которому [он] заменил м[итрополита] П[етра][19].
Однако, как указывает архиепископ Николай в том же письме, и Местоблюститель не имел прав на существенные изменения церковного устроения:
М[итрополит] С[ергий] делает то, что делать не имеет права не только временный заместитель, но и местоблюститель и даже патриарх. Это центр тяжести всего обвинения. М[итрополит] Петр не только не передал м[итрополиту] С[ерг]ию прав, какие последний себе присваивает, но и не мог их передать, так как сам их не имел[20].
Далее епископ Дамаскин касается главного пункта возражений митрополита Кирилла — создания митрополитом Сергием Временного Патриаршего Синода как действия, превышающего его полномочия и разрушающего церковное устроение. Епископ считает это лишь тактическим ходом. «Ну разве мыслимо теперь открыто[заяв]лять о декларации?!»[21] — пишет он. Такой ход мыслей святитель Николай называет наивным. Он продолжает:
Я ставил (ставлю и теперь) в тяжкий упрек м[итрополиту] К[ирил]лу, что все возникшее в нашей церкви зло он сводит к учреждению Синода и не говорит о самом главном, что всех волнует и отталкивает от м[итрополита] С[ергия], из-за чего и возник отделенческий[22] раскол, т.е. о декларации и принятом м[итрополитом] С[ерги]ем курсе правления Церковью[23].
«М[итрополит] К[ирилл] не из таких людей, чтобы вместо открытого, честного заявления прибегать к “мудрым тактическим ходам”»[24], — пишет архиепископ Николай, ссылаясь на примеры исповеднической деятельности митрополита Кирилла («Показывать кукиш в кармане не в характере м[итрополита] К[ирилл]а»)[25].
Владыка Николай резонно спрашивает:
С другой стороны, неужели все зло в нашей Церкви пошло от учреждения Синода? Прислушайтесь к тому, что говорят верующие? Вы ничего не услышите об учреждении Синода; жалуются не на учреждение [здесь и далее подчеркнуто архиепископом Николаем] и на состав Синода, говорят с негодованием о декларации, возмущаются служением Вельзевулу. Вы сами понимаете, что во всем этом не Синод виноват, а рабское холопствование перед Вельзевулом. Оно существует теперь — при Синоде; но легко могло бы существовать и без Синода[26].
Восстановление синодальной системы в ее худшем, безбожном, варианте было действительно поводом к серьезнейшему беспокойству митрополита Кирилла, центральным пунктом его полемики. Это нововведение, грозившее новыми формами слияния Церкви с государством, было не так безопасно, как считал архиепископ Николай. Ведь в этом коренились все семена будущих уступок, компромиссов и явных отступлений от христианских законов под воздействием велений государственной власти, т.е. утраты Церковью своей свободы.
Архиепископ Николай в предыдущих письмах сообщал о крайних выражениях протеста противников митрополита Сергия в Великом Устюге, по его словам, — «безобразиях», имея в виду переосвящение храмов, где служило Сергиевское духовенство, и пр. Соглашаясь с архиепископом, владыка Дамаскин совершителей этих действий назвал изуверами.
На основании указанных фактов святитель Николай приходит к заключению о непоследовательности позиции святителя Кирилла, который, с одной стороны, признает «благодатность совершаемых сергианами священнодействий и таинств», с другой — общается с великоустюжскими оппозиционерами. По-видимому, и митрополит Сергий получал письма из Великого Устюга, на основании которых он писал митрополиту Кириллу:
Каждый священник, по Вашему наставлению, может отказать «сергианскому» архиерею в повиновении, может перестать с ним служить, может обращаться за окормлением к иноепархиальному, «своему» архиерею (как вятские обращаются к епископу Димитрию Любимову в Ленинград); даже на запрещение «сергианского» архиерея может не обращать внимания (Ваш совет о.Шилову из В[еликого] Устюга)[27].
Владыка Николай в несколько раздраженном тоне отзывается о переписке митрополитов, которая размножается в копиях:
Крайне удручает меня кирилло-сергиевская переписка. Она чревата ужасными последствиями. Итак, к великой и неописуемой радости врагов церкви, распря между м[итрополитом] К[ириллом] и м[итрополитом] С[ергием] усиливает в ней раскол[28].
Архиепископ Николай заявляет, что больше писать на эту тему не намерен.
Позиция архиепископа была типичной для многих архипастырей, отошедших после июльской декларации от митрополита Сергия, но считавших неполезным для Церкви открытое выступление.
................................
 

Отправка гонцов к митрополиту Петру

О своем намерении послать гонца к Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру с целью узнать его позицию по поводу происходящих событий владыка Дамаскин сообщал многим людям: митрополиту Сергию, протоиерею Григорию Селецкому, об этом он советовался и с профессором Экземплярским, и с киевским духовенством, и с профессором-протоиереем Иаковом Галаховым. «Киевские святые отцы очень сочувствуют моим планам», — писал он архиепископу Николаю (Добронравову). Сам архиепископ выражал большие сомнения в целесообразности такого действия:
Помнится, зимою я Вам писал, что едва ли полезно послание кого-либо к М[итрополиту] [П]етру. Рассудите сами: Вы для М[итрополита] П[етра] человек неизвестный. М[итрополит] П[етр] — человек вообще очень осторожный, еще более осторожен в настоящее время, потому что находится, как Вам хорошо известно, под строгим надзором. Ведь он мог подумать, что приезд к нему неизвестного человека есть злостная провокация[1].
Несмотря на скептицизм собратьев, епископ Дамаскин все же предпринял дерзновенную попытку передать митрополиту Петру, находившемуся в ссылке, копии ряда церковных документов (в том числе переписку митрополита Кирилла с митрополитом Сергием) с целью узнать его отношение к происходящим событиям. Без ответа митрополита все протесты не имели твердой канонической почвы. С ответом митрополита Петра «определится положение, для всех станет ясной позиция тех и других»[2], — надеялся епископ (письмо архиепископу Николаю).
На этот шаг толкали его и распространявшиеся известия о том, что действия митрополита Сергия одобрены Патриаршим Местоблюстителем. Наиболее важное из них — это доклад епископа Спас-Клепиковского Василия (Беляева) от 11 ноября 1927 г. В нем отражено следующее:
29 октября настоящего года я возвратился из ссылки, которая до окончания ее, т.е. до 9-го января 1928 г., заменена минусом 6.
С 1 августа по 23 сентября я прожил в поселке Хэ, Обдорского района, Тобольского округа, вместе с митрополитом Петром Местоблюстителем, и, по его поручению, должен Вам сообщить нижеследующее: владыка получил возможность (из газ[еты] «Известия») прочитать декларацию нынешнего православного Синода и вынес от нее вполне удовлетворительное впечатление, добавив, что она является необходимым явлением настоящего момента, совершенно не касаясь ее некоторых абзацев. Владыка митрополит просил передать его сердечный привет митрополиту Сергию (Страгородскому) и всем знающим его[3].
На этот доклад сослался митрополит Сергий в беседе с ленинградской делегацией 12 декабря 1927 г.:
— Вам известно, что меня принял и одобрил сам митрополит Петр?
— Простите, владыко, это не совсем так; не сам митрополит Петр, а Вам известно это через епископа Василия.
— Да, а Вы почему это знаете?
— Мы знаем это со слов епископа Василия. Митрополит Петр сказал, что «понимает», а не принимает Вас. А сам митрополит Петр ничего Вам не писал.
— Так ведь с ним у нас сообщения нет! — сказал митрополит Сергий[4].
Неопределенность не устраивала святителя Дамаскина. Были ли переданы митрополитом Петром особые полномочия митрополиту Сергию? Как в действительности Местоблюститель относится к «новому курсу»? Что скажет он, получив новые документы о происходивших событиях и полемике вокруг них? Стремление решить эти вопросы направляло его деятельность в период пребывания в Стародубе. Епископ решается снарядить экспедицию в селение Хэ, где томился в ссылке митрополит Петр.
Этот решительный и смелый шаг, как выяснилось позднее, имел успех. Святитель совершил великое дело, значение которого до сих пор не оценено по достоинству. Сколько бы ни рассуждали архиереи, главным оставалось суждение о происходящем самого Местоблюстителя, тем более, как говорилось выше, появились сомнительные свидетельства, искажения высказываний митрополита Петра, сообщающие им противоположный смысл.
Епископ Дамаскин собирает средства на посылку гонца к митрополиту Петру. Кто же это был? Е.Н.Лопушанская говорит о неком диаконе К. Материалы следственного дела позволяют утверждать, что это был диакон Кирилл Цокот, арестованный и проходивший по одному делу с епископом Дамаскином в 1929-1930 гг. Он приезжал в Стародуб из Конотопа по просьбе владыки трижды — в марте, мае и августе 1929 г. После первого приезда он начал по просьбе святителя объезжать города с целью сбора средств на поездку. Е.Н.Лопушанская приводит фрагмент письма епископа Дамаскина:
Пишу, чтобы предупредить вас о том, что вас посетит диакон К. — ему я поручил нечто доверительное сообщить вам[5].
Весной, перед Пасхой 1929 г., епископ Дамаскин служил с диаконом Кириллом в Иоанно-Предтеченской церкви, а также в Пречистенской церкви. Через два дня диакон уехал. Это произошло в мае 1929 г. Святитель писал:
Паломник наш уехал раньше получения посылки. Дольше я не мог его задерживать. Помолитесь там, чтобы Господь благословил мое начинание. Я представил туда полную картину самого разнообразного материала, послал и копии Сергиевских распоряжений и обращений. Ответа можно ждать лишь в августе.
(Письмо от 21 мая 1929 г.)[6].
Гонец добрался до митрополита Петра и передал ему документы. Протоиерей Димитрий Иванов в своих показаниях на следствии писал, что епископу Дамаскину «очень хотелось установить связь с м[итрополитом] Петром, чтобы знать его точку зрения на создавшуюся церковную действительность. Он написал подробный доклад, в котором объективно описывал положение церковных дел, возникновение разных группировок, изложил мотивы своего несогласия с линией м[итрополита] Сергия, главным образом с его административными распоряжениями вопреки канонам, приложил, кажется, 4 документа, разные листовки, распоряжения м[итрополита] Сергия и послал какого-то ходока для информации. Документы были переданы, но полного ответа получить он не мог по каким-то обстоятельствам, которые заставили этого ходока возвратиться, не дождавшись полного ответа, так как м[итрополит] Петр не мог освоиться так быстро с доставленным материалом, только словесно было высказано согласие с точкой зрения епископа Дамаскина»[7].
Лопушанская писала:
Друзья епископа Дамаскина, видевшиеся с ним после возвращения посланца, рассказывали, что он с трудом добрался до той глухой деревушки, где находился митр[ополит] Петр. Чего стоило одно сознание, что в советских условиях его могли проследить по дороге, захватить, раздуть дело о широкой контрреволюционной организации в Церкви с террористическими целями!
А приехав на последнюю станцию, как добраться до деревушки, находящейся в 200 километрах от железной дороги, не возбуждая, при незнании дороги, опасений? Не менее трудно было, уже попав в деревню, разыскать в ней митр[ополита] Петра. Никто из местных жителей, инородцев и дачников, не предполагал, что старый больной монах, ютившийся в углу избы среди многочисленной семьи хозяина, — Предстоятель когда-то могучей и пышной Православной Церкви.
Посланец застал митр[ополита] Петра совершенно больным. Оставаться в деревне и ждать ответа было бы опасно и для посланца, и для митр[ополита] Петра. А внимательное прочтение и изучение 22 документов и принятие по ним решения требовало времени — и сил, которые у митр[ополита] Петра уже угасали.
Замечательно, что, несмотря на всю бдительность органов советской власти, посланцу епископа Дамаскина все-таки удалось проскользнуть незамеченным и не навлечь беды ни на себя, ни на пославшего его епископа[8].
Лопушанская пишет, что митрополит Петр голос из свой ссылки не подал. Позднее мы увидим, что это было не так. Местоблюститель обратился непосредственно к митрополиту Сергию. И ответ его полностью соответствовал точке зрения святителей Дамаскина и Кирилла.
В августе или сентябре 1929 г. диакон Кирилл вновь приехал в Стародуб. Святитель писал близкому лицу:
Паломник наш благополучно все сдал, уже вернулся с ответом пока на словах, а на бумаге получится вскоре. Все, мною посланное, оказалось там совершенною новостью. Сразу ответа нельзя было послать по обстоятельствам чисто внешнего характера. Посланный говорит, что после ознакомления дедушка[9] говорил о положении и дальнейших выводах из него почти моими словами...[10]
Арестованный в 1934 г. монах Пахомий (Якименко) на допросе упомянул о письме митрополита Петра к епископу Дамаскину, которое ему давал читать владыка. О содержании этого письма обвиняемый не сообщил. Было бы неестественным, если бы Местоблюститель отправил посланца епископа Дамаскина без какого-либо хотя бы небольшого письма. Скорее всего, это была записка, подтверждающая факт свидания с диаконом и доставки документов.
Что же передал гонец на словах? Протоиерей Григорий Селецкий 17 сентября 1929 г. написал митрополиту Иосифу (Петровых) следующее письмо:
Его Высокопреосвященству
Высокопреосвященнейшему Иосифу, митрополиту Петроградскому
Ваше Высокопреосвященство!
Исполняя просьбу Высокопреосвященнейшего архиепископа Димитрия, письменно излагаю те сведения, какие мне сообщил находящийся в ссылке епископ Дамаскин. Ему удалось наладить сношения с м[итрополитом] Петром, послать через верного человека полную информацию обо всем, происходящем в Русской Церкви.
Через этого посланника м[итрополит] Петр устно передал следующее:
1. Вы, епископы, должны сами сместить м[итрополита] Сергия.
2. Поминать м[итрополита] Сергия за богослужением не благословляю.
3. Киевский акт т[ак] наз[ываемого] «малого собора» епископов Украины об увольнении 16 епископов от занимаемых ими кафедр считаю недействительным.
4. Письмо е[пископа] Василия (Рязанского викария) сообщает неправду.
5. На вопросы отвечу письменно.
Сообщая конфиденциально о всем изложенном, остаюсь Вашего Высокопреосвященства нижайший послушник
протоиерей г.Елисаветграда Григорий Селецкий. 17 сентября 1928 г.[11]
Оригинал письма обнаружен в следственном деле по обвинению епископа Димитрия и др. в архиве УФСБ по СПб и ЛО (д.78806).
Впоследствии многие из допрошенных говорили, что в августе и сентябре владыка просил близких ему людей переписывать церковные документы. Они были посланы с другим гонцом. Епископ, по-видимому, хотел ознакомить Патриаршего Местоблюстителя с новыми церковными документами, появившимися после мая 1929 г.
Этим гонцом была монахиня Ирина Михайловна Бурова[12], ездившая к Местоблюстителю. Из показаний о.Димитрия Иванова мы узнали, что к митрополиту Петру по поручению епископа Дамаскина ездили два человека, первый раз какой-то мужчина, второй — Ирина Бурова. О ней в упоминавшемся «Списке объектов, имеющих связь с арестованным епископом Цедрик-Дамаскиным» сказано:
Бурова Ирина Михайловна, монашка, по показанию еп[ископа] Дамаскина и отношения Тобольского окротдела ОГПУ, Бурова занималась распространением провокационных слухов, являлась в качестве связиста ссыльного епископата. Летом с.г. посетила Дамаскина, от коего получила пакет для передачи ссыльному Петру Крутицкому. Арестована Тобольским окр[ужным] отделом ОГПУ. Сделан запрос телеграфно о высылке Буровой вместе с делом в ПП ОГПУ З/О[13].
Неизвестно, успела ли она передать пакет митрополиту Петру. Во время допроса матери владыки Василисы Поликарповны, которая проходила по делу как свидетельница, следователь спрашивал не только об Ирине Буровой, но и о монахе Малахии (Тышкевиче)[14]. О нем же задавал вопрос следователь и А.Т.Киселевой, ответ которой зафиксирован в протоколе:
С гр[ажда]нами Буровой Ириной Михайловной и Тишкевичем (так в тексте. — O.K.) Малахие[й] я знакомства не имела... полагаю, что у них мой адрес мог быть для того, чтобы найти епископа Дамаскина...[15]
Монах Малахия, очевидно, поехал вместе с монахиней Ириной (Буровой) и был задержан вместе с нею. Отец Малахия был близок известному старцу игумену Лаврентию (Проскуре), прославленному Русской Церковью (Московской патриархией — И.И.). Можно предположить, что старец, вероятно, и благословил отца Малахию на этот подвиг.
Исследователь В.Г.Пуцко называет имя еще одного посланника — Василия из села Сваркова, о котором ему лично рассказывал иеромонах Питирим (Науменко): «Провожали почти что на верную смерть, но Господь сохранил»[16].
Хотя от митрополита Петра были получены важные данные о его точке зрения на события церковной жизни, чтобы перейти к решительным действиям, необходим был документ, в котором письменно было бы выражено отношение митрополита Петра к происходящему. Но такая бумага не приходила. Со все растущим напряжением ожидал епископ Дамаскин ответа от митрополита Петра. «За последнее время, — пишет он, — я сознательно воздерживался от переписки, не желая толочь воду в ступе. Со дня на день жду решающих вестей...»[17]
Его настроение меняется. На смену нетерпеливому ожиданию приходит чувство безнадежности. «Впрочем, чего, собственно, я жду?.. — пишет он в октябре. — Я прихожу к мысли, что даже решительное слово м[итрополита] П[етра] не изменит существенно положения, ибо сущность совершающегося великого греха немногим понятна. Может быть, правильно оставить всех в спокойном неведении творимого греха... Мне начинает думаться, что главнейшей нашей задачей должна быть поставлена задача о внутреннем укреплении самих себя, о накоплении в себе духовных сил, о приуготовлении себя к горшим испытаниям...» (письмо от 5 октября 1929 г.)[18].
Однако и полученные сведения имели очень важное значение для укрепления духа владыки и близких ему пастырей и мирян. На Пасху 1930 г., уже находясь в тюрьме, он пишет:
Христос Воскресе!
Шлю свой сердечный привет и молитвенное пожелание всем моим друзьям и прошу передать Божие благословение. Пасху провожу в тюремной больнице и в ближайшие дни ожидаю высылки, но куда — не знаю. Легкого наказания не жду. Весьма великое гонение на меня.
Извещаю Вас, что дедушка Петр предложил М[итрополиту] Сергию распустить незаконный Синод свой, изменить свое поведение и принести покаяние перед церковью и собратиями.
Сдержит ли он это? Конечно, нет. Значит, нам не по пути, не по дороге с ним.
Убогий еп[ископ] Дамаскин[19] .
Архиепископ Прокопий (Титов), проживавший в ссылке недалеко от митрополита Петра, возможно, был осведомлен о его ответе. Думается, что гонцы не могли не воспользоваться в своих трудных путешествиях помощью сосланных в Тобольскую область архиереев Прокопия и Амвросия (Полянского). Чадам своим на Украину епископ Прокопий писал:
Вы все еще ждете какой-то санкции, а может быть, и выступления с Крайнего Севера, где солнце тускло светит. А мне кажется, что мы уже имеем благословение, чтобы действовать спокойно и решительно. То, что сказано вам и мне, заключает все для нас необходимое...[20]
................................
 

Письма духовных чад

В следственном деле епископа Дамаскина 1929 г. обнаружено несколько десятков писем к нему из разных мест, от духовенства и мирян. Они датированы ноябрем и декабрем 1929 г., что позволяет сделать вывод о том, что они не дошли до адресата, арестованного ранее.
Авторы, большинство из которых находились в ссылках, в своих письмах сообщают известия о невыносимо тяжелых условиях существования, просят о помощи. Священник А.Розанов пишет владыке:
В настоящее время я нахожусь в Сибири, в Томской губ. Я думал, что не удивит никого то обстоятельство, что я очутился в сей суровой местности. Да мне кажется, что в настоящее время не удивительно было бы и то обстоятельство, если бы кто из нас в одно прекрасное время очутился прямо на луне. Слишком тяжелый и суровый выпал на мою долю путь ветхозаветного Иакова. Жребий этот очень труден среди суровой местности без средств. Температура занимаемой мною клети доходит до 3-2°. Беда бы еще не велика, если бы были теплые вещи, средства да не малые ребята[1].
Старый друг протоиерей Евгений Сальков писал, что вышел из Тобольского изолятора, где провел полтора месяца. Сосланный дальше на север, в другом письме он благодарит за присланную помощь и иносказательно пишет о своем намерении посетить митрополита Петра:
Хотелось бы сообщить Вам нечто более определенное в смысле моего продвижения по изучению русского алфавита; именно: а, бе, ве, ге, де..., хе, которое находится в этом направлении за 1500 верст, но сейчас еще неизвестно и выяснится, как предполагаю, в новом году...[2]
Протоиерей Евгений пишет, что воздерживается от присоединения к той или иной стороне, так как церковная ситуация была для него, по его словам, «уравнением со многими неизвестными». На некоторых конвертах поверх адреса епископа Дамаскина размашисто карандашом написано: «Домзак».
Авторы, пребывая в тягостных сомнениях, часто задавали вопросы об отделении от митрополита Сергия. Игумен Николай (Лесенко) из Чернигова, получив письмо владыки о том, что с сергиевцами не следует иметь общения, прекратил ходить в Сергиевские храмы, однако архиепископ Пахомий (Кедров), проживавший там же, продолжал служить при участии игумена Лаврентия (Проскуры), духовника архиепископа Пахомия. Игумен Николай спрашивает, «можно ли принимать участие в совершении литургии с вышеуказанными лицами», совершать ли «в своей квартире Бож[ественную] Литургию», продолжать ли исповедоваться у старца Лаврентия, который был духовником и игумена Николая (письмо от 3 октября 1929 г.).
Подобные трагические разделения происходили и в других храмах Черниговщины.
4 или 5 августа 1929 г. благодетель и духовник епископа Дамаскина протоиерей Константин Горский и еще два стародубских священника пришли к благочинному о.Федору Денисенко с копиями посланий, которые им предоставил епископ Дамаскин для ознакомления, в том числе «Письмо к легализованным» и «Как нам теперь жить?» Эти священники, не разделявшие позицию епископа, были напуганы теми документами, которые им дал владыка, и поспешили выразить свое благонравие. Благочинный сообщил об этом архиепископу Смоленскому и Дорогобужскому Серафиму (Остроумову), который послал запрос о епископе Дамаскине епископу Брянскому и Севскому Матфею (Храмцову). Тот прислал свой отзыв, скопированный органами ОГПУ. В письме епископа Матфея приводятся факты о произведенной епископом Дамаскиным «смуте» в Стародубе, сообщенные протоиереем Федором Денисенко:
Епископ Дамаскин производит смуту не только в среде церковной, но и политической, в силу чего опасаемся и мы, пастыри, попасть под опалу Соввласти. Епископ Дамаскин открыто, даже через послание выражает непризнание митрополита Сергия заместителем митр[ополита] Петра и убеждает других пастырей и пасомых в этом. Богослужения он совершает только в Иоанно-Предтеченской церкви, где служит свящ[енник] Андрей Щербак[ов]. За богослужением он поминает имя митр[ополита] Петра и Ваше (т.е. архиепископа Серафима. — O.K.), но имени митроп[олита] Сергия не поминает, как отступника от православной церкви. Все прежнее духовенство, преданное Вам и митроп[олиту] Сергию, после знакомства с посланиями епископа Дамаскина по-прежнему осталось Сергиевской ориентации, возмущаясь поступком еп[ископа] Дамаскина[1].
О епископе Матфее святитель Дамаскин писал:
Своего архиерея совершенно не поминаю, да и никто его вокруг не поминает. С одной стороны, полная терпимость в отношении непримиримых (даже в монастыре, где он служит, некоторые отцы никогда не служат), с другой стороны, его постоянная защита митрополита Сергия и его активность многих оттолкнула от него и по всей епархии есть места, где его вовсе не хотят поминать, несмотря на мои требования. <...> Мне он присылает регулярно небольшую помощь, а там рассылает на основании беззаконного Киевского акта[2] о прекращении поминовения моего имени.
Посещали владыку рукоположенные епископом Макарием (Кармазиным) архиереи — Стефан (Проценко) и Феодосий (Ващинский). Первый учился в Киевской духовной академии в 1918 г. вместе с епископом Дамаскиным. Весной епископ 1929 г. Стефан (Проценко) получил от епископа Дамаскина письмо, в котором говорилось о его «оппозиции митрополиту Сергию», о неканоничности Синода и об украинских «автокефалистах». Епископ Стефан решил тайно отправиться за разъяснениями к владыке Дамаскину из местечка Носовка Нежинского округа, где епископ Стефан проживал без права выезда. Святитель дал ему прочитать свое письмо к митрополиту Сергию и письмо митрополита Кирилла к Заместителю. В этом же году епископ Стефан был привлечен к суду как организатор так называемого «Союза ревнителей Православия», ставящего задачей, как говорилось в документах следствия, «срыв всех кампаний, проводимых соввластью путем проведения соответствующей агитации...»[3].
Епископ Могилевский Феодосий (Ващинский) 30 сентября приехал в Стародуб «по поручению Синода для определения политической линии епископа Дамаскина»[4]. Распространение писем и воззваний владыки Дамаскина встревожило митрополита Сергия, и он через епископа Феодосия просил владыку Дамаскина «не посвящать низы» в «известные» вопросы. Епископ Феодосий застал епископа больным. Преосвященный Дамаскин дал епископу Феодосию прочесть письмо к нему митрополита Кирилла, после отъезда епископ Феодосий прислал святителю Дамаскину ответное письмо митрополита Сергия к митрополиту Кириллу[5].
Деятельность по ознакомлению духовенства с положением дел и настроениями авторитетных оппозиционных архипастырей, которую вел владыка, питалась его надеждой на то, что полная информированность не может не привести добросовестных служителей алтаря к отделению от митрополита Сергия.
Он пишет письма своему духовному сыну о.Иоанну. Первое письмо до нас не дошло. 1 сентября 1929 г. он пишет второе письмо о.Иоанну Смоличеву, где развернуто излагает свою точку зрения. Письма к о.Иоанну носят программный характер и представляют собой архипастырские послания, предназначенные для ознакомления многих верующих. В этих письмах развернуто выражена вся система взглядов святителя, его аргументация, которая в дальнейшем не претерпела серьезных изменений.
Второе письмо имеет заголовок «Наш долг». Оно является итогом размышлений владыки в течение стародубского его жития.
В этих размышлениях владыка снова и снова приходит к выводу о том, что нынешнее состояние Церкви — следствие «синодального периода — периода постепенного угасания духа веры»[6].
Владыка усматривает некую закономерность в поведении различных слоев церковного общества, сложившихся еще при старом режиме.
Непомерно высокий процент составляли люди, понимавшие свои христианские обязанности исключительно с внешне-формальной стороны, изредка подогревавшиеся в своем чувстве в отдельные моменты праздников или особых событий, и лишь небольшой процент верующих сумел сохранить в себе глубоко-серьезное отношение к своему христианскому долгу, совершая в тиши свой духовный подвиг.
Этому соотношению обновленчество и было обязано своим успехом на первых порах. Меньшинство духовенства смогло пробудить совесть рядовых верующих, которые воздействовали на большинство духовенства и заставили его отказаться от общения с обновленцами. Но грубо выраженный еретический характер обновленчества было показать относительно легко. Труднее выявить, считал епископ, опасность соблазна митрополита Сергия, который некоторые называли новообновленчеством.
Если бы у противников митрополита Сергия была возможность открыто выступать, «тогда, как и в первый раз, массам стала бы понятна неправда новообновленчества и успех его был бы не больше успеха живоцерк[овников]».
Что же остается делать? Святитель с горьким сожалением вздыхает:
Если бы Господь внушил мужество Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру после ознакомления с положением сказать свое авторитетное слово против чинимого беззакония, если бы он просто аннулировал все беззаконные деяния митрополита Сергия, лишил его полномочий, то весь вопрос этим был бы исчерпан. Тогда, в случае неподчинения сим решениям, на противной стороне осталась бы небольшая группа, в коей все увидели бы знакомых уже нам прежде живоцерк[овных] обновленческих деятелей. А если митрополит Петр в своем заточении не имеет еще ясного представления о создавшемся положении и поэтому не сможет сказать решающего слова?
Нам достоверно известно отрицательное отношение митрополита Петра к выступлению митрополита Сергия с декларацией, его возмущения другими деяниями митрополита Сергия, — пишет святитель.
Но письменного свидетельства, которое могло бы вооружить несогласное с митрополитом Сергием духовенство, у него не было. И это сковывало его активность.
Далее святитель обращается к позиции митрополита Кирилла, считая его голос «выражением мнения почти всего ссыльного епископата». «...Высокоавторитетный святитель, — пишет епископ Дамаскин, — решительно осуждает линию поведения митрополита Сергия, признавая его вышедшим из рамок его полномочий, присвоившим себе права, коих не имеет даже сам Местоблюститель, почему и порывает с митрополитом Сергием братское общение».
Исходя из вопроса о созданном при митрополите Сергии неканоническом Синоде, митрополит Кирилл трактует его так, что разрешаются «и все прочие недоуменные вопросы настоящего церковного положения».
Епископ Дамаскин ставит вопрос: «Как же нам определить свои отношения к митрополиту Сергию и его сторонникам?»
Он с горечью констатирует, что, кроме «умаления духа веры и ревности в массах и со стороны архипастырского долга», в переживаемый важный момент церковной истории наблюдается молчание даже «жизнедеятельного церковного меньшинства», высших представителей православной иерархии по поводу «Сергиевского соблазна». Размышляя о том, как тяжелы для деятельных членов Церкви отсутствие авторитетного голоса первосвятителя, указаний от него, необходимых для совместного выступления несогласных с митрополитом Сергием иерархов, святитель приходит к выводу, что «некоторая задержка в разрешении настоящих недоумений может быть промыслительно необходима в целях дальнейшего отсева пшеницы на Божьем Гумне...»
Отбор, отсев для Царствия Небесного пшеницы, то есть достойных его членов Церкви, — одна из основных идей святителя. В этом он видит смысл «благодетельных» скорбей, тяготы ожидания окончательного суждения первосвятителя, мучительного созерцания бездействия большинства церковных иерархов.
Возмущение действиями митрополита Сергия заставляет его даже размышлять на тему, не специально ли был подготовлен митрополит Сергий безбожниками, которым выгодна его позиция. Епископ Дамаскин внимательно просматривает прошлый путь митрополита Сергия: выдвижение «распутинского ставленника епископа Варнавы» в то время, «когда первоприсутствующим в Синоде был архиепископ Сергий»; докладная записка советской власти в 1924 г. («Православная Русская Церковь и Советская власть (к созыву Поместного Собора Русской Православной Церкви»)[7], контакты с обновленцами. Вспоминает он и тот факт, что «после массового ареста иерархов в Москве он остался один, кому можно было передать управление, что и было сделано с согласия властей митрополитом Петром, находившимся тогда уже в заключении». Заместителю ставится в вину «“легализация Церкви” как кабальный акт, налагающий на нее позорные обязательства и не гарантирующий для нее абсолютно никаких прав», лишение кафедр ссыльных епископов, «увольнения неугодных епископов, бесконечное кромсание границ епархий и пр.».
Епископ Дамаскин даже подозревает митрополита Сергия в сознательном аннулировании постановлений Собора 1666 г. о раскольниках, о замыслах уничтожить институт патриаршества в Российской Церкви, «о введении в Церкви нового стиля и воссоединении с обновленцами».
Материал для этого письма отчасти он почерпнул из письма к нему епископа Иоасафа (Удалова) от 18 августа 1929 г. Несомненно, считает епископ Дамаскин, что «такого рода деятельность митрополита Сергия, все более развивающаяся, служит к разрушению Церкви, к принижению ее достоинства и авторитета, к подрыванию веры в мироспасительную идею ее». Поэтому он придает чрезвычайное значение выступлению пастырей и мирян, в которых «выразился бы истинный голос Православной Церкви».
Он вновь убеждает своих последователей в том, что не внешние формы церковной жизни надо сохранять, а истину Христовой Церкви. В этом и состоит первейший долг каждого православного — «выйти из среды их», «отмежеваться от совершающегося сергианского беззакония и прекратить с ним братское общение».
В третьем письме к о.Иоанну святитель Дамаскин отвечает на критику «справа», тем, кто настаивал на немедленном евхаристическом разрыве с митрополитом Сергием. Епископ Дамаскин разъясняет суть позиции митрополита Кирилла, отвечает на вопрос»: «почему прерывается “братское общение”, а не каноническое», почему «признается благодатность таинств, совершаемых сергианцами...»?
В рассуждениях на эту тему у владыки нет уверенности. Он пишет, что «легче задать такие вопросы, чем просто на них ответить». Тем не менее он утверждает, что разрыв канонического общения с митрополитом Сергием и его последователями означает «предвосхищение соборного суда».
Святитель касается и сложного вопроса о благодатности Таинств, совершаемых «сергианами». Он считает, что пока служитель алтаря не извержен из лона Церкви, «совершенные им таинства являются благодатными, хотя бы сам он и был великим грешником, ибо в таких случаях, по учению Церкви, освящение Таинств невидимо совершает за сего грешника Ангел Божий». Епископ в этот период придерживается мнения, что до суда над «сергианами» «нет основания говорить о безблагодатности их Тайнодействий».
Вместе с тем он вновь и более твердо, чем в первом письме, говорит о необходимости совместного выступления церковных деятелей против митрополита Сергия, о долге открыто заявить, что Заместитель «совершил тяжкий подлог, что Церковь Православная жива и продолжает воинствовать со злом мира, с силами ада».
В четвертом письме о.Иоанну Смоличеву епископ Дамаскин опять затрагивает больной вопрос — о разрыве братского общения. Признавая важную роль выступлений петроградской и ярославской групп, святитель пишет, что не разделяет их крайностей. Письмо он заканчивает молитвой:
Да дарует Господь обращение митрополита Сергия на путь истины чрез слово достойнейшего исповедника Православной Церкви митрополита Кирилла, против коего тот возвысил голос свой!
Четыре письма епископа Дамаскина за подписью «Ссыльный епископ» распространялись в Киеве и других городах Украины[8].
29 октября 1929 г. ночью был арестован священник Андрей Щербаков. А через месяц, 27 ноября 1929 г., арестован и заключен в Стародубский исправдом владыка Дамаскин.
Его духовная дочь Надежда Лашкевич писала митрополиту Кириллу об этом событии:
Ваше Высокопреосвященство. Глубокочтимый Владыко! С великой скорбью сообщаю Вам, что письма Вашего дядя Д. уже не смог прочитать, так как опасно заболел и с 14 XI [ст.ст.] в больнице, эпидемия повальная, кризиса болезни еще не было, но положение опасное. Вручая себя Вашим святым молитвам, прошу молиться и за нашего страдальца. Глубокочтущая и преданная сестра[1].
Поводом для ареста, как святитель с удивлением узнал позднее, были некие «собрания», на которых велись антисоветские разговоры и чтение посланий «Как нам теперь жить?» и «Письмо к легализованным». Всего было арестовано 29 человек. Кроме епископа и священника Андрея Щербакова подверглись заключению священник Константин Горский, диакон Кирилл Цокот, А.И.Лащинский и многие другие. Были допрошены свидетели, которые, за исключением протоиерея Ф.Денисенко, ничего определенного на интересующую следователя тему не сказали. Позднее, во время пересмотра дела, выяснилось, что протоиерей Ф.Денисенко дал ложные показания относительно существования в Стародубе контрреволюционной организации.
Первый допрос епископа Дамаскина состоялся 28 ноября 1929 г. Святитель показал:
После окончания срока ссылки я выехал на жительство в город Стародуб с той целью, чтобы быть поближе к Украине, до этого я в Стародубе никогда не был, но имел представление о нем как о захолустном городке и надеялся, что в нем дешевле прожить. Знакомых у меня в Стародубе не было, слышал, что был в Стародубе мой знакомый Лащинский Андрей Иванович, адм[инистративно] высланный из г.Чернигова, но я уверенно не знал о его здесь нахождении. Кроме Лащинского я слышал, что здесь служат священники Горский Константин и Денисенко Федор, и из г.Красноярска я писал Горскому и спрашивал его, могу ли я поселиться в Стародубе по экономическим соображениям. Об этом же я запрашивал и Курск и Клинцы.
За время моей службы епископом, а также за период пребывания меня в Стародубе я занимался исключительно религиозной деятельностью, не касаясь политики, в принципе я не согласен с теми законоположениями Соввласти, которые мешают иде[а]льному церковному движению[2].
Владыка не признавал себя виновным ни в чем, отрицал приписываемые ему преступления: агитацию против советской власти и пр., отвечал на вопросы о знакомых предельно кратко, никого не оговаривал. В деле имеются несколько собственноручных показаний владыки. 11 декабря он пишет в Клинцовский отдел ОГПУ. Он в первую очередь, как истинный пастырь, заботится о людях, арестованных вместе с ним. В своих показаниях он утверждает, что по его делу привлечено много лиц, ему совершенно незнакомых, выгораживает священнослужителей, в том числе и тех, кто по церковным вопросам расходился с ним во взглядах.
Письмо под названием «Как нам теперь жить?», по словам владыки, ему не принадлежит. Он даже не разделяет некоторых резких выражений и не вполне согласен с его выводами. «Однако, — пишет епископ, — ...не соглашаясь с формой и выводами сего письма, я искренне признаю, что по существу его содержания я никак не считаю его контрреволюционным, относя его к разряду лишь религиозно-агитационной литературы, каковая, по моему понятию, не запрещена Правительством СССР. Насколько я могу припомнить содержание этого письма, — основная его мысль была направлена к тому, чтобы призвать верующих к спокойному подготовлению себя к сохранению своей веры, хотя бы и пришлось вовсе отказаться от обычной внешней обстановки или — по выражению автора документа — готовиться к “катакомбам XX века”»[3].
Епископа Дамаскина удивляло обвинение его в подрыве местной советской власти, так как он всегда, «и при царском режиме», был противником привнесения в церковную жизнь каких бы то ни было политических тенденций.
Далее епископ касается вопроса о его отношениях с митрополитом Сергием:
Я являюсь противником м[итрополита] Сергия, не потому что он легализован Соввластью, не потому что он выступил со своей декларацией; я и сам участвовал в составлении в 1925 г. обращения к Правительству для выражения нашей лояльности, но вся последующая деятельность м[итрополита] Сергия, по моему убеждению, настолько расходится с требованиями церк[овных] канонов, настолько м[итрополит] Сергий превысил свои полномочия, что именно эта сторона его деятельности вызывает мое расхождение с ним, о сем я дважды писал ему[4].
Владыка выражает уверенность, что «государственными органами ОГПУ и в настоящем деле не будет допущено, чтобы искренние, убежденные церковные действия верующих были приравнены к деяниям контрреволюционным»[5]. Но именно так и поступала власть.
Допросы продолжаются. Следователя Свикиса интересует посылка гонца к митрополиту Петру. Поскольку монахиня Ирина Бурова была задержана, епископу пришлось коснуться этой темы. Он признаёт, что послал из Чернигова Бурову, сибирячку родом, для передачи продуктов и своего письма митрополиту Петру, в котором он касался вопроса о полномочиях митрополита Сергия.
Епископу приходится разъяснять все подозрительные, с точки зрения следователя, места своих писем, изъятых при обыске, все нелестные замечания об окружающей действительности. Он особенно и не старался их затушевать, скорее, переходил в наступление. По поводу «господ, начинающих грызться между собою из-за пирога», епископ спокойно разъяснял:
Партийные разногласия, по моему мнению, были показателем того положения, что проводимая линия неправильна, не находит единодушного одобрения всей партийной массы, что давало надежду, что и в вопросе отнош[ения] к церкви могут быть изменения[6].
Надо было толковать и «контрреволюционный» сон, приснившийся владыке. «Объяснение я этому сну нахожу исключительно в церковном вопросе», — говорит он следователю.
Епископ устает разъяснять. На вопрос об авторе письма к нему (епископа Иоасафа) он отвечает, что автора знает, но называть не хочет.
Следователь упорно хочет найти доказательства существования контрреволюционной организации в городе, добивается показаний о тайных сборищах, агитации против советской власти и т.д. Он допрашивает десятки свидетелей и обвиняемых, но почти все отрицают наличие контрреволюционной организации в Стародубе. Спустя 30 лет, при пересмотре дела, было выяснено, что и те показания, в которых содержались подобные сведения, написаны под принуждением или сфальсифицированы.
Постановлением от 25 декабря 1929 г. дело по личному распоряжению начальника секретного отделения ОГПУ по Западной области было передано в секретное отделение полномочного представительства ОГПУ по Западной области. Арестованных перевезли в смоленский изолятор. В Конотопе арестовали и диакона Кирилла Цокота, который на допросах ни словом не обмолвился о своей командировке в селение Хэ.
В деле сохранилось несколько собственноручных документов святителя.
В первом показании владыка объясняет нелепость предъявленного обвинения. В другом обосновывает необходимость религии в обществе и доказывает гонителям, что преследованиями идею победить нельзя. Святитель пишет:
Грубая же государственная ошибка ваша заключается в том, что вы лишаете себя, м[ожет] б[ыть], самых здоровых, неподкупных сил. Они всюду вокруг вас — они в городах и деревнях, на фабриках и заводах; они не против вас, но они поневоле и[золирова?]ны, а в этом и заключается громадный госуд[арственный] минус. Как невозможно никаким давлением уничтожить пара и тем лишь усиливается сопротивляемость его, так невозможно уничтожить вековечную идею христианства, ибо она в духе человека[7].
Письма к следователю дают возможность представить себе обстановку допросов. В одном из них говорится:
Вы видели, насколько я во время допроса моего Вами 15 янв[аря] был нездоров и ослаблен вследствие долгого недоедания, даже дошел до такого позорного состояния, что клянчил у Вас купить хлеба и дать стакан чаю[8].
Формулировка обвинения звучала так:
Поименованные выше лица представляли из себя организационно-оформившуюся к-р группировку церковников, возглавлявшуюся ссыльным епископом Цедрик-Дамаскиным.
Группировка, состоящая из наиболее реакционных попов, а[нти]-сов[етских] активных «ревнителей православия» и монахов, под флагом организации борьбы против Сергиевского церковного течения, — продавшихся большевикам, — с самого начала своего возникновения повела активную, явно к-р деятельность, направленную против политики и мероприятий Соввласти, ставя основной своей целью — создание массового антисов[етского] движения на борьбу с властью, за свержение таковой и восстановление старого строя[9].
Далее следуют абзацы о повстанческом характере группировки, о руководстве ею «епископом Цедрик-Дамаскиным» «путем отдельных и групповых бесед», изготовление и распространение антисоветских листовок и т.д. Особенно обличало подследственных, по мнению сотрудников ОГПУ, встречающееся в изъятых документах слово «катакомбы», то есть уход из-под контроля государства. Чекисты старательно строили обвинение:
Одной из задач в своей деятельности группировка также ставила подготовку к переходу всей церковной деятельности в подполье — «катакомбы», давая надлежащие установки по этому вопросу в распространяемых письмах и воззваниях[10].
В «катакомбах», как надо было понимать, и готовилось свержение советского строя.
В марте 1930 г. дело содержащихся в смоленском изоляторе заключенных епископа Дамаскина, Алексея Лащинского, священника Андрея Щербакова, диакона Кирилла Цокота, Анны Киселевой и других передали в Особое совещание ОГПУ, которое 28 мая 1930 г. постановило: «Цедрик-Дамаскина Дмитрия Дмитриевича заключить в концлагерь сроком на десять лет...»[11]
Вскоре в Брянской области прошли массовые аресты, в частности в 1930-1931 гг. было создано «Дело группы духовенства и мирян Брянской области»[12]. Для многих осужденных одним из доказательств их вины служила связь с епископом Дамаскиным.
В материалах по пересмотру дела, который происходил в 1958 г. по жалобе сына осужденного священника Григория Митрофановича Лебедева — Б.Г.Лебедева, было сказано, что объективных данных, свидетельствующих о принадлежности лиц, привлеченных по настоящему делу, к контрреволюционной организации церковников и о их антисоветской деятельности в деле нет»[13].
Допросить осужденных не удалось, поскольку почти никого из них уже не было в живых, кроме А.Н.Лапчинской, которая, как и ранее, во время допросов в 1930 г., заявляла, что ни в какую антисоветскую организацию она не входила, о существовании такой организации ей ничего не известно, антисоветской деятельностью не занималась. Большинство осужденных ей было незнакомо. Были вновь допрошены старожилы города Стародуба, знавшие осужденных, но, конечно, никто не знал об антисоветской деятельности осужденных.
Протоиерей Федор Денисенко, вскоре осужденный по другому делу, будучи передопрошенным после ареста, от данных им показаний на следствии по делу епископа Дамаскина отказался, заявив, что о наличии контрреволюционной группы в Стародубе ему ничего не известно. Пересмотр дела в 1958 г. выявил неубедительность показаний и других свидетелей. (Сам протоиерей Федор Денисенко в 1937 г. разделил трагическую участь священномученика Дамаскина — был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян).
Постановление коллегии ОГПУ от 28 мая 1930 г. было отменено, а в отношении епископа Дамаскина и других дело прекращено за недоказанностью их вины[14].
В 1929 г. епископ Дамаскин был осужден и приговорен к заключению в Соловецком лагере. Об этом периоде жизни владыки до нас дошли очень скудные сведения.
В начале 1931 г. дочь протоиерея Григория Синицкого Серафима получила от епископа письмо из лагеря в ответ на свое сообщение об аресте протоиерея Григория Синицкого. Судя по письму Серафимой были отправлены Владыке телеграмма и денежный перевод. Святитель Дамаскин, которому разрешалось писать только одно письмо в месяц, написал это письмо Серафиме. Это письмо — свидетельство почти недосягаемой духовной высоты. Оно полно благодарности к Богу за посланные скорби и испытания. «Теперь же мы приблизились ко Христу, познали радости, пред коими все прежние земные радости — ничто»[15], — пишет Владыка.
Письмо был бережно сохранено в архиве семьи Синицких.
Святитель находился в лагере с 1930 по 1933 г. Митрополит Кирилл как-то назвал его «Анзерским выходцем», это означает, что святитель не миновал страшного по своим условиям содержания заключенных острова.
Здоровье его было окончательно подорвано. В конце ноября 1933 г. святитель был освобожден из УСЛОНа как полный инвалид.
В период пребывания епископа Дамаскина в Соловецком лагере произошли новые события в церковной жизни. Он уже был арестован, когда 10-12 ноября 1929 г. митрополит Кирилл из Енисейска, куда был перемещен в связи со строительством нового лагерного центра на месте Игарки, написал второе письмо, так называемый «Отзыв» митрополиту Сергию. В нем митрополит вновь касается вопроса о Временном Патриаршем Священном Синоде при митрополите Сергии. Священный Синод до революции был чисто государственной структурой, ведавшей церковными делами. Временный Патриарший Синод при митрополите Сергии мыслился и декларировался как совещательный орган или некое подобие канцелярии. Опасение митрополита Кирилла заключалось в том, что «Сергиевский» Синод являлся в скрытой форме государственным учреждением, созданным для управления Русской Православной Церковью для проведения замыслов ОГПУ по руководству церковной жизнью, вернее, ее уничтожения.
«Особенное же правительственное значение Вашего Синода, — пишет митрополит Кирилл митрополиту Сергию в этом письме, — подчеркивается приравнением его к тому Синоду, который в свое время пришел на смену патриаршеству и управлял Русской Церковью до восстановления последнего в 1917 г. <...> С учреждением Вашего Синода перед Церковью встала уже не угроза целости патриаршего строя, а действительная подмена этого строя синодальным управлением»[1].
В письме митрополит Кирилл «усердно» просил Заместителя Местоблюстителя передать всю переписку на усмотрение митрополита Петра.
Во втором письме к святителю Кириллу (от 2 января 1930 г.) митрополит Сергий извещает его об увольнении от управления Казанской епархией и предает суду «Собора архиереев по обвинению во вступлении в общение с обществом, отделившимся от законного церковного священноначалия и образовавшим раскол, и в поддержке названного раскола своим примером, словом и писаниями <...> в демонстративном отказе от принятия Св.Тайн в православных храмах <...> и в отказе повиноваться законному Заместителю Патриаршего Местоблюстителя и иметь с ним общение (Двукратного [Собора правило] 15 и аналогичные)»[2]. Митрополиту Кириллу был дан срок «для исправления» — 15 февраля 1930 г.
В том же году были опубликованы два интервью митрополита Сергия с советскими и иностранными журналистами[3], в которых отразилась крайняя степень порабощения и унижения Православной Церкви в Советском Союзе.
В следующем, 1931 г. вышла статья митрополита Сергия в «Журнале Московской Патриархии» «О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его Заместителя» (1931. № 1), где митрополит заявил, что «Заместитель облечен патриаршей властью в том же объеме, как и заменяемый им Местоблюститель.... Различие между Местоблюстителем и его Заместителем не в объеме патриаршей власти, а только в том, что Заместитель является как бы спутником Местоблюстителя: сохраняет свои полномочия до тех пор, пока Местоблюститель остается в своей должности»[4].
Близкий по своим воззрениям митрополиту Кириллу и епископу Дамаскину епископ Афанасий (Сахаров) [это не так, они все были очень разные в своих взглядах; сергиане всегда стараются привести в своё оправдание и нам в пример Афанасия (Сахарова). — И.И.] писал впоследствии:
Тогда ряд архипастырей, в том числе и я, признали, что такое присвоение м[итрополитом] Сергием всех прав первоиерарха при жизни нашего законнаго каноническаго первоиерарха м[итрополита] Петра, — лишает захватчика и тех прав по ведению дел церковных, какие в свое время даны были ему, и освобождает православных от подчинения м[итрополиту] Сергию и образованному им синоду[5].
Под влиянием новых удручающих фактов, свидетельствующих о продолжении и углублении политики подчинения Церкви безбожной власти, епископ Дамаскин утверждается в своей позиции, которая состояла не только в отходе от Заместителя и непоминовении его имени, но и в объединении с «иосифлянами». Вместе с тем он заинтересованно следит за развитием идеи создания церковного управления во главе с митрополитом Кириллом, которую пытается реализовать архиепископ Серафим (Самойлович), «пламенный»[6] по имени и по характеру (так и называли его в переписке собратья).
Выпущенный из Соловков, епископ Дамаскин направлялся на Украину через Архангельск, где 17 декабря 1933 г. произошло важное событие. Если довериться публикации в журнале «Православная жизнь» (1999. № 9), в окрестностях этого города состоялось собрание ссыльных епископов, на котором прозвучало новое «деяние» архиепископа Угличского Серафима (Самойловича). Послание датируется 4(17) декабря 1933 г. В сопроводительной статье к публикации указывалось, что копия этого деяния сохранилась в одной из катакомбных общин в Санкт-Петербурге. В нем митрополит Сергий обличался в узурпаторстве власти, которая выразилась в организации незаконного Синода 5 мая 1927 г., обнародовании декларации от 29 июля 1927 г. без благословения митрополита Петра, стремлении «заместить Патриаршество Коллегией». Кроме того, митрополит Сергий обвинялся в отступничестве, которое «вытекает из еретического учения митр[ополита] Сергия о спасении и о Церкви, как земном учреждении, при существовании которого можно идти на все уступки, чем искажается самый призыв Христа к исповедничеству, так Господь Иисус Христос осудил Петра, сказав: “отойди от меня, сатана”...»
Архиепископ Серафим произносит тяжелое обвинение и в хуле на Церковь, на исповедников, «в расточении Церкви и хуле на Духа Святаго (Матф.12:30,32)». «Указом от 8/21 окт[ября] 1927 г., — говорится в воззвании, — совместно со своим так называемым Синодом, митр[ополит] Сергий ввел новую формулу поминовения и этим исказил самый чин богослужения и нарушил внутренний дух его, смешав сынов человеческих с сынами Божиими».
Далее в воззвании говорится:
Не входя в рассмотрение остальных деяний митр[ополита] Сергия за тот же период времени, мы, по благодати, данной нам от Господа нашего Иисуса Христа, объявляем митр[ополита] Сергия лишенным молитвенного общения с нами и со всеми православными Епископами Русской Церкви, предаем его церковному суду с запрещением в священнослужении. Епископы, единомышленные с митр[ополитом] Сергием, принимаются нами в молитвенное и каноническое общение, по чиноприему из обновленчества, и занимающие вдовствующие кафедры остаются на своих местах.
Настоящее деяние мы совершаем в строгом сознании нашего архипастырского долга стоять в послушании Церкви Христовой в подчинении церковным правилам Вселенских и Поместных Соборов и Собора Российской Церкви 1917-1918 гг., возглавляемой нашим патриаршим местоблюстителем Петром, митр[ополитом] Крутицким.
Управление Российской Церкви за невозможностью обращаться к первоиерарху Местоблюстителю митр[ополиту] Петру Крутицкому, переходит, до возвращения его к своему деланию, к Старейшему Иерарху Русской Церкви, руководствуясь на сей случай указанием Собора Русской Церкви 1917-18 гг. и актами Св.Патриарха Тихона и митр[ополита] Ярославского Агафангела об автономном управлении епископами на местах в своих епархиях.
Под старейшим иерархом, резонно полагает публикатор документа Н.Савченко, имеется в виду митрополит Кирилл. «До сих пор неясно, — пишет Н.Савченко, — было ли приводимое ниже деяние одобрено и принято этим собранием архиереев, или оно осталось лишь проектом такого решения, составленным архиепископом Серафимом»[7].
Факт организации неких собраний духовенства, отделившегося от митрополита Сергия, в Архангельске в 1933-1934 гг. подтверждается рядом документов из следственных дел, как будет показано ниже. Скорее всего, декабрьский документ был проектом воззвания, в разработке которого и принял участие епископ Дамаскин, который прибыл на Украину уже вооруженным некой программой действий.
Архиепископ Серафим и епископ Дамаскин могли оказаться в Архангельске одновременно только в том случае, если это произошло до ареста преосвященного Серафима, который находился в Архангельске с 8 июня 1933 г. до дня своего ареста, 21 мая 1934 г. Епископ Дамаскин также попал в ссылку в Архангельск, но в 1935 г. Следовательно, они могли увидеться только тайно в конце 1933 или начале 1934 г. по пути следования епископа Дамаскина из соловецкого заключения на Украину. Приезд епископа Дамаскина, даже тайный, в 1934 г. с Украины в Архангельск вряд ли был возможен. Примерно с этого времени между епископом Дамаскином и архиепископом Серафимом устанавливаются очень теплые, дружеские и доверительные отношения.
В деле по обвинению «руководителя тайной катакомбной церкви Федосихина»[8] (1940) фигурирует арестованная Екатерина Захаровна Земляницына, высланная в 1933 г. в Архангельск на три года.
Давая показания, она коснулась событий первой половины 1930-х гг.:
В Архангельске я установила связь с ссыльным Архиепископом Серафимом Самойловичем, через которого вошла в состав <...> организации, существовавшей в Архангельске из ссыльного духовенства из состава Архангельской организации «Истинно-Православной Церкви». Мне были известны следующие лица, с которыми я была связана по контрреволюционной церковно-нелегальной деятельности:
1. Серафим Самуилович (так в тексте. — O.K.).
2. Пискановский Николай — протоиерей.
3. Дамаскин Димитрий Димитриевич Цедрик — епископ.
4. Брянских Парфений — епископ.
5. Александр Филипенко, священник, и ряд лиц других, которых сейчас не помню[9].
На следующем допросе она коснулась этих событий более подробно.
Прибыв для отбытия ссылки в Архангельск, вначале установила связь с епископом Серафимом Самойловичем, отбывавшим также здесь ссылку. Как только я ему рассказала, кто я, т.е. о том, что примыкала к «Истинно-православной Церкви» и что за это попала в Архангельск, Серафим тотчас же предложил мне познакомиться с ссыльным духовенством из числа приверженцев митрополита Иосифа — священником Пискановским Николаем, епископом Дамаскиным Дмитрием Дмитриевичем, Брянских Парфением, на что я изъявила согласие, после чего Серафим Самойлович провел меня на квартиру к Пискановскому Николаю и представил как своего человека. В последующем через Серафима Самойловича познакомилась с Дамаскиным и Брянских и др.
Указанное духовенство являлось активными приверженцами митрополита Иосифа, и к 1937 г. в Архангельске ими была создана контрреволюционная группа организации «Истинно-православной Церкви». Руководство указанной группы по Архангельску в начале принадлежало Серафиму Самойловичу и в последующем после ареста Серафима — Дамаскину-Цедрику.
Указанными лицами как участниками организации «Истинно-Православной Церкви» в практической своей деятельности проводилось насаждение тайных «катакомбных» церквей[10].
Возможно, эти лица участвовали в составлении «деяния» архиепископа Серафима.
Показания Землянициной — одно из подтверждений того факта, что после освобождения из Соловецкого лагеря епископ Дамаскин присоединился к «иосифлянскому» движению.
Первого января 1934 г. епископ Дамаскин прибыл в Херсон, где некоторое время жил с братом Федором Димитриевичем и его семьей.
Один из внучатых племянников владыки запомнил его как печального, замкнутого, необщительного человека, который не обращал внимания даже на детей, которых всегда очень любил.
Узнав о том, что митрополит Кирилл освобожден из ссылки и живет в Гжатске, в феврале этого же года епископ Дамаскин посетил митрополита. Это была вторая встреча архиереев.
В 1934 г. были отпущены из мест ссылки и заключения несколько наиболее авторитетных архиереев, оппозиционных митрополиту Сергию: митрополит Кирилл, епископ Дамаскин, архиепископ Серафим, епископ Парфений (Брянских), епископ Макарий (Кармазин), из заключения в ссылку был отправлен епископ Виктор (Островидов). Появилась возможность вступить в общение и обсудить некоторые ключевые вопросы церковной жизни. Примерно в это время митрополит Кирилл благословил создание «домашних церквей», которые позволили бы верующим избежать посещения храмов, где поминалось имя митрополита Сергия[1].
Многие из отделившихся от митрополита Сергия с надеждой взирали на митрополита Кирилла как на возможного главу церковного управления, в их числе был и епископ Дамаскин. Первый кандидат на должность Местоблюстителя по Патриаршему завещанию, в 1926 г. избранный Патриархом тайным голосованием архиереев, наиболее авторитетный архипастырь, поднявший свой голос против неканонических действий митрополита Сергия и подвергнутый им прещению, митрополит Кирилл представлялся наиболее достойным кандидатом на возглавление Русской Православной Церкви в условиях заточения Патриаршего Местоблюстителя и оспаривания канонических прав митрополита Сергия на управление Церковью со стороны многих архиереев, не согласных с его церковной политикой.
Возможно, во время встречи в Гжатске в феврале 1934 г. епископ Дамаскин поведал святителю Кириллу об архангельском проекте, где провозглашалось, что управление Российской Церкви переходит до возвращения митрополита Петра к старейшему иерарху Русской Церкви, т.е. к митрополиту Кириллу.
Архиепископ Серафим, по-видимому, пытался оказать давление на митрополита Кирилла в связи с этими проектами. В письме к архимандриту Неофиту (Осипову) от 15 апреля 1934 г. святитель Кирилл писал: «Но думаю, что, сдерживая пламенные порывы, я не погрешаю»[2]. В зашифрованной форме митрополит Кирилл писал об архиепископе Серафиме.
Позиция митрополита Кирилла относительно порядка передачи высшей церковной власти была им изложена в письме к митрополиту Сергию от 28 июля 1933 г.[3] «Святейший Тихон, — писал он, — не мог передать и не передал... лично ему на определенный случай Собором данного и им исполненного поручения, а митрополит Петр, действительно воспринявший после патриаршего завещания все патриаршие права и обязанности, не мог воспринять и не воспринял права передавать все патриаршие права и обязанности архипастырю по своему выбору»[4]. В январе 1934 г., исходя из вышеуказанной позиции, святитель Кирилл в ответ на высказанное неким лицом соображение о необходимости митрополиту Кириллу объявить себя Местоблюстителем Патриаршего Престола писал:
Грех митрополита Сергия в превышении власти, и православный епископат не должен был признавать такую его власть и, убедившись, что митрополит Сергий правит Церковью без руководства митрополита Петра, должен был управляться по силе патриаршего указа 7 (20) ноября 1920 года, готовясь дать отчет в своей деятельности митрополиту Петру или Собору[5].
В упомянутом указе, в частности, предписывалось:
В случае, если епархия, вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы и т.п. окажется вне всякого общения с Высшим Церковным Управлением, или само Высшее Церковное Управление во главе со Св.Патриархом почему-либо прекратит свою деятельность, Епархиальный Архиерей немедленно входит в сношение с Архиереями соседних епархий на предмет организации высшей инстанции церковной власти для нескольких епархий, находящихся в одинаковых условиях (в виде ли Временного Высшего Церковного Правительства или Митрополичьего округа или еще иначе). Попечение об организации Высшей Церковной власти для целой группы оказавшихся в положении, указанном в п.2, епархий составляет непременнейший долг старейшего в означенной группе по сану Архиерея[6].
Митрополит Кирилл не считал для себя возможным выступление в качестве Местоблюстителя при жизни законного Местоблюстителя митрополита Петра или без его специального на этот счет распоряжения.
До этих пор иерархи, «признающие своим Первоиерархом митрополита Петра <...> и не признающие законной преемственности Сергиева управления, могут существовать <...> параллельно с признающими; выгнанные из своих епархий, духовно руководя теми единицами, какие признают их своими архипастырями, а невыгнанные руководя духовной жизнью всей своей епархии, всячески поддерживая взаимную связь и церковное единение»[7].
В письме некоему архиепископу (скорее всего, архиепископу Серафиму Угличскому), написанном в феврале 1934 г., митрополит Кирилл конкретизировал свою позицию. Он писал о необходимости каких-то действий — «исправляющего противодействия» митрополиту Сергию и признавал, что «общего основания» для этого противодействия нет»[8]. Святитель Кирилл стремился к тому, чтобы была выявлена и уяснена неприложимость завещания Святейшего Патриарха к митрополиту Сергию.
«Нужно, — пишет он, — чтобы... властные утверждения митрополита Сергия уяснились как его личный домысл, а не как право, покоящееся на завещании Святейшего Патриарха. Всем надо осознать, что завещание это никоим образом к митрополиту Сергию и ему подобным не относится.
Восприять патриаршие права и обязанности по завещанию могли только три указанные в нем лица, и только персонально этим трем принадлежит право выступать в качестве временного церковного центра до избрания нового Патриарха. Но передавать кому-либо полностью это право по своему выбору они не могут...»[9]
В этом письме он расширил применение указа от 7 (20) ноября 1920 г., которым «необходимо руководствоваться и при временной невозможности сношения с лицом, несущим, в силу завещания, достоинство церковного центра, что и должно иметь место в переживаемый церковно-исторический момент»[10].
Ясно, что позиция митрополита Кирилла может быть обозначена как согласие на восприятие власти в период невозможности сношения с митрополитом Петром и отрицание власти за митрополитом Сергием (как, кстати, и за другими указанными в завещаниях митрополита Петра и митрополита Иосифа кандидатами, в частности архиепископом Серафимом).
В этом же письме он коснулся насущного вопроса о благодатности совершаемых Сергиевским духовенством таинств. Святитель Кирилл писал:
Вы сами и Ваш корреспондент не разграничиваете тех действий митрополита Сергия и его единомышленников, кои совершаются ими по надлежащему чину в силу благодатных прав, полученных через таинство священства, от таких деяний, кои совершаются с превышением своих сакраментальных прав по человеческим ухищрениям в ограждение и поддержание своих самоизмышленных прав в Церкви. <...> таинства, совершаемые сергианами, правильно рукоположенными во священнослужении, не запрещенными, являются, несомненно, таинствами спасительными для тех, кои приемлют их с верою, в простоте, без рассуждений и сомнения в их действенности и даже не подозревающих чего-либо неладного в сергианском устроении Церкви. Но в то же время они служат в суд и осуждение самим совершителям и тем из приступающих к ним, кто хорошо понимает существующую в сергианстве неправду и своим непротивлением ей обнаруживает преступное равнодушие к поруганию Церкви. Вот почему православному епископу или священнику необходимо воздерживаться от общения с сергианами в молитве. То же необходимо для мирян, сознательно относящихся ко всем подробностям церковной жизни[11].
Митрополит Кирилл считал возможным параллельное существование «признающих» с «непризнающими», архиереи должны духовно руководить теми единицами, какие признают их своими архипастырями.
По-видимому, между близкими по духу архипастырями было достигнуто взаимопонимание относительно сложившейся ситуации, и дальнейшие шаги епископа Дамаскина этому подтверждение.
За недолгие месяцы пребывания на свободе церковная оппозиция в основном сумела организоваться во главе с митрополитом Кириллом, который выработал четкие канонические основы для церковного управления в сложившихся условиях.
Не считая своевременным, пока жив Местоблюститель и без его санкции, открыто выступить со своим заявлением о вступлении в права Местоблюстителя, к чему призывал архиепископ Серафим, митрополит Кирилл считал своим долгом окормлять обращавшихся к нему клириков и мирян.
У митрополита Кирилла, по-видимому, епископ Дамаскин ознакомился с письмами митрополита Петра — ответами на посланные в 1929 г. документы.
Он переписал письма митрополита Кирилла в отдельную тетрадь вместе с другими документами, касающимися рассуждений по поводу канонических оснований для организации высшей церковной власти.
Ниже приводится документ, написанный, возможно, самим епископом Дамаскином.
Православное отношение к вопросу об управлении Российской Церкви
Современное устроение Росс[ийской] Пр[авославной] Ц[ерк]ви должно основываться на Патриаршем завещании св.Тихона и на постановлении Высш[его] Церк[овного] Управления от 7/20-XI-1920 г. № 362, отражающих собою разум и волю Собора 17-18 г.
Будучи исполнением поручения, данного Собором 17-18 г. персонально Святейшему Патриарху Тихону в виду исключительных обстоятельств, завещание Патриаршее является документом по своему происхождению и значению единственным и неповторяемым.
Ни исполнители, названные в завещании, никто другой издавать документы тождественного с завещанием содержания и значения права не имеют.
Распоряжение Местоблюстителя от 5-XII-25 г. является не передачей своему временному заместителю всех Патриарших прав и обязанностей, а лишь установлением того «центрального органа, через который Местоблюститель мог бы иметь общение с паствой» <...>.
Заместителю его «званием предоставлены полномочия только для распоряжения текущими делами, быть только охранителем существующего порядка», и «каких-либо учредительных прав ему не предоставлено» <...>.
Такие размеры полномочий заместителя определены м[итрополитом] Петром, и в его резолюции от I-II-26 г., в коей тем, кто является выразителем его Местоблюстительских полномочий, он предоставляет право быть таковыми по всем вопросам, «за исключением вопросов принципиальных и общецерковных, проведение в жизнь которых» Местоблюститель находил возможным «допустить лишь с нашего (т.е. Местоблюстителя) благословения».
Такая воля и границы полномочий заместителя еще с большей яркостью выражены в письме м[итрополита] Петра к м[итрополи]ту Сергию от декабря [19]29 г., копия коего к сему прилагается.
Учрежденная в Москве «патриархия», как нечто чуждое разуму и указаниям Патриарш[его] Высш[его] Церк[овного] Управления, подлинному смыслу Патриаршего завещания и действующая без благословения и вопреки воле Местоблюстителя, существует вне преемственной связи с Собором 17-18 г., хотя учредители ея и пытаются придать ей вид соборности.
Посему подчинение противоканонической «патриархии» есть преступление перед Правосл[авной] Ц[ерко]вью, как участие в ея поругании.
Единственно правомочным учредителем церк[овного] управления может быть только такой Собор, в состав коего войдут все остающиеся в живых Архипастыри, бывшие в составе Росс[ийской] Правосл[авной] иерархии в период личнаго управления Ц[ерко]вью м[итрополита] Петра, которому только и принадлежит, как Местоблюстителю, право созыва и открытия Собора.
Впредь до вступления в управление Ц[ерко]вью законного Местоблюстителя жизнь церковная должна устрояться на основе постановления Высшего Церк[овного] Управления от 7/20 XI-20 г. № 362.
30 мая / 12 июня 1934 г.[12].
В церковных кругах уже в 1930 г. было известно мнение митрополита Петра о событиях церковной жизни с момента издания июльской декларации. Так, в очерке «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней», написанном до марта 1930 г., говорилось:
М[итрополит] Петр через Еп[ископа] Дамаскина. которому удалось войти с Местоблюстителем в непосредственное общение, передал, что он осуждает решительно деятельность М[итрополита] Сергия и его Синода и считает, что М[итрополит] Сергий превысил данные ему полномочия и благословляет соборное выступление Епископов против М[итрополита] Сергия [подчеркнуто автором очерка]. Сам он, М[итрополит] Петр, по обстоятельствам своего положения лишенный возможности непосредственно вмешаться в церк[овные] события и аннулировать полномочия М[итрополита] Сергия, ждет лишь для этого выступления Епископов[13].
Автором «Обзора...» является уже упоминавшийся Г.А.Косткевич, человек, хорошо осведомленный о ходе событий. В письме к А.П.Вельмину он писал, что «м[итрополит] Кирилл до своего ареста передал м[итрополиту] Петру свою переписку с м[итрополитом] Сергием, и в ответ на это получено в Москве через нарочного письмо м[итрополита] Петра, в котором он предлагает м[итрополиту] Сергию распустить Синод, переехать из Москвы в Нижний и управлять, руководясь теми принципами, которыми руководились сам м[итрополит] Петр и м[итрополит] Сергий до 1927 г. В первую же очередь — восстановить в правах м[итрополита] Кирилла»[14].
Письмо митрополита Петра именно с такими указаниями нами не обнаружено, но стали известны письма Местоблюстителя к митрополиту Сергию и приложение к ним[15]. Безапелляционное мнение главы Церкви подтвердило правоту митрополита Кирилла, епископа Дамаскина и других иерархов, не мирившихся с превышением полномочий митрополита Сергия, осуществлявшего деяния, на которые не было благословения Первосвятителя, которые были приняты без совещания с другими иерархами и церковным сознанием были восприняты как вредные для Церкви. Главная ошибка митрополита Сергия состояла даже не в самочинии, а в самочинном принятии решений, отвергнутых почти повсеместно как отделившимися, так и не отделившимися православными людьми. Характерно, что из места своего пленения находившийся в руках мучителей первоиерарх, как истинный отец, защищает свою паству от клеветы, от обвинений в политических преступлениях[16].
В письме митрополита Петра к митрополиту Сергию, написанном в декабре 1929 г., в частности говорилось:
Очень скорблю, что Вы не потрудились посвятить меня в свои планы по управлению Ц[ерко]вью. А между тем Вам известно, что от местоблюстительства я не отказывался и, следовательно, высшее церк[овное] управление и общее руководство церк[овной] жизнию сохранил за собою. В то же время смею заявить, что званием заместителя Вам предоставлены полномочия только для распоряжения текущими делами, быть только охранителем существующего порядка. Я глубоко был уверен, что без предварительного сношения со мною Вы не предпримете ни одного ответственного решения. Каких-либо учредительных прав я Вам не предоставлял, пока состою Местоблюстителем и пока здравствует м[итрополит] Кирилл, а в то время был жив и м[итрополит] Агафангел. Поэтому же я и не счел нужным в своем распоряжении о назначении кандидатов в заместители упомянуть об ограничении их обязанностей. Для меня не было сомнений, что заместитель прав восстал не заменить Местоблюстителя, а лишь заместить, явить собою, так сказать, тот центральный орган, через который Местоблюститель мог бы иметь общение с паствой. Проводимая же Вами система управления не только исключает это, но и самую потребность в существовании Местоблюстителя. Таких Ваших шагов церк[овное] сознание, конечно, одобрить не может[17].
В тетради епископа Дамаскина имеется дополнение митрополита Петра к вторично посланному Заместителю письму, где говорится:
Прошу поглубже укоренить убеждение, что мое решение — предложить Вам исправить ошибку и устранить все мероприятия, превысившие Ваши полномочия, есть Богом благословенное и имеет обязательную силу.
Если до этого письма у противников митрополита Сергия и были сомнения в оправданности политики примирения с Заместителем, то теперь они исчезли. Епископ Дамаскин смог увериться в том, что его взгляды и мнение близких к нему архипастырей получили поддержку Местоблюстителя. Это было так долго ожидаемое известие.
Известно еще письмо, датированное 26 февраля 1930 г. О нем не упоминал и, скорее всего, не знал епископ Дамаскин. В этом документе содержатся некоторые небольшие поправки к первому письму. Не отказываясь от всего сказанного в первом письме, митрополит Петр снова со скорбью упоминает о той ситуации, когда «множество верующих остаются за стенами храмов, в которых возносится... имя митрополита Сергия, о возникших вокруг его управления раздорах и призывает митрополита Сергия «поставить церковную жизнь на тот путь, на котором она стояла» в первое его заместительство[18].
Митрополит Петр пишет:
Я, конечно, далек от мысли, что Вы решитесь вообще отказаться от исполнения возложенного на Вас послушания, — это послужило бы не для блага Церкви. Повторяю, что очень скорблю, что Вы не писали мне и не посвятили в свои намерения.
После столь определенных повелений тон митрополита Петра становится более мягким, увещевательным. Митрополит Петр сообщает Заместителю о своей жизни в ссылке и просит помолиться Господу Богу, чтобы Он подкрепил его силы и помог жить «в безропотном послушании Его Святой Воле»[19].
Надо отметить, что если позиция митрополита Кирилла в целом покоилась на сформулированных им канонических основаниях, то для епископа Дамаскина крайне важно было узнать, благословил ли митрополит Петр начинания митрополита Сергия. К счастью, его цель была достигнута. Он получил ответ.
Епископ Дамаскин встречается со своими старыми знакомыми по службе в Киеве и на Черниговщине, к нему приходят с вопросами, он получает письма, но круг его общения, по сравнению периодом, предшествующим заключению, резко сокращается. Владыка считает своим долгом знакомить православных с письмом митрополита Петра к митрополиту Сергию и разъяснять недопустимость пребывания в общении с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, призывая объединяться вокруг митрополита Кирилла, имеющего на основании указа от 7 (20) ноября 1920 г. «попечение об организации высшей церковной власти».
Свои мытарства, связанные с визитами в органы власти и мучительными переговорами с их сотрудниками, епископ несколько позже описал в своих показаниях на следствии в 1934 г.:
Только вначале с.г. я возвратился из Соловков, откуда был освобожден после ряда мед[ицинских] комиссий из центра, как полный нетрудоспособный инвалид, с предоставлением мне права повсеместного проживания. О сем у меня на руках имеется документ, выданный Управлением] СЛАГа.
Прежде чем поселиться на Украине (я сам уроженец Украины), я в феврале побывал у Зав[едующего] отд[елом] Культов при ВУЦИКе гр.Катунина с целью выяснения, не является ли мое имя настолько одиозным, что мое пребывание на Украине может явиться нежелательным. Десять лет назад я был Управляющим Черниговской епархией, и личность моя достаточно была определена. Хотя я и был выслан администр[ативным] порядком на основе 10 и 11 п. 54 ст. УК, но никогда конкретных обвинений мне не было предъявлено, а от предъявлявшихся обвинений формально отказались, и недаром приблизит[ельно] в июле 1925 г. Наркомюст УССР и Прокурор по набл[юдению] за ГПУ зачитали мне коллегиальное свое суждение, где были точно такие слова: «в политическом отношении епископ Дамаскин вполне безупречен». Вероятно, нетрудно было бы проверить этот документ и теперь. Во всяком случае, гр.Катунин, который прекрасно помнит мое дело того времени, заявил мне, что препятствий моему поселению на Украине, и в частности на Черниговщине, нет. Затем я заявился в Черниг[овский] обл[астной] отд[ел] культов, высказал свое намерение поселиться на Глуховщине или Нежинщине и также не встретил к сему препятствий. После неудачных попыток устроиться под Киевом и в Глухове я поселился с соблюдением необходимых формальностей в г.Нежине. И гр.Катунину в отделе культов я заявил, что вступать в отправление каких-либо епархиальных обязанностей не намерен, и действительно, я совершенно устранился от церк[овного] управления[1].
До февраля 1934 г. епископ Дамаскин находился в Херсоне, где жила его мать Василиса Поликарповна. В этом городе находились в то время сподвижники архиепископа Прокопия (Титова) иеромонах Афанасий (Старчеус) и диакон Михаил Иванович Захаров. Епископ Дамаскин ознакомил их с письмами митрополита Петра к митрополиту Сергию[2]. Диакон Михаил Иванович Захаров на допросе дал такие показания:
При наших встречах мы вели беседы на разные темы, в частности беседовали о том, что пока нет церкви, то нужно проводить моления по квартирам. Во время одной из бесед Дамаскин-Цедрик рассказывал нам, что существует какая-то группа епископов нашего направления, которую возглавляет м[итрополит] Кирилл Смирнов, но подробностей о ней не передавал[3].
Епископ Дамаскин эти сведения отрицал, не желая повредить митрополиту Кириллу.
В марте 1934 г. епископ Дамаскин приехал в Глухов, центр епархии, с которой он был разлучен. Считая себя епископом Глуховским, он, по слову митрополита Кирилла, пытался духовно руководить теми, кто признавал его своим архипастырем. Такие люди были, но лишь единицы. В частности, к ним относились члены общины, руководимой иеромонахом Кесарием (Чернявым). В материалах следственного дела № Р-31265 фигурируют также верные последователи святителя иеромонахи Нифонт (Гребенюк) и Питирим. Последний, возможно, был тем иеромонахом Питиримом (Науменко), о котором пишет в цитировавшейся статье В.Г.Пуцко: последний казначей Софрониевой пустыни, свято хранивший память о владыке Дамаскине всю свою жизнь[4].
На Черниговщине скитались монахи из разоренной Глинской пустыни. С некоторыми из них владыке удалось повидаться, они расплачивались за эти встречи вызовами в ОГПУ и допросами. Так, владыка разговаривал с иеромонахом Илией (Москольцевым), иеромонахом Никодимом. По-видимому, это был схииеромонах Глинской пустыни Никодим (Калиуш). Святитель попросил иеромонаха Илию (Москольцева) устроить ему встречу с бывшим игуменом Глинской пустыни Аристоклием (Ветровым). Эта встреча состоялась в мае в уединенном месте — на хуторе близ села Береза Черниговского района; в этих местах когда-то была Крестовоздвиженская община. Отец Аристоклий пользовался большим уважением собратьев, поэтому ему епископ Дамаскин стремился в первую очередь рассказать о великой неправде, совершающейся в Русской Церкви. На встречу пришли также иеромонахи Кесарий и Нифонт.
Владыка ознакомил о.Аристоклия с письмами митрополита Петра, надеясь, что они произведут впечатление на игумена и побудят примкнуть к сторонникам митрополита Кирилла. Но странствующий игумен не счел возможным пойти на этот шаг. На допросе, состоявшемся в июне 1934 г., вскоре после указанной беседы, о.Аристоклий давал такие показания:
Дамаскин мне вкратце разъяснил, что митрополит Сергий отошел от православной церкви, изменил церковные законы, и поэтому нужно от Сергия отказаться и примкнуть к митрополиту Кириллу. Что он, Дамаскин, является уже приверженцем Кирилла, что приехал на Глуховщину вести работу среди духовенства за Кирилла, и предложил мне, как авторитетному из монашеской общины, примкнуть к Кириллу и вести соответствующую работу против Сергия. Попутно Дамаскин отметил, что к этому новому церковному течению на Глуховщине уже примкнули и ведут работу монах Кесарий, — [где] живет точно, не знаю, ибо он больше всего бродяжничает, и Нифонт тоже монах, бродяжничает[5].
Конечно, в показаниях есть следы обработки слов о.Аристоклия следователем. Но тем не менее из этого своеобразного источника можно почерпнуть сведения, которые подтверждаются другими показаниями, — святитель заботился о собирании церковных сил вокруг митрополита Кирилла.
Игумен Аристоклий епископа не поддержал, сказав, что ничего не знает ни про нарушение митрополитом Сергием церковных законов, ни о митрополите Кирилле. По словам игумена, епископ сильно рассердился и они очень холодно расстались[6].
Через несколько дней святитель Дамаскин передал о.Аристоклию резкое письмо, в котором упрекал его за боязливость и малодушие, проявленные даже после разъяснения ему существа вопроса. За грех удержания своим авторитетом «в сергиевском беззаконии» тех чад Церкви, которые сомневаются и обращаются за советом, епископ лишил его своего благословения и «призвал к суду Божию»[7].
Владыка встречается и с глуховским благочинным протоиереем Яковом Лукашевичем. Во время беседы святитель поинтересовался, почему в церквах не поминается его имя. Ответ был неутешительным и огорчил епископа. То же разочарование постигло владыку и при посещении села Береза, где епископ предполагал остановиться. Огорченный, он уехал в Киев.
Однако посещение Киева принесло епископу не меньше огорчений. Святитель чувствовал, что он одинок в своих взглядах. Многие из его старых знакомых были арестованы и отправлены в лагеря, как, например, священник Анатолий Жураковский, протоиерей Димитрий Иванов и др. Скончался в 1933 г. ослепший профессор В.И.Экземплярский. Не было среди живых и о.Спиридона (Кислякова).
Владыка посещает протоиерея Александра Глаголева, который, по словам Е.Н.Лопушанской, наотрез отказывается от призыва епископа Дамаскина присоединиться к отделившимся — «он не пойдет в подполье, он останется в крошечной церковке в старинной колокольне, подле перестроенного под что-то большого храма и будет жить в каморке там же. У него приход, он посвятил себя молитве и своих прихожан призывает к тому же. Он уже лишен всего — и квартиры, в которой прожил почти всю свою жизнь, и большого храма, и всех прав — кому он еще нужен? Почему-то отказ этого протоиерея производит на епископа Дамаскина потрясающее впечатление. У приютившего его священника (о.Димитрия Ш., устроившегося в маленьком частном доме) с ним делается сердечный припадок»[8].
Как установил М.В.Шкаровский, этим священником был о.Димитрий Шпаковский. Именно он возглавил оставшуюся в Киеве без пастырей общину «непоминающих». В начале 1931 г. приходской совет Преображенской церкви на Павловской улице Киева, где ранее служили о.Спиридон (Кисляков), о.Анатолий Жураковский, о.Андрей Бойчук, о.Евгений Лукьянов, пригласил о.Димитрия на должность настоятеля. В октябре 1933 г. церковь была закрыта, о.Димитрий руководил тайной общиной, иногда служил в иосифлянской Ильинской церкви[9].
Епископ Дамаскин в последний свой приезд в Киев объезжает знакомые города, навещает своих единомышленников, ищет новых...[10]
Отец Димитрий, а также настоятель Ильинской церкви иеромонах Мартирий (Слободянко), бывший насельник Киево-Печерской лавры, признали святителя Дамаскина своим епископом.
В один из приездов в Киев епископ Дамаскин назначил о.Димитрия киевским благочинным. Весной 1934 г. Ильинская и Покровская церкви были закрыты. В Киеве находилось около восьми «непоминающих» общин, из которых пять признавали своим архиереем епископа Дамаскина[11].
Отец Димитрий и его матушка Наталья Алексеевна после высылки епископа Дамаскина оказывали ему помощь[12]. Через Наталью Алексеевну осуществлялась и связь с епископом Макарием (Кармазиным)[13].
В письме к Н.А.Шпаковской из ссылки епископ Дамаскин благодарил ее за помощь и давал ей и своим единомышленникам архипастырское наставление. «Мне радостно думать, — пишет он, — что в К[иеве] еще много Господь соблюдает верных Своих. В то же время для меня несомненно, что близится момент, когда Вы будете лишены возможности удовлетворять свои духовные потребности из-за отсутствия служителей алтаря, которые должны готовиться к новым испытаниям, если заранее не уйдут в сокровенные катакомбы. Верные же должны подготовлять себя Тайнами на короткое, впрочем, время, но не малодушничать пред этим, а использовать имеющиеся пока возможности для накопления в себе духовной энергии и сил»[14]. Эти письма читались в киевских общинах «непоминающих».
В марте владыка посетил пригород Киева Ирпень, где в свое время пребывала община из сестер закрытого Покровского монастыря во главе с игуменией Софией (Гриневой), духовной дочерью оптинских старцев. В 1918 г. игумения София приютила в своем монастыре писателя Сергея Александровича Нилуса и его жену. Затем монастырь был преобразован в трудовую артель, а в 1923 г. указом обновленческого ВЦУ игумения София была уволена от исполнения должности настоятельницы монастыря и ей было предложено выехать из обители. Она поселилась в поселке Ирпень, на даче Е.А.Бабенко (тайной монахини Вероники) за чертой города с тремя сестрами[15]. Через год в обитель приехал священник Покровского монастыря Димитрий Иванов и поселился в этой же усадьбе. В 1924 г. игумения была арестована и шесть недель провела в Доме предварительного заключения. В 1928 г. арестована снова «по общей репрессии». В тюрьме тяжело заболела гнойным воспалением челюсти. Выехала в Полтавскую губернию, скрывалась, жила под чужим именем, пока в 1931 г. не была арестована вновь. Приговорена к ссылке в Казахстан на три года. Наказание было смягчено, она проживала в Путивле до 1934 г., пока не вернулась в Киев[16].
Духовник общины священник Дмитрий Иванов к тому времени находился в Соловецком лагере. Епископ Дамаскин постриг мать Софию в великую схиму. До нас дошли его горькие слова: «Если не женщины, то кто же будет защищать церковь? Пусть хоть они защищают как могут»[17].
Святитель Дамаскин встречается со схиархиепископом Антонием (Абашидзе)[18]. После освобождения из заключения тогда еще архиепископ Димитрий (Абашидзе) ушел на покой, поселился в Топловском Параскевиевском монастыре недалеко от Феодосии. После закрытия монастыря уехал в Киев, жил в Китаевской пустыни до ее закрытия в 1929 г., затем на частных квартирах. К нему обращались как к старцу множество людей, приезжавших со всех концов страны. Паломники обычно задавали такие вопросы: как быть с коллективизацией, идти ли в Красную армию, вступать ли в профсоюзы, можно ли иметь книжки с советским гербом, можно ли отдавать детей в советскую школу, можно ли работать в дни религиозных праздников. Владыка Антоний старался помогать всем обращающимся к нему без различия их церковной позиции. Епископ Леонтий Чилийский писал:
Живя в пустыни строгим отшельником, он вместе с тем был и архиерейской православной совестью, которой все православные, как духовные, так и миряне, себя проверяли, т.е. строго держался церковных правил и не шел ни на какие компромиссы с властью.
Он был духовным руководителем всех, а особенно монашествующих, в том числе и моим. К нему за духовными советами стекались православные, можно сказать, со всей России, Украины, Белоруссии и Грузии. Для всех он был доступен и близок. Жил не для себя, а для Бога, Церкви и людей. Ни один православный епископ и даже некоторые из обновленцев, принесшие впоследствии покаяние, не проезжали мимо его скромного жилища[19].
Именно у схиархиепископа Антония будущий владыка Леонтий познакомился с епископом Дамаскином, а также с митрополитом Анатолием (Грисюком), архиепископом Пахомием (Кедровым), проживавшим в ссылке около Киева, епископом Павлином (Крошечкиным), архиепископом Арсением (Смоленцем), с возвращавшимся из ссылки епископом Ташкентским Лукой (Войно-Ясенецким) и другими архиереями.
Епископ Дамаскин считает своим долгом ознакомить владыку Антония с письмом митрополита Петра к митрополиту Сергию, однако, скорее всего, схиархиепископ не поддержал святителя Дамаскина, призывавшего к решительному отделению от Заместителя.
Отношение владыки Антония к происходящему характеризует следующий эпизод. В своем дневнике владыка Леонтий (Филиппович) вспоминал беседу с епископом Парфением (Брянских) о том, что «Господь за грехи народов попускает исчезновение некоторых Церквей совершенно с лица земли, как это было, например, с цветущей Карфагенской церковью. Во время ее расцвета там были десятки епископов, сейчас — полное опустошение, и о ней остались только воспоминания. Так может быть и с Русской Православной Церковью». Епископ Леонтий писал:
Когда я впоследствии передал эту беседу схиархиепископу Антонию, он сказал: «А знаешь, что я тебе скажу? Может быть, в то время епископ Парфений был в Духе Святом и сказал это!»[20]
Е.Н.Лопушанская свидетельствует, что епископ Дамаскин ходил по Киеву (куда приехал тайно) в рясе, с архиерейским посохом, несмотря на уговоры друзей не привлекать внимания властей[21]. Она пишет об отказе владыки от активной церковной работы. Это не так. Владыка считал своим долгом вести разъяснительную работу, подкреплять ослабевших.
Внешнее наше противостание царству зла может выразиться разве в том, что мы имеющимися еще в нашем распоряжении средствами будем утверждать, подкреплять вместе с нами предстоящих суду меньших братьев наших единых с нами по духу, уясняя им путь наш, как правильный и со стороны канонической, как благословенный предстоятелем Росс[ийской] Правосл[авной] Церкви[22].
Епископ Дамаскин поселяется в Нежине. Он переписывается с несколькими близкими ему по духу архиереями, получившими в 1934 г., многие в последний раз, возможность более или менее свободного общения. Кроме митрополита Кирилла адресатами владыки были епископ Макарий (Кармазин), епископ Парфений (Брянских), архиепископ Серафим (Самойлович). В «пламенном» архиепископе Серафиме епископ Дамаскин нашел полного единомышленника.
При аресте митрополита Кирилла у него была обнаружена копия письма епископа Дамаскина, начинающаяся со слов: «Совершается Суд Божий над Церковью и народом Русским...» На вопрос следователя об этом документе митрополит ответил:
Автором этого письма является епископ Дамаскин, мой единомышленник. Письмо это было написано архиепископу Серафиму Самойловичу, а в копии мне, т.к. выражает его воззрения на современное церковное положение. Смысл этих воззрений, как я их понимаю, состоит в том, что русским народом (верующим) совершен общий грех перед Церковью, в смысле глубокого охлаждения к религиозной жизни и церковным интересам, и вина в этом лежит главным образом на духовенстве, не воспитывающем в этом направлении народ. Задача заключается в необходимости более глубокого воспитания — со стороны духовенства — народа, чтобы членами Церкви были истинные христиане, через проповеди, беседы, церковные службы и т.п., что и означает противостояние проявляющемуся в жизни «царству злобы». Эти взгляды я высказывал епископу Дамаскину и Афанасию. Со мной они были по этому поводу солидарны[1].
Письмо, копию которого епископ Дамаскин переслал митрополиту Кириллу, названо условно «Из переписки двух епископов. Вопрос о благодатности сергианства». Это главное произведение владыки — итог размышлений последних месяцев. Письмо дает полную картину мировоззрения епископа к моменту его пребывания на Украине, подводит итог размышлений о судьбе Русской Православной Церкви и о тех духовных задачах, которые стоят перед верными ее чадами.
Оно написано 15 апреля 1934 г. в ответ на не дошедшее до нас письмо архиепископа Серафима. Начинается письмо епископа Дамаскина утверждением о полном его единомыслии с архиепископом Серафимом. Далее владыка Дамаскин разбирает вопрос о благодатности «сергиевской» церкви. Вопрос стоял весьма остро. Митрополит Кирилл, как говорилось выше, считал Таинства, совершенные «сергианами», несомненно спасительными для тех, кто приемлют их в простоте душевной. Епископ Дамаскин пришел к мысли о постепенном оскудении силы благодати архиерейства у митрополита Сергия и его сознательных последователей. Святитель считает, что переживаемое время — эпоха апостасии, всеобщего отступничества от Христа, что проявляется, по его мнению, в первую очередь в действиях митрополита Сергия и его последователей. Поэтому он считает обязанностью всех осознавших это членов Церкви идти путем «увещания и обличения соблазнителей», а затем «показать свое противление совершающейся неправде и соблазну, порывая литургическое общение с сергианами, не посещая храмов их, делая все возможное для приближения момента соборного суда над беззаконниками»[2].
Епископ Дамаскин сообщает архиепископу Серафиму о письме митрополита Петра, постепенно подводя к этому факту. «Нередко мне приходилось слышать, даже от самих сергиан, недоумение по поводу молчания Патриаршего Местоблюстителя в такой критический момент церковного недоумения».
А что, если м[итрополит] Петр такое слово свое уже сказал, но его приказчик, присвоивший себе права большие, чем были у самого хозяина, не слушает его? Что, если будет с очевидностью доказано, что со стороны м[итрополита] Петра дважды было послано м[итрополиту] С[ерги]ю распоряжение (хотя бы и без исходящего №) прекратить его узурпацию власти «исправить допущенную ошибку... устранить и прочие мероприятия, превысившие его полномочия»[3]? Как к сему отнесутся все «малодушные», все неискренние сергиане, вся масса обманутых верующих?[4]
Судя по письмам, архиепископ Серафим еще не был вооружен столь несомненными доказательствами правоты тех, кто поднял свой голос протеста. Епископ Дамаскин касается некоего важного сообщения архиепископа Серафима митрополиту Кириллу. «То, чем вы угостили ДЕДКА, предполагалось быть сделано нами еще в 29 г., если бы вовремя была получена великолепная и столь питательная начинка с севера. Предполагалось состряпать пирог значительного размера и достойной формы вкупе с знаменитейшими кондитерами», — пишет епископ Дамаскин.
«Дедок» — зашифрованное наименование митрополита Кирилла. «Дедушкой» называл его и епископ Иоасаф (Удалов), и другие. Вероятно, что «угощением», посланным архиепископом Серафимом, и был проект воззвания об отъятии высшей церковной власти у митрополита Сергия или какой-либо подобный акт, каковой уже в 1929 г. предполагал совершить епископ Дамаскин вместе с другими архиереями, ожидавшими лишь согласия митрополита Петра.
Епископ Дамаскин прикровенно сообщает о том, что его идея, скорее всего заключающаяся в попытке совместными действиями архиереев удалить митрополита Сергия с поста Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, была одобрена митрополитом Петром, о чем епископ Дамаскин узнал по выходе из Соловецкого лагеря. «И в 1934 г. я получил одобрение... на то же и была намечена форма», — писал святитель Дамаскин.
Однако многое с 1929 г. изменилось. Он пишет:
Теперь я пришел к совершенно иным выводам, когда после «падения с луны»[5] присмотрелся к вашей земной жизни и проразумевая во всем совершившемся и совершающемся благую волю Божию, ведущую нас к великой апостасии Ц[ерк]ви православной.
Все меньше епископ находит тех, кто согласен следовать за ним, заметно поредели ряды способных на столь решительные действия. Пастыри отъяты, поражены, овцы рассеялись или уловлены.
И главное — какой смысл продолжать борьбу за исправление церковной политики митрополита Сергия, если грядет последний суд. Здесь важнее всего подготовить свою душу. Владыка воспевает стихи 45-го псалма: «Бог нам Прибежище и Сила, Помощник в скорбех, обретших ны зело. Сего ради не убоимся, внегда смущается земля, и прелагаются горы в сердца морская».
Добиваться удаления митрополита Сергия, считает епископ Дамаскин, поздно и бесполезно, так как остается «сергианство», то есть «сознательное попрание идеала св.Церкви ради сохранения внешнего декорума и личного благополучия, которое необходимо является в результате т[а]к наз[ываемой] легализации»[6].
Переживаемый период — время апостасии, отступничества, время, которое предшествует суду, считает епископ. Кто же подлежит суду? В первую очередь сама Российская Церковь: «Ныне совершается суд Церкви Российской и каждый свободной волей избирает путь свой»[7]. Вывод многозначителен и проливает свет на общее миросозерцание епископа Дамаскина. То, что церковные люди обнаружили охлаждение, неготовность сообща встать на защиту Церкви от искажений ее строя в угоду миру сему, — «печальное наследие синодального периода Церкви, это показатель угасания духа в Церкви. Все мы — пастыри, много повинные в сем тяжком грехе перед Церковью, крепко должны в сем каяться»[8]. Владыка пишет, что еще до появления «сергианства» он говорил о необходимости установления прочных духовно-благодатных связей между пастырями и пасомыми. Тогда Церковь устояла бы во время бури.
Внешние формы отношений, субординации, церковные учреждения, торжественные храмовые служения становятся ненужными в переживаемую эпоху, и больше — могут стать средством соблазна.
Теперь мы свидетели того, что храмы служат не к единению, а к разделению верующих, ибо без храмов не было бы ни сергианства, ни самосвятства, ни григорианства, ни обновленчества. Идейных служителей сих совне навязанных учений почти нет, и если бы им не даны были наши храмы, как трибуны для сеяния соблазна и разложения, то и не было бы у нас и поводов для настоящих разговоров[9].
Перед судом должен предстать и митрополит Сергий. Строгий церковный суд над ним отчасти уже был выражен десятками протестов архипастырей, пресвитеров и мирян, «массовым отходом от сергиан верующих, прекративших посещать их храмы и общаться с ними».
Суд этот сказывается и в совести самих «сергиан», в большинстве своем сознающих неправду сергианства и терзающихся от такого противоречия, ибо только малодушие и боязливость удерживают их в рядах сергиан, участь же такой «боязливости» предчувствуется ими (Апок.21:8)[10].
Призваны на суд архиереи. Епископ Дамаскин считает, что ни он, ни его собратья не могут и не должны распоряжаться или приказывать кому-либо. Он пишет:
Мы можем лишь быть «правилом веры и образом кротости», яко да стяжем «смирением высокая, нищетою богатая». В силу такого моего убеждения все мое старание сейчас направлено к тому, чтобы обрести место, где бы я мог, удалившись в тишину кельи души своей, по возможности изолировав себя от суеты, должным образом приуготовлять себя на суд Божий[11].
Суду подлежат и сами овцы, «ибо могли они в свое время и убежать от “чуждого гласа”. Теперь никто ни за кого не ответственен и ответит каждый за себя».
Владыка считает и себя самого подлежащим нелицеприятному суду.
Каково же мое собственное место при таком сознании моем? Неключимый и ленивый раб, повинный в столь страшном грехе пред Церковью, напоминающий все зло, содеянное при его участии и необходимые последствия сего греха, — что другое должен делать, как не горько плакаться в содеянном грехе, умолять милосердного Судию дать время покаяться и по возможности исправить совершенный грех путем противостания злу, до готовности кровию омыть грех свой[12].
Только работа над очищением души будет «накоплением благодатной духовной силы, а это и будет то единственное, что только и может быть противоставлено духу злобы, силящемуся утвердить свое царство на место Церкви Христовой».
Внешнее наше противостание царству зла может выразиться разве в том, что мы имеющимися еще в нашем распоряжении средствами будем утверждать, подкреплять вместе с нами предстоящих суду меньших братьев наших единых с нами по духу, уясняя им путь наш, как правильный и со стороны канонической, как благословенный предстоятелем Росс[ийской] Правосл[авной] церкви, который из своего заточения поручил передать одному из собратий наших: «Скажите Вл[ады]ке X, что если он с м[итрополи]том С[ерги]ем, то у меня нет с ним ничего общего»[13].
Это послание пронизано пессимистическими нотами, неверием в возможность улучшения ситуации ни в настоящее время, ни в последующие времена. Размышления святителя о благодатности Таинств в «Сергиевской Церкви» подводят его к выводу о возможности постепенного «отщетения», т.е. отнятия, удаления благодати.
Владыка все время находился под пристальным вниманием органов власти. Его письмо архиепископу Серафиму уже внимательно изучено во всех инстанциях. 8 июля 1934 г. уполномоченный IV отделения СПО ОГПУ Иванов сообщал начальству в центр:
За последнее время значительно активизировались возвратившиеся из ссылки и концлагерей участники к[онтр]-р[еволюционной] организации «ИПЦ», занимающиеся насаждением нелегальных ячеек на местах и ведущие работу по воссозданию организации.
По имеющимся в СПО ОГПУ сведениям — основными организаторами «ИПЦ» на Украине являются епископы Дамаскин (Цедрик), проживающий в Черниговской области, и Парфений (Брянских), проживающий в Одесской области. Указанные лица периодически выезжают в разные города СССР, устанавливают связи и проводят нелегальные собрания сторонников «ИПЦ». В частности, Дамаскин неоднократно выезжал в Москву и устраивал нелегальные собрания на квартире Кострыгиной Веры Спиридоновны, где развивал свои взгляды на соввласть. Ссылаясь на псалмы «царя Давида», Дамаскин говорил, что каждый верующий должен «ненавидеть эту власть полной ненавистью». По многим городам СССР Дамаскин распространяет большое количество листовок к.-р. содержания[1].
В доказательство следователь приложил копию пасхального письма владыки из тюрьмы, написанное в 1930 г.[2]
2 августа 1934 г. епископа арестовали. Он был заключен в черниговский ДОПР. 15 августа 1934 г. переведен в киевский ДОПР. На следующий день он написал заявление народному комиссару внутренних дел УССР:
1 авг[уста] с.г. арестован в г.Нежине, очевидно, по распоряжению Черниг[овского] ГПУ. Допроса мне не было, каких-нибудь обвинений мне предъявлено не было, но в постановлении о содержании меня под стражей есть указание, что я обвиняюсь в организации — никогда мною не слышанной и до сих пор не расшифрованной — «ИПЦ». Я попросил Нач[альни]ка Черниг[овского] ОблГПУ вызвать меня для объяснений и с совершенной откровенностью — ибо мне абсолютно нечего скрывать — высказал ему все то, что и Вам сейчас излагаю письменно. 14-го авг[уста] меня этапом предводили в Киевск[ое] ГПУ. В чем же моя вина?
В краткой беседе с Нач[альником] отд[ела] Черн[иговского] ГПУ гр[ажданином] Абруцким на вопрос последнего — какой церковной ориентации я держусь — я заявил, что не признаю митр[ополита] Сергия законным предстоятелем Церкви. В ответ я услышат приблиз[ительно] такое замечание: «Пока вы не перестанете так рассуждать, не перестанут создаваться к.-р. дела против вас». — Так неужели мое непризнание м[итрополита] Сергия является к.-р. преступлением в глазах представителей Соввласти? — Не могу верить сему! В разных местах существуют поныне храмы церк[овных] общин, не признающих м[итрополита] Сергия; и в самом Киеве еще совсем недавно существовало 3 таких храма. Не было бы преступлением, если бы я стремился иметь в своем распоряжении такой храм. Но даже такой попытки я не находил нужным делать. Я просто отошел от церк[овного] управления, я желаю жить на правах частного человека, заняться книгами да поддержанием вконец расстроенного здоровья, тем более, что дома мне и молиться никто не запрещает, входить же в столкновение с сергианами я не почитаю благоразумным.
Организация «ИПЦ»? — О таковой я впервые слышу. Абсолютно ни в какие организации я вообще не входил и таковых не создавал. Никаких собраний никогда не устраивал. Я провел несколько дней под Глуховом. Посетило меня там несколько лиц в разное время, пожелавших приветствовать меня с возвращением из ссылки. Никаких выступлений я там не делал. В Нежине же я живу так, что по прошествии нескольких месяцев немногие из нежинцев знали о том, что я живу в их городе. Удобство г.Нежина я увидел между прочим и в том, что ни одного священника, единомысленного мне, там нет!
Гражданин Народный Комиссар! Вот фотография моей жизни после возвращения из Соловков. Все это с точностью м[ожет] б[ыть] установлено. За что же меня лишают свободы? Если мое пребывание на Черниговщине или даже на Украине почему-то не желательно, то не достаточно ли было бы указать мне на то, я так же просто выехал бы отсюда, как просто и открыто я запрашивал вначале о возможности проживать здесь. Трепать же тюрьмами и этапами совершенно больного человека — это не значит ли прямо добивать его? Уверенно ожидаю Вашего справедливого и скорого решения по сему вопросу.
г.Киев 16-VIII-34.
Епископ Дамаскин — Цедрик Д.Д.[3]
Допрашивал епископа Дамаскина уполномоченный IV отделения СПО УГБ З.С.Гольфарб, следователь (в 1937 г. лейтенант госбезопасности), который позднее вел дела митрополита Константина (Дьякова) и протоиерея Александра Глаголева. Исследовавший этот процесс и обстоятельства смерти этих мучеников протоиерей Николай Доненко описал методы, которые применял к подследственным молодой чекист, в результате которых скончались во время допроса митрополит Константин и протоиерей Александр Глаголев. В 1939 г. З.С.Гольфарб был уволен из органов за «извращение формы ведения следствия»[4]. Но в 1934 г. он еще активно «работал» с подследственными.
23 сентября 1934 г. епископ направляет заявление народному комиссару внутренних дел УССР, где пишет:
14 авг[уста] с/г я послал Вам свое заявление-протест на лишение меня свободы, с изложением фактов, сопутствовавших сему.
Уже здесь, в Киеве, следователь Иванов расшифровал мне, что страшная организация «ИПЦ», в принадлежности к коей я обвиняюсь, есть «Истинная Православная Церковь».
Следователь сказал мне, что, по всей вероятности, меня ждет высылка.
Гр.Народный Комиссар! Я только что отбыл непрерывно Туруханскую ссылку и 5 л[ет] Соловков, откуда освобожден, как полный инвалид. Единственная моя вина в том, что я Православный Епископ. Меня ужасает перспектива долгих этапов в окружении уголовного элемента, так как и раньше этапы неизменно приводили меня к лазаретной койке.
Разрешите мне обратиться с просьбой к Вам — если предопределена мне ссылка, дайте мне возможность самостоятельно направиться в любой указанный Вами пункт, а если возможно, то предварительно дать мне 5-7 дней на ликвидацию своего имущества в г.Нежине.
Епископ Дамаскин-Цедрик Д.Д.
23-1Х-34[5].
28 сентября этого же года Гольфарб, учитывая, что «обвиняемый откровенных показаний не дал...», просит продлить срок изоляции обвиняемого еще на месяц. В конце октября срок продлевается еще на месяц, затем до 16 декабря. Владыка Дамаскин обвиняется в том, что он «проводит активную антисоветскую работу, заключающуюся в привлечении на сторону реакционной “истинно-православной церкви” попов и верующих и направлении их на борьбу против Советской власти»[6].
Помощник прокурора по спецделам УССР постановил дело направить в особое совещание НКВД СССР с предложением «применить к Цедрику заключение в концлагерь сроком на 5 лет»[7]. 7 января он был направлен в Москву, где содержался в тюрьме НКВД.
Работники особого совещания при НКВД СССР были милостивее своих украинских коллег. Решением особого совещания при НКВД от 15 февраля 1935 г. за контрреволюционную деятельность епископ Дамаскин был сослан в Северный край на три года. С первым проходящим этапом он должен был прибыть в Архангельск.
Пройдя Вятскую тюрьму и оказавшись в Архангельске, летом 1935 г. владыка получил от архиепископа Серафима просьбу «быть полезным его духовным детям». Из этих слов вытекает, епископ Дамаскин присоединился к «иосифлянам», возглавив Вятскую епархию вместо умершего епископа Виктора (Островидова), тем более что его ближайшим помощником стал сподвижник митрополита Иосифа (Петровых) протоиерей Измаил Рождественский.
Вместе с тем, зная взгляды владыки Дамаскина на устроение Церкви в «последние времена» на основании духовных связей между пастырями и пасомыми, без печати и канцелярии, можно предположить, что его окормление отделившихся вятских общин было лишено выраженных церковно-организационных признаков.
К моменту выпуска декларации митрополита Сергия Вятской епархией управлял архиепископ Павел (Борисовский), член Временного Патриаршего Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя. Архиереем соседней, Воткинской, епархии являлся епископ Виктор (Островидов), который управлял и Вятской епархией в периоды пребывания архиепископа Павла (Борисовского) в Синоде[1].
Получив июльскую декларацию, епископ Виктор, не оглашая в храмах своей епархии, отправил ее обратно митрополиту Сергию. В Вятской епархии декларация была оглашена, но в большинстве храмов Вятки[2] и в некоторых благочиниях ее не приняли, хотя общения с митрополитом Сергием не прерывали. Вскоре последовал указ митрополита Сергия о разделении Воткинской епархии на пять частей между соседними епархиями. Епископ Виктор написал митрополиту Сергию письмо с просьбой изменить свое решение. В ответ после предупреждения последовал синодальный указ о назначении епископа Виктора епископом Шадринским с правом управления Свердловской епархией. Епископ Виктор в Шадринск не поехал. Он обратился с письмом к митрополиту Сергию по поводу воззвания (декларации), начинающимся словами: «От начала до конца оно исполнено тяжкой неправды...» — и с «Письмом к ближним», где призывал подписавших декларацию покаяться, предупреждая, что в противном случае надо беречься от общения с ними.
На совещании духовного управления Воткинской епархии было принято постановление о прекращении епархией молитвенно-канонического общения с митрополитом Сергием. Духовенство Вятки разделилось. Последователи епископа Виктора вскоре объединились с ленинградскими «иосифлянами», причем его позиция была весьма радикальной: он прямо называл Сергиевское духовенство и Таинства, совершаемые им, безблагодатными, а самого митрополита Сергия еретиком.
11 апреля 1928 г. вышло постановление митрополита Сергия и временного при нем Патриаршего Священного Синода по «делу о нестроениях в Ленинградской, Ярославской, Воткинской и Воронежской епархиях». Епископ Виктор был уволен от управления Шадринским викариатством и Свердловской епархией и запрещался в священнослужении. Но еще за неделю до этого, 4 апреля 1928 г., он был арестован и отправлен в Соловецкий лагерь[3]. В апреле 1931 г. архиерея по освобождении из лагеря сослали на три года в Северный край, затем, в мае 1933 г., в Коми АССР.
В это время в Вятской епархии насчитывалось 222 прихода, признававших митрополита Сергия, и 52 прихода последователей епископа Виктора.
После смерти святителя Виктора управление Вятской епархией взял на себя находящийся в архангельской ссылке архиепископ Серафим (Самойлович), который, будучи арестован 21 мая того же года, передал епархию епископу Дамаскину.
В Вятскую область приехал священник Измаил Рождественский, который поддерживал общение с митрополитом Иосифом, находящимся в казахстанской ссылке. На допросе 14 июля 1937 г. митрополит Иосиф (Петровых) говорил:
Из-под Ленинграда приезжала ко мне Парашкова Анна, передала мне два письма от священника Измаила и Михаила. В письмах они подтвердили верность мне и просили помочь в духовном общении со мною[4].
К этому времени сосланный епископат, оппозиционный митрополиту Сергию, духовно был сплоченнее, единомысленнее, чем ранее. Недолгий период оживления их общения в начале 1934 г., позволивший прояснить позиции архиереев, а также ужесточение преследований, утрата иллюзий на возможный отказ митрополита Сергия от пререкаемых нововведений и пр. сблизили позиции епископа Дамаскина, митрополита Кирилла, архиепископа Серафима, митрополита Иосифа.
Ко времени пребывания епископа Дамаскина в Архангельске относится «Рождественское послание» святителя, адресованное семье протоиерея Григория Синицкого, находящегося в заключении. Бодрый, приподнятый и одновременно трагический дух этого последнего известного нам послания раскрывает духовный облик владыки, мысленно живущего уже не в земном пространстве.
Во время пребывания святителя в Архангельске возникла проблема изготовления мира, необходимого для совершения крещений. Епископ Дамаскин обратился к митрополиту Кириллу с запросом о возможности замены мира рукоположением, как это делалось в апостольские времена. Митрополит Кирилл, не отвергая своих полномочий разрешить этот вопрос после консультаций с другими епископами, принципиально не возражал. Такого рода вопрос мог разрешить только возглавитель Церкви, каким и воспринимался митрополит Кирилл в среде единомышленников и каковым после известия о кончине митрополита Петра в 1936 г. он ощущал себя.
В этом смысле для нас большой интерес представляет письмо митрополита Кирилла к иеромонаху Леониду от 23 августа 1937 г. из казахстанской ссылки. Митрополит пишет, отвечая на вопросы о.Леонида:
Ожидание, что м[итрополит] Сергий исправит свои ошибки, не оправдалось, но для прежде несознательных членов Церкви было довольно времени, побуждений и возможности разобраться в происходящем, и очень многие разобрались и поняли, что м[итрополит] С[ерг]ий отходит от той Православной Церкви, которую завещал нам хранить Св.Патриарх Тихон, и следовательно, для православных нет с ним части и жребия[5].
Святитель сообщает, что находится в братском общении с митрополитом Иосифом, отмечая с благодарностью то, что именно с его благословения был высказан от Петроградской епархии «первый протест против затеи м[итрополита] Сергия и дано было всем предостережение о грядущей опасности»[6].
Далее следуют слова, прямо относящиеся к Вятской епархии. Митрополит Кирилл пишет, что после смерти епископа Виктора (1934) с предстоятелями этой епархии (митрополитом Иосифом, епископом Димитрием, епископом Сергием) «искали и находили руководство послушные ему [далее зачеркнуто] верующие Вятской епархии». В зачеркнутом фрагменте содержатся такие слова:
Правда, у них проявляются крайности в отношениях к Сергианству (например, перекрещивание крещеных), но эта ревность не по разуму представляется мне не как принятое у викторовцев исповедание, а как печальная случайность, порожденная личным темпераментом отдельных неразумных ревнителей[7].
Среди таких «ревнителей» был священник Альбов, который перекрещивал и перевенчивал тех, кто принял Таинства в «Сергиевской церкви». Полномочий епископа Дамаскина этот священник не признал, за что на него была наложена святителем епитимия. В связи с этим и другими случаями среди окормляемого епископом Дамаскином духовенства произошел раскол. Некоторые верующие подвергли сомнению его права распоряжаться в епархии. Ими даже был послан запрос: «Имеет ли епископ Дамаскин полномочия гражданской и духовной власти в лице архиепископа Серафима на духовное управление Вятской епархией, и если имеется, то в какой мере»[8].
Епископ ответил: «Не за № или печатью»[9].
Часть «непоминающих» приходов из числа Иранского викариатства и прилегающих округов не подчинились епископу Дамаскину и в декабре 1935 г. вступили в общение с сосланным в Йошкар-Олу епископом Сергием (Дружининым).
Владыка был арестован 3 марта 1936 г. и прибыл в распоряжение УНКВД по Кировскому краю 17 апреля того же года. Вскоре были арестованы и другие лица, проходившие по этому делу. Судя по материалам следственного дела, он привлекался как епископ, руководивший вятскими (кировскими) церквами. В справке на арест говорилось:
СПО УГБ по Севкраю располагает данными о том, что отбывающий в гор.Архангельске срок ссылки епископ Дамаскин-Цедрик Димитрий Димитриевич, являясь руководителем созданных им в гор.Архангельске, Кировске и др. районах нелегальных к.-р. групп «ИПЦ», систематически ведет контрреволюционную работу, устраивает у себя в квартире нелегальные к.-р. сборища, на которых ведет контрреволюционные беседы и призывает участников к активной борьбе против Советской власти[10].
Начались допросы. Владыка отказывается называть имена. На протоколе от 10 апреля его собственноручная запись:
Вследствие моего болезненного состояния прошу отменить продолжение допроса до моего выздоровления.
Еп[ископ] Дамаскин[11].
17 апреля он был доставлен в распоряжение УНКВД по Кировскому району. Сержант госбезопасности Баталин нашел, что «Цедрик Д.Д.... являлся руководителем контрреволюционной, церковно-монархической группы на территории Кировского края, состоящей из духовенства патриаршей, а по-местному викторовской церковной ориентации. В основу своей к.-р. деятельности группа ставила борьбу против соввласти и коллективизации за сохранение “православных церквей”. Для руководства к.-р. образованием на месте Цедриком были выделены специальные уполномоченные из духовенства, входящего в состав этой группы»[12].
Из показаний владыки следует, что в Архангельске он общался с Пискановскими, в частности супругой о.Николая Клавдией Петровной. Посещал квартиру сосланного в Архангельск епископа Парфения (Брянских), который, судя по всему, был к этому времени его единомышленником.
В своем собственноручном показании владыка Дамаскин отрицал, что возглавлял Вятскую епархию после епископа Виктора (Островидова).
Я прошу Ос[обое] Совещание обратить свое внимание на тот факт, что главное преступление, инкриминируемое мне следствием, это — «образование нелегального управления Вятск[ой] епархией», между тем только 4 общины (из 52!) вошли со мною в случайную связь; что из всех привлекаемых лиц только один мне хорошо известен, как принадлежавший ранее к моей епархии (Смоличев), троих я лишь мельком видел, а остальных вовсе не знал; что самое количество церк[овных] общин само следствие открыло мне; что из самих материалов видно, что ни благочинных я не назначал, что не делал вообще никаких назначений и даже свящ[енник] Смоличев мною не назначался[13].
Владыка не обманывает следствие. Он руководил теми, кто в этом нуждался, на основе проповедуемого им принципа.
Однако материалы следствия все же говорят о том, что епископ Дамаскин воспринял от архиепископа Серафима назначение на Вятскую епархию. По канонам архиерей не может передавать управление епархией ни по завещанию, ни лично, это дело высшего церковного управления. Тем не менее архиепископ Серафим, воспринявший возглавление отделившейся Вятской епархией от умершего епископа Виктора, распорядился о назначении епископа Дамаскина управляющим Вятской епархией.
В допросе от 14 августа 1936 г. следователь спрашивал епископа:
Вопрос: Кого Вы считаете «Вятским епископом»?
Ответ: Вятским епископом, точнее, Временно управляющим Вятской епархией я считаю Серафима Угличского, хотя он находится и вне епархии.
Вопрос: Кто уполномочил Серафима Угличского на временное управление так называемой Вятской епархией?
Ответ: Это уполномочие (так в тексте. — O.K.) передано ему перед смертью епископом Виктором Островидовым[14].
Святителя Дамаскина обвиняют в административных действиях на территории Вятской епархии — создании благочиннических округов, назначении благочинных. Он отрицает это. Однако другие обвиняемые дают другие показания. Например, священник Василий Петухов:
Вопрос: Как осуществлялось епископом Дамаскином руководство так называемой «Вятской епархией"?
Ответ: Руководство епархией осуществлялось через назначенных Дамаскином уполномоченных — благочинных.
Вопрос: Кто персонально были уполномочены епископом Дамаскиным в епархии?
Ответ: Вятская епархия Дамаскиным была разбита на три благочиннических округа: Котельнический, Глазовский и Яранский. На Котельнический округ был назначен священник Петухов, на Глазовский — священник Иван Двоеглазов.
По словам о.Василия Петухова, он получал указания о правилах совершения церковных богослужений, о порядке венчания лиц с расторгнутыми браками[15].
В Вятской епархии оказываются священник Иоанн Смоличев, также арестованный в апреле 1936 г. На допросе он показал, что принадлежит к «Патриаршей ориентации, возглавляемой митрополитом Петром Крутицким, а в данной местности после смерти епископа Виктора архиепископом Серафимом»[16]. Находясь в ссылке в Архангельске летом 1935 г., он имел возможность встречаться со своим духовным отцом, затем уехал на Украину. Епископ Дамаскин поставил его на служение в церковь с.Малые Суны Архангельской области.
«Является ли Ваше церковное управление нелегальным?» — спрашивал следователь, на что в соответствии с представлениями епископа Дамаскина о Церкви в последние времена священник Иоанн отвечал: «В действительности нет легально действующего управления церквей патриаршей ориентации, что, однако, и не является необходимым для внутренних отношений в церкви»[17].
Обвиняемый Егор Емандыков соорудил в лесу пещеру, в которой он и другие молились Богу. Оперативники признали в ней строящуюся тайную церковь, что также послужило материалом для обвинения.
27 октября 1936 г. епископ Дамаскин был осужден «тройкой» УНКВД Кировского края по ст.58-10 на 5 лет лагерей. Его отправили по этапу вместе с о.Иоанном Смоличевым[18].
Вскоре (5 августа 1937 г.) был арестован и «Сергиевский» архиерей, архиепископ Кировский Киприан (Комаровский). 11 декабря 1937 г. он был расстрелян в подвале внутренней тюрьмы НКВД города Кирова вместе с пятью другими священнослужителями. Одним из этих пяти священнослужителей был священник Федор Михалюк, когда-то, в бытность келейником архиепископа Евсевия (Никольского), поссорившийся с иеромонахом Дамаскином. Их соединило мученичество за Христа.
4 ноября 1936 г. епископ Дамаскин был отправлен в Карагандинский исправительно-трудовой лагерь НКВД, организованный в конце 1931 г. Местные жители были выселены, и на многие сотни квадратных километров раскинулись лагеря заключенных. Они строили железную дорогу, бараки, помещения для скота, казармы и пр. В Карлаге за время его существования побывало более миллиона заключенных.
Епископ Дамаскин прибыл с челябинским этапом 7 декабря 1936 г. С ним вместе находился священник Иоанн Смоличев, который 27 октября 1937 г. был осужден «тройкой» НКВД СССР «за контрреволюционную деятельность» и приговорен к 5 годам ИТЛ. Священномученики были помещены в Бурминском отделении лагеря. Отец Иоанн работал счетоводом-бухгалтером. Владыка также выполнял обязанности бухгалтера.
Им удавалось вместе молиться и совершать богослужения. К епископу Дамаскину приходило много людей, особенно в церковные праздники.
Тридцатого июля 1937 г. вышел приказ № 00447 наркома внутренних дел СССР Н.И.Ежова. В нем предписывалось:
С 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников. В Узбекской, Туркменской, Таджикской и Киргизской ССР операцию начать с 10 августа с.г., а в Дальневосточном и Красноярских краях и Восточно-Сибирской области — с 15-го августа с.г.
В состав контингентов, «подлежащих репрессии», включались среди прочих «наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу». Все репрессированные делились на две категории. К первой категории «относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках, — расстрелу»[1].
По областям давалась разнарядка по числу расстрелов (1-я категория репрессированных) и заключения на длительные сроки (2-я категория). По Карагандинской области цифры были такими: 400 и 600. Операцию необходимо было закончить в четырехмесячный срок. На каждого репрессированного собирались подробные установочные данные и компрометирующие материалы. По Карагандинской области в «тройку» входили: председатель — Адамович, члены: Духович, Пинхасик. Под разнарядку попал и великий святитель Русской Церкви епископ Дамаскин. Уже 13 августа 1937 г. епископ был арестован в самом лагере. 14 августа 1937 г. был арестован о.Иоанн Смоличев.
Спешно собирался компромат. На Пасху 1937 г., когда заключенные молились вместе, кто-то донес об этом начальству, из чего был сделан вывод о том, что епископ «проводил религиозную идею среди з/к з/к»[2]. Еще был «виноват» святитель в том, что в присутствии других заключенных давал свое благословение о.Иоанну.
При обыске у епископа были изъяты: «чаша серебряная, икона, крест молельный, “святые дары”, библия и свечей церковных 6 штук. У з/к Смоличева изъято: библия, молитвенник и рукописи из библии»[3].
Допрашивал малограмотный следователь. Ход следствия и опыт следователей уже не имели ни малейшего значения. Все было предрешено.
Один из допросов протекал так:
Вопрос: С какого времени Вы исполняли должность епископа? Вы посвящали в сан священника Смоличева Иван[а] Ивановича и в каком году, расскажите подробно.
Ответ: С 1923 года стал в должности епископа Черниговской области. Летом 1924 г. посвящал в сан священника Смоличева Ивана Ивановича. Я находился в г.Архангельске. Смоличева арестовали в 1936 г. С Смоличевым встретился после приговора в Кировской тюрьме.
Вопрос: Какие у Вас связи с Мамаевым Иваном Степановичем и когда через н[ачальни]ка стройчасти Вы направили письмо, где Вы с Мамаевым познакомились?
Ответ: Через почту из Долинское от Мамаева Ивана Степановича было получено одно письмо на имя Смоличева Ивана Ивановича, я направлял через н[ачальни]ка стройчасти з/к Фирсова з/к Мамаеву Ивану Степановичу письма. В письме было написано дружеское духовное содержание.
Вопрос: Вы знаете, находясь в заключении, нельзя иметь переписки нелегальные, за которые получают дисциплинарное взыскание заключенные, как-то: лишение зачетов и др.
Ответ: Я считал нелегальной переписку с волей, в пределах лагеря это было единственное письмо, в единственном поступке я сожалею (так в тексте. — O.K.).
Вопрос: Через кого Вы получили, которые в последнее время у Вас изъяты библии, маленькие иконы, маленькие чашки-ковчежес (так в тексте. — O.K.)?
Ответ: Все эти вещи, которые у меня отобрали, привезены со мной из города Архангельска. Мною в Кировской тюрьме было сдано в хранение эти вещи. В пути следования был произведен обыск, но вещи были у меня оставлены.
Вопрос: Расскажите, как Вы со Смоличевым в день Пасхи 2-го мая произвели богослужение и еще кто в нем участие принимал.
Ответ: Каждый день я молюсь Богу — совершаю службу; то же самое было в день Пасхи: вышел я на прогулку, во время прогулки прочитал все молитвы Пасхальные — в этом заключается вся моя служба. Со Смоличевым нередко прогуливаемся вместе, так и было в день Пасхи. Смоличев меня считает отцом, я его считаю сыном, поэтому ничего нет удивительного, если я его когда благословляю.
Вопрос: Скажите, Вы, находясь в заключении в исправительно-трудовом лагере, как хотите дальше проводить Вашу религиозную идею среди з/к з/к?
Ответ: Я считаю себя в силу советских законоположений свободным держаться своих религиозных убеждений и в лагерях. Никому своих убеждений я не считаю себя вправе навязывать и пропагандировать.
Вопрос: Как Вы отвечаете, когда от Вас спрашивают з/к, когда Вы будете освобождаться из лагеря.
Ответ: Мой ответ всегда на это: «Когда Господь даст».
Вопрос: Как Вы отвечали, когда Вам задавали вопрос, сколько Вы находитесь в заключении?
Ответ: Припоминаю свой шуточный ответ: «Сколько советская власть, столько я в заключении». Это преувеличено, шутливо.
Вопрос: Вы знаете, что, находясь в заключении, такими шутками заниматься нельзя?
Ответ: Я не позволял себе никаких злых шуток, а вышеуказанный мой ответ является выражением горького сознания, что я действительно с 1919 года еще не редко подвергался заключениям, в результате которых всегда был оправдываем.
Вопрос: Что можете добавить еще по существу данного дела?
Ответ: Больше показать ничего не могу. С моих слов записано верно, мною прочитано, в чем и расписываюсь.
Д. Цедрик.
Допросил Гайнуллин[4].
Не менее жестокими, нелепыми и скорыми были допросы других обвиняемых следователем, стремившимся, попирая все законы не только юриспруденции, но и простой логики, быстрее оформить как контрреволюционное преступление церковное благословение, молитву. Отца Иоанна Смоличева, в частности, спрашивали:
Вопрос: Когда Вы приходили к Цедрику в барак 200 в 6-ю секцию, он Вас всегда благословлял [в] присутствии всех з/к з/к, живущих в этом бараке и Вы ему целовали руки и совместно читали молитвы?
Ответ: Когда я [к] [н]ему приходил, з/к Цедрику, он всегда благословлял, я его руки и щеки целовал как приветствие, [в] присутствии всех з/к молитвы читали каждый в отдельности[5].
У о.Иоанна нашли Евангелие. Следователь задает вопрос:
Вопрос: Для какой цели вы производили рукописи из библии и из молитвенников?
Ответ: Для душевного удовлетворения. Святые дары для укрепления души, особенно имея в виду возможность смерти, для душевного успокойствия (так в тексте. — О.К.).
Следователь, не будучи в состоянии понять, о чем идет речь, интересуется:
Вопрос: Как Вы думаете, находясь в заключении, дальше проводить религиозную идею?
Ответ: Религиозная идея у меня останется по-прежнему, а внешнего выявления не делал и не собираюсь делать[6].
Вместе с епископом Дамаскином и о.Иоанном Смоличевым находились в заключении: священник Иван Исидорович Мельниченко, который работал в лагере учетчиком и в своей комнате пел иногда церковные молитвы; священник Владимир Моринский, заведующий фуражным складом Бурминского отделения, — он в здании почтовой экспедиции вместе с епископом Дамаскином «устраивал пение»; по-видимому, участвовал в богослужении священник Евфимий Горячев. Работая ночным сторожем, он читал вечерние молитвы. Еще один мученик, в едином подвиге с владыкой Дамаскином пострадавший, — это священник Виктор Басов.
«Тройка» при УНКВД СССР по Карагандинской области 10 сентября приговорила святителя к расстрелу. Вместе с епископом были приговорены к расстрелу Коротков Андрей Иванович, Гараж Никифор Иванович, Кулик Абрам Клименьевич[7]. Обвинительное заключение гласило:
Цедрик Дамаскин, Коротков, Гараж, Кулик, сгруппировавшись в единую к-р группу, стали систематически проводить к-р работу среди лагерников, выражающуюся в моральном разложении лагерников, путем к-р агитации и организации нелегальных сборищ и богослужений, растранжиривали лагерное хозяйство и материальные ценности лагеря, приписывали неработающим, своим близким единомышленникам фиктивную высокую выработку, тем самым наносили ущерб народному хозяйству[8].
15 сентября 1937 г. приговор был приведен в действие. Место погребения осталось неизвестным.
На том же заседании «тройки» было постановлено: Горячева Ефима Никифоровича, Моринского Владимира Александровича, Смоличева Ивана Ивановича, Мельниченко Ивана Исидоровича, Басова Виктора Петровича расстрелять. Приговор приведен в исполнение 15 сентября 1937 г. в 23 часа.
В протоколе допроса есть такие слова:
В мае сего года Цедрик в присутствии заключенных говорил, что: «Придет время, когда люди с ужасом будут вспоминать о том, что мы сейчас переживаем».
Он был совершенно прав.
Закончу словами пасхального воззвания священномученика Дамаскина:
Истина спасения во Христе, истина вечной жизни, истина радостного желания смерти... чтобы разрешитися и со Христом быти (Филип.1:25), никогда не становится столь близкой нашему сознанию, так радостно ощутимой, как во дни скорбей ради Христа, и особенно во время перенесения за Имя Его гонения и страдания. ...Сей день [егоже сотворил] Господь, возрадуемся и возвеселимся в оный, простим вся Воскресением и воскликнем друг другу, врагам нашим и всему погибающему миру: «Воистину Христос Воскресе!»[9].
.............................
1. Доклад на съезде русских людей в Москве 27 сентября — 4 октября 1909 года
1909 г.
Важное значение дальневосточной окраины нашей вызывает настоятельную необходимость самого внимательного и серьезного отношения к ней в смысле упрочения ее за Россией и обезопасения ее от грозящей опасности со стороны соседей. Опасность эта заключается как в стремлении соседних государств захватить этот край, так и в совершающемся в настоящее время экономическом захвате его со стороны Америки и Японии. Желательны следующие мероприятия.
В настоящее время Китай и Япония (со стороны Кореи) усиленно сосредоточивают колонизацию и войска вдоль нашей границы, — почему и нам необходимо, в противовес этому, проводить и у себя ту же систему; кроме того, создать на границе несколько укрепленных пунктов; желательно было бы охранением законных прав захваченной японцами Кореи и Монголии (вошедшей в состав Китайской Империи по добровольному соглашению монгольских князей с Китайским правительством) прекратить дальнейшее засилье их японцами и китайцами, основываясь на международном праве.
Ввиду того, что на восточной нашей окраине существует стройно организованная система шпионства со стороны преимущественно Японии, в лице прислуги, фотографов, прачек, парикмахеров и др. ремесленников, под видом которых часто скрываются японские военные агенты, даже чины генерального штаба, — необходимо безусловно воспретить лицам, состоящим на государственной службе, особенно на военной, держать у себя японскую прислугу, а над всеми японцами, проживающими в наших пределах, учинить самый строгий надзор.
Жители Приморской области не могут спокойно заниматься своим хозяйством, пока область не будет совершенно очищена от шаек хунхузов (китайские разбойники), которые нападают на села, грабят лавки, уводят в плен купцов, богатых людей или их детей, требуют за пленников громадные выкупы, хунхузы убивают в тайге русских охотников, крадут лошадей и т.д.; хунхузы, попавшие в руки русских властей, издеваются над русским правосудием, говоря: «Русский закон шибко (очень) хорошо, кушай давай (дают), спи (спать) давай, кан-хо-ди мей-ю (не заставляют работать), бумага пиши, пиши шибко много один капитана (судебный следователь), потом пиши бумага собака-капитан (прокурор), потом пиши три люди и собака-капитан, а в это время манцза цгой-ба (китаец убегает) и делу конец». Нередко обвиненные хунхузы, переданные китайским властям, чрез несколько дней возвращаются обратно и жестоко мстят тем, кто выдал их, поэтому китайцы из боязни почти никогда не выдают хунхузов, предпочитая откупиться от них. Есть основания предполагать, что деятельность хунхузов поощряется японцами, которые снабжают первых оружием, и таким образом, хунхузы как бы являются их передовым отрядом в нашем краю. Хунхузы во время войны прекрасно сигнализировали и доставляли различными [способами?] сведения <...> [оригинал с дефектом — О.К.] последних в случае неполучения выкупа японцам. — Ввиду всего сказанного необходимо принять самые суровые меры к прекращению безобразий хунхузов и тяжелые наказания для обнаруженных хунхузов.
На громадном протяжении нашей азиатской границы полное отсутствие надзора за переходом ее иностранцами, что делает недействительным и закрытие порто-франко, и защиту русских богатств; — это явление должно быть устранено.
Необходимо прекратить распродажу участков с горными ископаемыми богатствами в руки иностранцев, дабы предупредить кабалу нашу от иностранщины.
Наша дальневосточная окраина совершенно не изучена нами: нет ни одной правильной карты ее; совершенно не изучены климатические и почвенные условия края, что часто заставляет пустовать прекрасные участки земли и ставит переселенцев в невозможные условия; — почему необходимы экспедиции для самого подробного исследования края.
На нашем побережье Тихого Океана нет фактической охраны, что дает возможность американцам и японцам безнаказанно расхищать наши морские богатства — рыбные, котиковые и бобровые промыслы; — необходимо увеличить в качественном и количественном отношениях состав охранных военных судов побережья Тихого Океана.
Быстрое заселение края является существенно необходимым, но желательно, чтобы контингент переселенцев из Европейской России соответствовал бы местным условиям края, напр[имер], желательны были бы на побережье Охотского моря и Камчатки переселенцами рыбаки-поморы.
Отдаленнейший край наш Камчатка, который в настоящее время подвергается большой опасности захвата со стороны Японии и Америки, должен обратить на себя особенное внимание правительства; японцы и американцы, спаивая инородцев, отбирают у них всю пушнину за бесценок; на севере американцы вполне подчинили своему влиянию чукчей, оказывая им некоторую медицинскую и хозяйственную помощь; принимая их детей в свои школы, американцы настолько влияют на них, что чукчи, ни слова не понимающие по-русски, в большинстве своей массы все говорят по-английски; на всю Камчатку у нас имеется только один врач, да и тот живет на юге, в городе Петропавловске; военная охрана Камчатки совершенно отсутствует, напр[имер], в Гижиге на несколько десятков собачных (вместо конных) казаков имеется только одна шашка; — ввиду сказанного и вместе с состоявшимся уже назначением губернатора обратить внимание на всестороннее изучение Камчатки, быта ее населения и ее природных богатств; а население необходимо оградить от бессовестной эксплуатации и спаивания его как со стороны скупщиков, так и со стороны нередко самой администрации.
.................................
2. Записка епископу Иоанну (Смирнову)
«К вопросу о возможности православной миссионерской деятельности в Монголии»

1909 г.
Ваше Преосвященство!
В прошлый мой проезд из Монголии Вам угодно было предложить мне высказаться о возможности нашей миссионерской деятельности в Монголии.
Многоразличные обстоятельства настолько до сих пор связывали меня, что лишь теперь я возвращаюсь к этому чрезвычайно интересующему меня вопросу, и я попытаюсь изложить свои взгляды на данный вопрос.
Разумеется, не может быть и речи о том, нужна ли проповедь христианства в Монголии и возможна ли она, ибо нести свет веры Христовой людям, сидящим во тьме и сени смертной, является одной из наиважнейших обязанностей христианина, а самая проповедь, поддерживаемая Благодатью Божией, всегда действенна. Остается говорить лишь об условиях и обстоятельствах вполне возможной миссионерской деятельности в Монголии.
Относительно открытия нашей миссии в Монголии прежде всего необходимо сказать, что с этим следовало бы поторопиться — и вот по каким соображениям.
Несмотря на то что мы первые из европейцев вошли в сношения с монголами, несмотря на то что границы нашего государства на громадном протяжении соприкасаются с землями монголов, несмотря на то что громадный политический интерес должен был бы пробудить то обстоятельство, что значительное количество инородцев в нашем отечестве одинаково по происхождению и верованиям с народом монгольским, несмотря на то что прежнее более благоприятное политическое положение создало для русских в Монголии исключительно благоприятные условия в политическом и торговом отношениях вплоть до исключительного права въезда в Монголию, — несмотря на все это, мы абсолютно ничего не сделали для того, чтобы сблизиться с этим народом, чтобы иметь культурное влияние на него, о миссионерской же деятельности среди монголов, кажется, и вопроса серьезного не поднималось. Теперь положение наше в Монголии значительно меняется. Положение самой Монголии по отношению к Китаю также постепенно изменяется. Прежде полусамостоятельная, значительно удаленная от центрального Китая, отчасти даже грозная для него, Монголия постепенно обращается во внутреннюю Китайскую провинцию, все больше и больше подпадает под оригинальный режим Китайского чиновничьего полновластия, и недалеко то время, когда самое название Монголия будет вычеркнуто из географии и заменится китайскими названиями нескольких отдельных провинций взамен нынешних Халки[1], Ордоса[2] и др. Тонкая струйка дыма китайской колонизации, никогда не прерываясь, прорезывает пустынную Гоби и расширяется в черную тучу сплошного в недалеком будущем китайского населения вдоль русской границы.
Ширь нетронутых плодородных степей пограничной с нами полосы Монголии служит большой приманкой для задыхающихся от тесноты у себя китайцев, и правительство Китая всячески поощряет эту колонизацию.
До сих пор не надо было нам никаких крепостей на границе с Китайской империей, — малонаселенная Монголия и труднопроходимая Гоби служили для нас достаточным оплотом от внезапных нападений со стороны Китая.
Теперь же, благодаря полному невниманию нашему к соседней Монголии, благодаря безучастному отношению к тем стеснениям, которые чинили китайцы над монголами вопреки договорным условиям между китайским правительством и монгольскими князьями, благодаря не использованию благоприятствовавших нам обстоятельств в то недавнее еще время, когда многие монгольские князья серьезно раздумывали над тем, быть ли им под Китаем или идти под Россию (вспомним историю с Кульджой[3]), благодаря и теперь продолжающемуся небрежному отношению нашему к Монголии, — мы очень скоро будем иметь удовольствие видеть под самым носом своим на огромном протяжении нашей границы реформированный Китай с плотным населением и большими вооруженными силами (сравним положение хотя бы Ононских казаков[4] 3 года назад и теперь).
Мы сами приблизили к себе Китай, мы сами уничтожили естественные наиболее для нас выгодные границы, отделявшие нас от грозного соседа.
Тяжелые результаты всего этого не заставят долго себя ждать, горько раскаемся мы в своей халатности к задачам православного государства, но — не будет ли тогда уже поздно?
Имеет ли значение для нашего миссионерского дела перемена политического положения в Монголии? — Разумеется, имеет, и даже немалое.
Вместе с постепенным закрепощением монголов под китайское иго ускользает от нас почва для более тесного общения с монголами. В недалеком прошлом открывалась для нас полная возможность такого общения, возможность основывать русские культурные и торговые центры в Монголии, даже возможность развить русскую колонизацию для эксплуатации весьма плодородных земель в северной и западной Монголии. Все это подготовило бы почву и для миссионерской там деятельности. Теперь такая возможность исчезла или почти исчезла. Китайцы, которые раньше строили на тысячи верст каменные стены, дабы обезопасить себя от набегов монголов, теперь все более проникаются сознанием необходимости сохранить под своим исключительным влиянием Монголию, так как это открывает широкий простор для их колонизаторской деятельности, являющейся для Китая вопросом жизни и смерти. Теперь китайцы уже направляют все свои усилия для ограждения монголов от посторонних, т.е. русских влияний. Результаты такой политики уже сказываются, как в сношениях наших дипломатов с китайскими албанями в Монголии, все более возвышающими свой высокомерный тон, так и в наплыве многочисленных иностранных комиссионеров, спешащих использовать нетронутый монгольский рынок. Нынешним летом и наши доброжелатели японцы, еще во время войны проникшие к различным монгольским князьям, снарядили военную экспедицию в Монголию. Цель такой экспедиции не трудно угадать, и во всяком случае немного она воспособствует поднятию русского престижа в Монголии. Конечно, наша дипломатия не замедлит дать должную оценку совершающимся на наших глазах фактам, я же указываю на все это, чтобы показать, какие трудности предстоят нам в осуществлении наших вековечных по отношению к монголам задач, чтобы показать, как много мы потеряли там, где, по-видимому, все было в наших руках, чтобы показать, какая масса труда предстоит нам в борьбе с нахлынувшими туда влияниями других народов. Печально, что даже почвы не подготовили мы для наших будущих сношений с монголами. Можно было бы предположить, что консульства наши в Монголии, штат которых составляют все люди с высшим образованием, исполнят свою миссию просвещенных людей в дикой стране, но, по-видимому, забота о просвещении степняков совершенно исключается программой их деятельности, т[аким] образом и с этой стороны ничего не сделано, что бы подготовило почву для миссионерской деятельности. Заботы такого рода являются одними из главнейших обязанностей консульств других государств на востоке. Быть может, назревший уже пересмотр консульского устава и даст ему желательное направление, пока же деятельность наших консульств в Монголии нередко возбуждает лишь нарекания со стороны немногих русских, вынужденных обращаться к ним за каким-либо содействием.
Итак, первое затруднение для нашего дела — отсутствие подготовленной почвы. Но это может иметь и свою хорошую сторону, так как дает возможность при самом начале деятельности избежать некоторых ошибок на основании опыта других миссий.
Второе затруднение представляет перемена политики Китая по отношению к нам в Монголии. Но если раньше мы могли действовать в Монголии, игнорируя авторитет Китая, то теперь мы можем приступить к миссионерской деятельности на основании известных статей Тяньцзинского договора[5], и министерство иностранных дел без сомнения окажет свое содействие. Может быть, вначале Китайское правительство и будет косо смотреть на нашу деятельность, но совершенное отсутствие политических целей в нашей миссионерской деятельности вскоре должно будет рассеять подозрения китайцев, и тогда, конечно, никаких затруднений со стороны китайского правительства наше дело не встретит. Затруднение миссия [может] встретить в самих монголах.
Обычно принято думать, на основании ежегодных миссионерских отчетов, что главным тормозом нашей миссионерской деятельности среди ламаитов служат ламы. По-моему, взгляд этот мало основателен.
Особенно к Монголии взгляд такой трудно применим. Говорить о Монголии — это то же что говорить о ламах, так как по меньшей мере половина всех монголов принадлежит к сословию лам. В Монголии, наоборот, ламство должно быть главной почвой, на которой будут засеяны первые семена миссионерской проповеди.
Главным препятствием для миссионерской деятельности является общее невежество монголов. Показателем невежества этого служит то, что в Монголии только незначительное меньшинство знает свою родную грамоту. Для многих это покажется странным, так как ламство уже по своему положению должно быть более или менее просвещенным. Но в том-то и дело, что даже из лам немногие знают монгольскую грамоту. Обычно все образование лам сводится к тому, что они умеют бессознательно прочесть несколько тибетских книг. Зачастую вы встретите, что монгольские ламы пишут различные между собою условия тибетскими буквами монгольские слова [так в источнике]. Самая религия монголов, которых обыкновенно статистика по недоразумению относит к буддистам, составляет странную смесь первобытных шаманских верований с извращенными буддийскими понятиями, причем на долю первых приходится не меньше 7 долей из 10, а вторые сохранили почти только внешнюю форму. Подобные верования только и могут питаться невежеством, а какие трудности предстоят в борьбе с невежеством, — известно хорошо каждому. Борьба продолжительная, трудная, требующая громадных усилий и средств, но зато всякая даже частичная победа в этом направлении явится ступенью к христианству. На борьбу с этим невежеством и должны быть направлены все силы нашей миссии на первых порах ее деятельности. К этому вопросу я вернусь ниже. Отсутствие постоянных населенных мест, разбросанность населения является также не малым затруднением для миссионерской деятельности. Монголы вообще ведут кочевой образ жизни, и даже такие постоянные населенные пункты, как Урга[6], не вполне подходят под такое понятие, так как постоянными являются только монастырские храмы, ламские постройки да небольшое количество главенствующих лам, остальное же население периодически то прибывает, то убывает все в новом составе. (Конечно, я не принимаю в расчет русского и китайского торгового люда, которые устраиваются при таких пунктах часто на постоянное житье).
Кочевья монголов разбросаны на громадном протяжении, состоят часто всего из одной-двух юрт; между кочевьями также значительные расстояния. Кроме того, кочевья эти несколько раз в году меняют свои места стоянок. Такая подвижность и разбросанность монгольского населения потребует соответствующих качеств и от состава миссии. Необходимо будет создать известные центральные миссионерские пункты и состав деятелей, способных примениться к обстоятельствам жизни монголов. Впрочем, есть места особенно благоприятные для скотоводства, и в таких местах кочевья расположены сравнительно густо, что несколько облегчает это затруднение, особенно на первых порах.
Кроме того, монголы вообще тяготеют к таким постоянным пунктам, где они находят средства удовлетворения каким-либо своим потребностям — религиозным, хозяйственным. Таким образом, создание постоянного пункта, который может иметь для монголов просветительное значение, может отчасти служить целям группировки монгольских кочевьев, конечно, если эти пункты будут избираемы с известным расчетом. С таким расчетом, например, строятся монгольские монастыри.
Недостаток способных миссионеров — это явление общее в русских миссиях. Этот же недостаток дает себя чувствовать и при первых шагах миссии нашей в Монголии. Разумею здесь, конечно, не миссионеров для заполнения штатов, а миссионеров-проповедников, не только владеющих языком, но способных понять душу народа, верящих в свое призвание, видящих в просвещении своих ближних свою единственную жизненную цель, скорбящих над невежеством близкого им народа.
Таких миссионеров трудно найти. Но их необходимо найти, иначе не может быть и миссии. Вся забота основателей миссии должна быть направлена к тому, чтобы подготовить таких миссионеров. Надо воспитать миссионеров. Лучшим материалом для этой цели является тот самый народ, которому такие миссионеры нужны.
Воспитать из среды монголов отряд воинов Христовых, осветить пред ними посредством христианского воспитания широкие горизонты истинной жизни, представить им тяжкое иго невежества, в котором томится родной им народ, распалить в них огонь любви к своему народу и стремление прийти к нему на помощь, предоставить им всю высоту такого подвига — вот какая главная и трудная задача должна быть поставлена себе учредителями миссии в Монголии. Решена эта задача — сделано все, если же нет, то какими бы громкими отчетами ни прикрывалась официальная миссия, какие бы усилия она ни употребляла на увеличение штатов, на переводы книг, — миссии в собственном смысле не может быть и не будет.
Я твердо стою за то, что все неблагоприятные условия для миссионерской деятельности в Монголии суть чисто внешнего характера и, следовательно, могут быть так или иначе устранены или ослаблены. Наряду с ними есть много обстоятельств, способствующих делу миссии.
Я уже говорил о том, что главным препятствием для миссионерского дела является невежество монголов. Очень трудно заставить народ отрешиться от вековых предрассудков, громадная трудность пробудить в закосневшем в течение веков народе сознание, вызвать к деятельности его духовные силы, направить его ум к правильному мышлению, трудно, но не невозможно. Орудием в этой борьбе является истинное христианское просвещение.
Насколько же подготовлены монголы к принятию такого просвещения?
Было время, когда монголы стояли на значительно высшей степени развития, чем многие другие народы Азии, когда они близки были к осуществлению идеи всемирного царства, когда различные смелые идеи проводились ими не без успеха и добрых последствий в жизни различных подвластных им государств; было время, ознаменованное в их истории развитием литературы на их родном языке, посредством изобретенного ими же алфавита. Следы их далеко не плохого господства в Азии доселе сохранились в различных государствах Азии. Но все это было, да быльем поросло. Теперешние монголы являют, пожалуй, обратные черты характера сравнительно с прежними. Где их предприимчивость, где их свобода мысли, стремление к свободе! И подумать только, что все эти черты постепенно сглажены неуклонно направляемой к тому политикой Китая. Ведь то, чем сейчас монголы дышат, т.е. так называемый ламаизм, сознательно и настойчиво прививался Китайским правительством монголам с исключительной целью атрофировать у них все живые стороны характера их, так как жизнеспособные монголы являлись всегдашней опасностью для существования Китайского государства. Надо было умертвить этот народ, и вот китайцы достигли этого, привив монголам учение ламаизма. Первобытные верования их, оставлявшие еще некоторый простор для живой мысли, были пришиблены гнетущим формализмом крайне извращенного учения буддизма (буддизм в Монголии распространился из Тибета, где он был страшно заражен шиваизмом), и идея совершенного уничтожения достигла в Монголии своего высшего выражения, ибо где отсутствует сознание, там нет и жизни. В настоящее время все учение ламаизма свелось чисто к формальному, механическому выполнению различных обрядностей, и великолепной иллюстрацией этого является молитвенная машинка ламаитов (Хурде), верчение которой вполне заменяет для монгола прочтение вложенных в нее тибетских писаний. Такое формальное отношение проявляется не только у мирян, но и вообще у лам, вплоть до различных божественных перерожденцев. Курьезно наблюдать, когда они, ставя себе целью прочтение известной книги, помогают друг дружке поскорее дочитать ее. Самая идея ламства, естественным путем выродившаяся из идеи нищенствующей братии основателя буддизма — Шанья-Муни[7], достигла в Монголии своего кульминационного пункта. Даже более можно сказать, — ламство в Монголии само себя съело. Уже теперь возможно наблюдать, как постепенно оно сходит с зенита своей недавней еще славы. В самом деле, или ламство должно было продолжать существовать и Монголия исчезать, или наоборот. Немыслимо же существование народа, который безбрачие ставит главной идеей жизни.
В настоящее время большая часть лам живет жизнью обыкновенных мирян вне монастырей, имеет семьи, хозяйства, отбывает все повинности, даже воинскую. Красные одежды продолжают отличать их от мирян, но обо всех данных ими когда-то обетах у них часто не сохраняется и воспоминания. Мирянин делает строгое различие между ламами и предпочитает приглашать для совершения необходимых домашних гурумов[8] ламу, живущего постоянно в монастыре, хотя бы даже низшей степени, чем его одноулусник лама. Но, несмотря на делаемое различие между ламами монастырскими и проживающими в улусах, авторитет вообще ламства все более и более падает, и нередко приходится слышать сетования монастырских лам на упадок религии, или, что то же, почитания лам, ибо основной догмат учения ламаизма предписывает поклоняться ламе наравне с божествами и учением закона. Китайское правительство прекрасно поняло это постепенное падение ламства и теперь положительно игнорирует даже высших представителей ламства, тогда как еще в недавнее время оно так заигрывало с ними.
Окончательное падение ламства есть неизбежный акт, который совершится в недалеком будущем, как только монголы приобщатся к какой-нибудь культуре, хотя бы даже китайской.
Ламы прекрасно сознают это, и этим просто объясняется, почему являются они такими ярыми противниками всего того, что носит в себе следы постороннего культурного влияния.
Но неизбежное наступит, и тогда ламы рады будут ухватиться за все, что хотя бы частично возвратило им прежнее их влиятельное положение в народе. Несмотря на то предпочтение, которым дарит монгол монастырских лам, последние в подавляющем большинстве вовсе не заслуживают такого отличия, ибо, допуская явное нарушение своих обетов в стенах монастыря, они являются ниже тех, которые честно уступили требованиям жизни и вернулись в мирскую обстановку.
Но как среди тех, так и других встречаются личности искренне стремящиеся удовлетворить своей духовной жажде и которых не удовлетворяет сухой формализм ламаизма. Массовый переход лам в мирскую обстановку является молчаливым, но грозным протестом против механической, если так можно выразиться, религии ламаизма. Все эти обстоятельства должны быть разумно учтены учредителями миссии в Монголии.
Все те предписания религии ламаитов, которые приближают нравственно их к христианству, должны лечь в основу сближения с теми, кто не удовлетворялся раньше механическим только выполнением их, и именно среди ламства должно быть положено начало христианской проповеди. Разуверившись в самом себе, ламство не имеет никакой под собой почвы; потеряв веру в свой идеал, оно гораздо доступнее доводам разума, к проповеди оно может быть гораздо восприимчивее, особенно если почувствует в ней живой отголосок того, что когда-то лелеяло оно в своем сердце. Для мирянина ламство еще продолжает быть некоторым авторитетом, почему проповедь с этой стороны встретит наибольшее сопротивление.
Но ламство уже не верит в свой собственный авторитет и пока не нашло себе другого.
От мирян вообще надо еще отграничить довольно многочисленный класс монгольских князей. Отношение многих из них даже к высшему представителю ламства в Монголии — к Ургинскому хутукте явно показывает, что авторитет ламства для них ничто.
На этот класс следовало бы также обратить особенное внимание. Среди монголов, как и вообще во всяком малокультурном обществе, чрезвычайно развито чувство подражания высшим. Вот почему приобрести одного князя, это значит приобрести многих. Достигнуть успеха среди этого класса легче всего посредством школы.
Школе вообще, и особенно на первых порах, в деле миссии я отвожу первое место, но нужно, чтобы в основании своем она имела совершенно новые начала. Школы в Монголии вообще если не совершенно, то почти отсутствуют. Единственной школой для монгола является монастырь, и то только для тех, кто посвящает себя в ламы. В этих школах, как я уже упоминал, все образование сводится к тому, чтобы научить читать несколько тибетских священных книг.
Преподавание родной грамоты отсутствует, и только желающие обучаются монгольской грамоте по особому соглашению у грамотных лам, которые, к слову сказать, встречаются весьма нечасто, нередко только один-два на монастырь. Я не говорю, конечно, о тех нескольких монастырях, в которых существуют специальные учреждения для подготовки лам высших степеней. В улусах дело обучения монгольской грамоте поставлено еще хуже, так как только более состоятельные в состоянии обучать своих детей у какого-нибудь «Бичечина» (письменника). Княжеское сословие находится, конечно, в лучших условиях, хотя не редки безграмотные и среди бедных князьков. Вообще же князья считают необходимым обучать своих детей не только монгольской, но китайской и маньчжурской грамоте, что необходимо им при сношениях с Пекином.
Кое-где существуют даже устроенные с этой целью китайцами училища, напр[имер], в Ургинском Маймачене. Там обучается небольшое количество монгольских детей. Можно с уверенностью сказать, что если бы миссия наша устроила подобную школу с монгольским преподаванием, то недостатка в учениках не встретила бы. Введение преподавания общеобразовательных предметов создало бы в Монголии класс просвещенных людей, а доброе воспитательное воздействие на них сделало бы из них передовых борцов в деле распространения христианства в Монголии. Необходимо нужно было бы набрать учеников из разных слоев общества, причем, если возможно, взять их под полную опеку школы. О христианстве в первые годы отнюдь не говорить прямо, но стараться всячески привить им христианское мировоззрение.
С помощью Божией дело сделается само собой, и наверное найдутся желающие принять христианство из числа воспитанников, прошедших школу. К этому должно быть направлено все влияние наше на первых порах, и в этом залог будущего успеха нашей миссии. А так как благодаря христианству невольно возникли бы у монголов симпатии к нашему государству, что, конечно, не является безынтересным для России, то на помощь делу создания такой школы, по всей вероятности, не откажет прийти и наше правительство, как материально, так и моральной поддержкой своей.
Итак, ход миссионерской деятельности в Монголии начиная с первых шагов намечается мною в общих чертах следующим образом.
Если бы нашлись лица, способные и готовые принять на себя великое дело проповеди Христовой в Монголии, то, изыскавши средства для жизни и свободной деятельности их, послать их в Монголию для практического ознакомления с языком и занятия первыми необходимыми переводами на монгольский язык тех предметов из общеобразовательного курса, к которым нужно будет приступить с первых же дней возникновения миссионерской школы. Подробное знакомство с бытом монголов и сближение с ними, выбор и привлечение воспитанников в будущую школу — это и будет первой ступенью миссионерской деятельности.
Обстановка и помещение школы не создадут никаких затруднений, так как чем ближе будут они подходить к обычной обстановке монгола, тем лучше. А насколько эта обстановка проста и дешева — знает каждый побывавший в Монголии. Самая трудная и долгая работа будет для миссии на второй ступени. Здесь решается главная задача миссии, решается вопрос — быть или не быть ей. Задача эта — создать ядро христианства в Монголии из самих же монголов, которое и явится рассадником христианства в новой стране.
Надо привлечь юношей ради общего образования, дать им его и вместе с сим, совершенно незаметно для них же самих, воспитать их в духе христианском, внедрить в них стремление к идеалу христианскому, распалить в них желание нести свет Истины Христовой своим братьям до готовности себя самих повести на крест.
Сколько тут нужно мудрости, усилий и любви! Но в этом все и без этого ничего для дела просвещения монголов. Трудность еще и в том, что прямо о христианстве во все прохождение школьного курса лучше бы не говорить, а постараться довести воспитанников до самостоятельного решения стать и по имени христианами.
Сколько потребуется времени для решения задачи на второй ступени — 15, 20 или 25 лет, — это не важно, ибо решение этой задачи явится венцом всего дела, и дальнейшее развитие его будет только деталями уже сделанного. Многие ли из воспитанников школы оправдают положенные на них труды и надежды или только некоторые, быть может только несколько человек — но для ядра и этого достаточно. Во всяком случае, все прошедшие школу будут, без сомнения, полезны как своему народу, так и святому делу, что без учеников школа не будет, залог этому являет присущее каждому монголу стремление обеспечить своему сыну преобладающее значение в народе, а общественный уклад их жизни даст возможность возвыситься талантливому из самых низших слоев.
Расходы на такую школу не могут быть велики, так как воспитанники могут содержаться и на свой счет, да и содержание монгола оценивается грошами. Следовательно, расходы по-прежнему будут лишь на руководителей да на пособия.
Третья ступень миссионерской деятельности рисуется мне гораздо уже проще. Пример заразителен, ничто новое не проходит бесследно в степи, вера и горячая проповедь молодых убежденных проповедников не останется без внимания, и дело Христово уже будет непрерывно продолжать свой рост. Вдохновителями, руководителями и администраторами, конечно, по-прежнему будут русские, но их могут быть только единицы. Расширение церкви, содержание проповедников-монголов, походные храмы и проч[ее], разумеется, потребуют соответственного увеличения и средств, но рациональная постановка этого вопроса на первых же порах даст простое разрешение его и в будущем. Напр[имер], средства содержания миссионеров значительно облегчились бы, если бы на первых же порах они усвоили себе хозяйственную сторону жизни монголов, то есть занялись бы скотоводством, приобрели бы юрты. Но все это вопросы более или менее отдаленного будущего, они настолько просты, что пока я вовсе не буду и затрагивать их. Весь вопрос в том, что необходимо теперь же приступить к приведению в жизнь вышеуказанных первых двух ступеней миссионерской деятельности. Более детальная разборка вопроса о переводах, о программе школы, уместна была бы при условии решения привести в исполнение намеченную программу, к тому же вопрос этот разрешен уже более или менее удовлетворительно другими миссиями, как нашими, так и иностранными на востоке, почему считаю пока лишним останавливаться над ним. Но не могу пройти молчанием еще об одном весьма могущественном орудии воздействия на монголов — посредством книги.
Правда, книгой могут пользоваться в Монголии только немногие непосредственно, но то благоговейное отношение монгола вообще к письму, которое сказывается, напр[имер], в том, что даже чистую бумагу, на которой еще что-то будет писаться, монгол несет не иначе как на голове, — указывает на то, что распространение среди монголов печатных произведений в христианском духе могло бы оказать свое влияние в смысле подготовки почвы для будущей деятельности. Ламы и миряне очень охотно брали у меня монгольские и тибетские переводы Евангелия английского издания. Следовательно, небольшая типография была бы весьма к месту, тем более что она нужна была бы и для напечатания учебников.
Материальный вопрос несколько упрощается на первых порах еще тем обстоятельством, что в Урге есть уже церковный причт с казенным содержанием. Его по странному недоразумению пристегнули к консульству, но немногосложные функции его могли бы с большим успехом выполнять и члены миссии, тем более что Ургу как центр ламайской жизни в Монголии не следует упускать из виду.
A.M.Позднеев шлет горький, но справедливый укор нашему консульству в том, что, кроме посылки бессодержательных картинок и игрушек, оно не нашло ничего, чем бы можно было влиять на воспитание Ургинского хутукты, тогда еще мальчика. Разумеется, могло бы быть иначе, если бы был в то время в Урге человек, задающийся более высокими в Монголии целями, кроме властолюбивых и корыстных.
Выбор места для будущей миссионерской школы должен быть произведен с особенной осмотрительностью. На первый взгляд казалось бы, что Урга — центр ламайского управления и просвещения в Монголии, где есть и помещения и просвещенные люди, могущие оказать в этом деле содействие, — является самым подходящим для этого местом, но многое говорит как раз наоборот. Без комфортабельных помещений можно обойтись, да они и чужды характеру степняка, в руководителях школы должно сделать самый строгий подбор, а влиятельное ламство с его божественными перерожденцами только вредило бы нашему делу. Гораздо удобнее начать дело в более отдаленном пункте, где поменьше всяких хубилганов[9] и где сильнее авторитет светской власти. Таким пунктом мог бы служить, напр[имер], Сайнноиновский аймак[10], ханы которого наиболее гуманные и просвещенные в Монголии, пользуются как большими симпатиями народа, так и относительной свободой внутреннего самоуправления.
Всего бы лучше, если бы была возможность открыть подобные школы в нескольких пунктах, тогда значительно облегчились бы и труды по переводу книг. Но об этих вопросах пока нам только и остается, что рассуждать.
Зато вопрос об учреждении школы по моему плану и об учреждении миссии на вышеупомянутых началах кажется мне настолько выполнимым даже при настоящем упадке наших финансов, что может быть не откладываем в долгий ящик. Да и час для этого приспел, иначе будет поздно. —
Иеромонах Дамаскин.
Мне по справедливости могут сделать замечание, что я, по-видимому, вовсе не оставляю места для живой миссионерской проповеди со стороны русского миссионера. Но это почти так и есть. Я стою за то, что, пока миссионер не настолько усвоил себе монгольскую речь, чтобы быть в состоянии вступать в диалектические состязания с ламами, — он не должен выступать с открытой проповедью, так как рискует не только не принести никакой пользы миссионерскому делу, но даже может вредить ему. Ведь ближайшая цель — незаметно подготовить почву для будущей мисс[ионерской] деятельности, следовательно, миссионеру следует оставаться до поры до времени в тени. Прямое выступление с проповедью новой религии на первых порах вызовет систематическое противодействие ему, во всех его предприятиях, тогда, пожалуй, он не залучил бы в свою школу ни одного ученика. Нетвердое знание языка в состязаниях с ламами поставит не раз его в ложное, а то и смешное положение в глазах народа и послужит лишь к возвышению авторитета ламства. Но свои, хотя и не вполне достаточные, знания языка надо всецело направить на подготовку христиан и проповедников из воспитанников школы.
Это вполне возможно при наличии взаимного доверия между миссионером и воспитанниками и постоянного влияния первого на последних. То, что может дать прекрасные результаты среди находящихся под всегдашним влиянием миссионера группы лиц, среди враждебно настроенной массы даст обратные результаты. Зато потом, когда почва будет уже несколько подготовлена, когда проповедники из народа рассеют в массе несколько семян христианской мысли, — тогда проповедь миссионера во всеоружии знания языка, жизни и ложных верований народа будет служить громом, разметающим хрупкие здания ламских хитросплетений, тогда такая проповедь воочию показала бы народу всю несостоятельность ламского учения и дала бы несомненно только благие результаты.
Я твердо верю, что времена апостольские еще не миновали. Но теперь, когда вообще против христианства из-за «гуманного» прививания культуры «христианских государств» нехристианским народам существует тупое предубеждение, апостольская проповедь хотя и возможна, но в большинстве случаев она явилась бы просто принесением себя в жертву без надежды достигнуть цели, ради которой эта жертва приносится. Теперь проповеднику истины более чем когда-либо приходится сообразовываться с наставлением: «будьте мудры, яко змеи, и цели, яко голуби».
ГА РФ. Ф.Р-9452. Oп.1. Д.41. Л.350. Машинописная копия и рукописный подлинник. Подпись-автограф. Помета рукой иеромонаха Дамаскина в верхнем правом углу: «Копия. Из письма Преосвященному Мефодию, епископу Забайкальскому»
.................................
3. Статья «Донские калмыки (из впечатлений миссионера)»
1913 г.
Первое знакомство. Первое мое знакомство с донскими калмыками произошло в ст[анице] Платовской. Хотя и ранее я знал из книг, что донские калмыки живут оседлой жизнью, все же я испытывал некоторое чувство удовлетворения при виде опрятных мазанок и даже вполне богатых домов — деревянных с резьбой, с русскими крылечками и резными фронтонами, окрашенных масляной краской; встречаются и каменные дома с железной крышей. Во дворе каждого дома высятся скирды соломы и сена, просторные ясли для скота, зачастую весьма обширные хозяйственные пристройки. Все это признак обеспеченности, зажиточности. В этом отношении донские калмыки выгодно отличаются от астраханских и тем более от своих дальних сородичей — бурят и монголов, которые (мне это прекрасно известно) при всем своем видимом богатстве, состоящем из скота, зачастую терпят голод и всякие лишения в зимние месяцы. Здесь же скирды соломы свидетельствуют, что местные калмыки всегда обеспечены куском хлеба. При ближайшем знакомстве со ст[аницей] Платовской я узнал, что русских поселенцев в станице даже больше, чем калмыков, все же все лучшие дома, за исключением домов местных торговцев, принадлежат калмыкам, и почти нет двора калмыка, где бы не было запасов соломы и сена, нередко весьма значительных.
Первые попавшиеся мне навстречу калмычки показали, что и по одежде они значительно разнятся от своих восточных сородичей; мужчины же все носят форменное или обыкновенное платье русского покроя.
Жилища почти всех калмыков представляют из себя обыкновенную малороссийскую мазанку из саманного кирпича. Исключение составляют дома немногих лиц, причастных к станичному управлению или в настоящее время, или в минувшее, — дома иногда чересчур хорошие для скромных требований еще не выдохшегося кочевника. Все мазанки калмыков снаружи весьма опрятны — гладко вымазаны, побелены, хотя, как я после узнал, аккуратностью своей они обязаны в большинстве случаев труду наемных русских женщин, и только немногие калмычки решаются принять на себя столь грязную работу.
Внутренним убранством своим дома калмыков также вполне подходят к домам русских: столы, лавки или стулья; поставцы для посуды, русские печи, плиты; в переднем углу понавешены бурханы[1], иногда этот угол украшен занавесками; кровати с тюфяками, или кошмами, покрыты одеялами, на них подушки в наволочках; во многих домах стены оклеены обоями; по стенам картины; самовар, стаканы, чашки имеются у многих, хотя калмыки предпочитают чай кирпичный, сваренный в котле. Словом, внутри калмыцкое жилье — тот же русский дом, иногда даже дом богатого мещанина, но на всем убранстве калмыцкого дома, как бедного так и самого богатого, лежит печать какой-то неумелости обращаться с ним, непривычка к нему; всюду грязь и специфический запах, как бы говорящие, что обитателей этого дома еще сильно тянет в грязную, закоптелую кибитку. За собой калмыки также, по-видимому, следят — моются, стирают белье; как мужчины, так и женщины, весьма склонны к франтовству. Все это вместе, а также то обстоятельство, что донские калмыки, живя в теплых домах, избавлены от неблагоприятных влияний на тело холода, — облагородило тип лица их; не мало, конечно, этому способствовало и здоровое хлебное питанье. Эта разница типа заметно отличает донских калмыков даже от близких их сородичей — астраханских калмыков.
Все эти замечания касаются калмыков не только ст[аницы] Платовской, о которой я начал речь, но и всех других калмыцких станиц и хуторов Донской области.
Хозяйство. — Как я уже заметил, донские калмыки в хозяйственном отношении оставили далеко за собой своих сородичей — астрах[анских] калмыков, бурят и монголов, все же они еще не настолько прониклись сознанием необходимости сельского труда, и, вероятно, пройдет еще немалый промежуток времени, пока они сумеют использовать в полном объеме тот земельный громадный капитал, что достался им. Еще не отрешились калмыки от тех качеств номада[2], которые весь интерес жизни его ограничивают трубкой, конем да разузнаванием новостей. Природная лень калмыка, его непривычка к труду дают ему возможность разработать только меньшую часть его паевой земли, и то зачастую руками половинщика — русского, остальная же часть, обыкновенно вперед на год-два, продается за бесценок при нужде в деньгах, а такая нужда — постоянное явление у калмыка, особенно пред праздником Цаган-Сара[3].
В последнее время в некоторых станицах калмыкам их начальством строго запрещается отдавать землю под распашку русским. Как оказывается, здесь большую роль играет не желание поднять хозяйственное благосостояние калмыков, а совершенно иные побуждения. Но к этому вопросу я вернусь еще ниже.
Все же в настоящее время большая часть калмыцкой земли разрабатывается русскими, которые ради этого поселились целыми селениями на калмыцких землях. Без сомнения, только этим поселенцам обязаны калмыки тем развитием земледельческой культуры, какая наблюдается у них, тем благосостоянием, которому завидуют даже русские казаки в Донской области. Не будь этих русских поселенцев, — и земля калмыцкая лежала бы нетронутой, и сами калмыки жили бы впроголодь, в обстановке, способствующей лишь вымиранию их.
Мне было весьма обидно читать в некоторых брошюрах, касающихся вопроса о миссии среди донских калмыков, отзывы об этих русских поселенцах среди калмыков, о их нравах — отзывы весьма резкие, и я очень рад, что личные мои наблюдения доказали мне неосновательность этих отзывов-нападок, по крайней мере в настоящее время. В прежнее время, правда, было нечто подобное, м[ожет] б[ыть], и сейчас встречаются среди случайного, пришлого люда в экономиях коннозаводчиков лица, которые заслуживают столь резких осуждений; но бросать обидные осуждения всем русским поселенцам огульно в настоящее время было бы в высшей степени несправедливо.
Все эти поселенцы — обыкновенный трудящийся крестьянский люд, только несколько большей предприимчивости; люди, которые не могли удовлетворить своей жажде земледельческого труда на 1-2 десятинах надельной земли в своих селах и потому рискующие забиваться в глушь среди калмыков, чтобы, хоть на арендованной земле, развить свою деятельность. Да ни о какой «эксплуатации» и речи здесь быть не может, ибо, как, противореча сами себе, утверждают строгие обвинители, землю у калмыков скупают «кулаки-торговцы», и уже у этих приходится покупать поселенцам. Так оно в большинстве случаев и есть на самом деле. Пожалуй, больше следовало бы пожалеть мужичка-поселенца, вынужденного терпеть подчас даже унижения, чтобы, хоть с половины (то есть за половину урожая при полном своем труде), достать себе у калмыка землю; или там, где вовсе запрещено сдавать землю русским, поступать на тех же условиях работником к калмыку (часто лишь фиктивно), а уж тут и вправду принижаться. Именно этому якобы «эксплуататору»-поселенцу калмык обязан тем, что у него есть и хлеб для семьи, и корм для скота. Хозяйство крестьян-поселенцев служит для калмыков и показательной школой земледельческой культуры, которая постепенно прививается к калмыкам и готовит для них столь обеспеченное будущее, что русскому крестьянину и мечтать не приходится о таковом.
Что «касается прогрессирующего обеднения» калмыков, о чем говорят те же брошюры, то это также вопрос спорный весьма. Мое мнение об этом как раз противное. Донск[ие] калмыки, насильно оторванные от пахания ветра и вынужденные приступить к паханию земли, — и теперь не бедны, а в будущем благосостояние их будет все больше развиваться. До перехода к оседлости у них, правда, было много скота, лошадей, овец, но богаче они вряд ли были. Жизнь соседних астрах[анских] калмыков, которые находятся в том же положении, как и донские калмыки до реформы, наглядно показывает, что при наличности общей массы скота и табунов среди них богатых людей единицы, а самое землепользование там настолько беспорядочно, что часто бедняк не в состоянии воспользоваться небольшим клочком земли для того, чтобы накосить сена для нескольких голов имеющегося у него скота. Это происходит как вообще от условий беспорядочной кочевой жизни, так и вследствие притеснений со стороны зайсанов[4] и богачей, захвативших под свои, иногда весьма многочисленные, табуны и стада громадные районы лучших земель в ущерб неимущим.
По новейшим статистическим данным (Главн[ого] Управления калмыцк[им] народом Астрах[анской] губернии)[5] средним числом на каждую душу в Астрах[анской] калмыцк[ой] степи приходится более 50 десятин земли, и по тем же данным более 70 % калмыцк[их] хозяйств имеют скота меньше 10 голов, причем в это число входит и мелкий скот — овцы, козы, т.е. крупного скота на хозяйство приходится 1-2 головы. Вместе с тем констатируется факт прогрессирующего обеднения Астрах[анских] калмыков и уменьшения скотоводных хозяйств. Около 20 %, сверх указанных, имеют менее 20 голов, то есть 5-6 голов крупн[ого] скота. Не говоря о том, что почти невозможно удовлетворить самым скромным требованиям средней семьи на средства, которые может дать хозяйство, обладающее хотя бы даже и 20 голов[ами] скота (5-6 крупн[ого]), часто приходится наблюдать, что в неблагоприятный год семья теряет почти весь свой малочисленный скот и, при отсутствии каких бы то ни было иных средств к жизни, обречена бывает если не на голодную, то весьма безотрадную жизнь, увеличивая собою процентность смертности в степи. Почти постоянным явлением в Астрах[анской] степи стала раздача муки и кирпичн[ого] чая бедным калмыкам. Разумеется, все это результат беспорядочного землепользования, чего, к счастью донск[их] калмыков, не существует у них. Кого же считать богаче — астраханского ли калмыка, находящегося под постоянным страхом лишиться всяких средств к жизни с падежом имеющихся у него нескольких голов скота, или донского калмыка, обеспеченного хлебом и кормом для скота даже в настоящий год после неурожайного лета? Если же мы обратим внимание на то, что средним числом донской калмык имеет скота столько же, сколько имеет его 85 % астрах[анских] калмыков, — то говорить об обеднении донских калмыков вряд ли приходится. К тому же проживающие среди них русские поселяне удостоверяют, что с каждым годом донск[ие] калмыки все увеличивают площадь земли, разрабатываемой их личным трудом, и это является первейшим доказательством моего утверждения об их благосостоянии.
Можно говорить о том, что калмыки значительно беднее того, чем могли бы они быть, обладая наделом весьма хорошей земли более 33 десятин на душу. Это правда. Происходит же это вследствие того, что они не вполне еще отрешились от характерных свойств кочевника — лени и беспечности. Но на переработку своей природы у калмыков еще времени мало было. Черты оседлого населения усвоят себе окончательно только калмыки, родившиеся уже в избе, т.е. дети современных нам калмыков, а раньше и ожидать, пожалуй, нельзя, чтобы калмык вполне усвоил себе дух оседлого населения и чтобы относился к земледельческой культуре иначе, чем он сейчас к ней относится.
В настоящее время в общем калмык 1/3 земли сдает за деньги, 1/3 сдает за скопщину и 1/3 разрабатывает сам. Нельзя сомневаться в том, что постепенно калмыки переймут от русских все способы ведения сельского хозяйства, постепенно втянутся в труд, все меньше будут продавать землю за деньги и сдавать за скопщину, все больше будут разрабатывать сами. В конце концов сдача в аренду или за скопщину земли станет так же редка, как редки сейчас среди них лица, не отдающие своей земли русским. Шаги в этом направлении заметны и теперь уже. Это будет означать культурный рост калмыков, нравственное и физическое возрождение их. Если же такого культурного подъема не произойдет, то это будет означать полнейший распад их, явится ярким показателем их неуклонного стремления к полному вырождению.
Калмыки и в настоящее время, при малом развитии у них земледельческого труда, были бы гораздо более состоятельны, если бы не их склонность к пьянству и к азартной игре. Эти два порока, которым подвержена большая часть их (пьянство развито даже среди женщин), более всего расшатывают их благосостояние, ибо зачастую для добывания денег на гульбу или для игры калмык продает за бесценок свою землю, которая раньше, сдаваемая за скопщину, обеспечивала его существование.
Военное начальство и доктора поражаются слабым физическим развитием, худосочием и болезненностью большинства калмыков призывного возраста, развитием среди них различных накожных болезней, — а все это в значительной степени является результатом тех же пороков, которые расшатывают и хозяйственное их благосостояние.
Может быть, эти несомненные признаки вырождения являются следствием перемены образа жизни их — кочевого на оседлый? Правда, антигигиеническое состояние их жилищ способствует распространению среди них накожных и других болезней, но ведь те же явления наблюдаются и среди кочевников-калмыков Астрах[анской] губ[ернии], среди бурят и монголов. — Очевидно, перемена образа жизни значительной роли здесь не играет. Неряшливости по отношению к себе у донск[их] калмыков замечается несравненно меньше, чем у их собратий-кочевников, и чистоплотность в хозяйстве, хотя и медленно, все же постепенно усваивается калмычками. Их физическую слабость в большой степени можно отнести на счет отсутствия у них здорового физического труда. Это мнение мое подтверждается еще тем наблюдением, что калмычки, которые вообще работают гораздо больше мужчин, на вид гораздо здоровее последних.
..........................................
4. Воззвание «Пастырям и пастве Церкви Черниговской»
27 июня 1924 г.
Благодать и мир Вам о Господе нашем Иисусе Христе.
Отступники от церкви Православныя, так называемые ныне «обновленцы, возглавляемые в Москве Евдокимом Мещеряковым и Алекс[андром] Введенским, совершенно разоблаченные в своей антицерковной деятельности, жестоко обличаемые в содеянных преступлениях даже своими собратиями, от которых почти совершенно отпала обманутая ими паства — видя свое окончательное падение, собрались в Москве в июне сего года, якобы для предсоборного совещания, захотели еще раз сеять смуту в среде православно-верующих. Для того предварительно отрядивши из среды своей бывшего своего главаря Красницкого, может быть, указавши ему принести фиктивное покаяние перед патриархом Тихоном, поставили своей задачей таким путем ввести его в патриаршее управление с несомненной целью внести еще раз разложение в налаживающуюся жизнь православной церкви.
С этой же целью Красницкий и темная компания обновленцев рядом тенденциозных и вымышленных сообщений в Советских газетах о признании якобы Патриархом Тихоном «живой церкви», о введении Красницкого в церковный совет при патриархе, стараются дискредитировать и уронить имя святителя патриарха Тихона в глазах православных. Для уяснения себе создавшегося положения я нарочно побывал в Москве и теперь, возвратившись оттуда, со слов самого Патриарха, освещаю перед Вами истинное положение вещей, дабы рассеять возникшее в вашей среде недоумение. Никакого признания святителем Патриархом Тихоном «живой церкви» и никакого сдвига в этом направлении не произошло, и Патриарх Тихон, сам пребывая в православии, и вас всех призывает твердо стоять на страже его. Ни в какой совет при Патриархе Тихоне Красницкий не введен, да такого совета и не существует, а в связи с стремлением некоторых лиц не глубокого церковного понимания войти в компромисс с Красницким — распущен святителем Патриархом и существовавший при нем Синод. Особой наглостью [отличается?] датирование Красницким его корреспонденции «Донской монастырь такого-то числа». Может быть, он писал свои провокационные сообщения и в Донском монастыре, только где-либо на задворках. Сообщение о лишении, якобы, сана Патриарха Тихона Константинопольским Патриархом имеет источником своим действительное письмо последнего с советом отойти от управления, и даже вовсе прекратить в России институт патриаршества. На это Патриархом Тихоном отправлена в Константинополе достойная отповедь с указанием на то, что Константинопольский Патриарх не имеет ни малейшего права вмешиваться в дела Российской церкви.
Все эти выступления гг. обновленцев можно бы у нас на Черниговщине совершенно игнорировать, но считаю необходимым осведомить Вас, возлюбленные, об истинном положении вещей в видах того, что их стараются использовать во вред православию так называемые «самосвита».
Молю же Вас, отцы и братия и впредь не взирая ни на какие лица, игнорируя всякие выступления отступников от веры и церкви, самостоятельно, водительством пребывающей в церкви благодати Божией утверждаться в православии, руководствуясь лишь канонами и правилами Церкви. Аминь.
1924 года, 14/27 июня.
.....................................
5. Письмо Председателю Всеукраинского ЦИК Г.И. Петровскому «Голос из Черниговщины»
22 сентября 1925 г.
Всеукраинскому Старосте гр.Петровскому
Голос из Черниговщины
В период формирования жизни на новых началах, в силу предвзятых взглядов на религию строителей новой жизни, мы, православные (духовенство по преимуществу), оказываемся на положении париев. И вот пред лицом торжественно объявленного Вами утверждения строгой закономерности, пред лицом начавшейся некоторой нивелировки различных групп граждан Украинской Республики, — я, один из таких париев в глазах Советской Власти, высоко расценивая намеченные Вами новые пути правоотношений граждан, и в то же время сознавая, что в период формирования многие аномалии жизни происходят исключительно благодаря близорукости отдельных представителей власти, — решил поставить лично Вас, Всеукраинский Староста, в курс одного из таких ненормальных отношений, являющегося источником серьезных сомнений и недоумения громадных масс населения.
Я говорю об отношении Власти к православным верующим, к Православной Церкви. Что бы ни говорилось по этому поводу агитпропами и руководителями антирелигиозной пропаганды, как бы ни извращали истину представители отколовшихся от Православной Церкви течений, — в ряду вопросов серьезного государственного строительства этот вопрос — об отношении к Православной Церкви — должен будет занять свое место. И я искренно убежден, как человек идейно церковный и принципиальный противник какого бы то ни было смешения церковности с политикой, совершенно объективно оценивая общее положение, что скорейшее устранение серьезных дефектов в отношениях Соввласти к Православной Церкви — в интересах здорового государственного строительства.
Я глубоко убежден, что Центральная Власть получила в отношении данного вопроса не вполне объективное освещение. На местах эти отношения совершенно лишены ровности и чаще всего являются выражением сегодня одного, а завтра другого представителя власти. Я наперед оговариваюсь, что являюсь сторонником полного отделения Церкви от Государства еще задолго до объявления такового у нас. Единственно, чего я желал бы для Церкви от Советской Республики — это точного исполнения объявленной в Конституции СССР полной свободы религиозного самоопределения верующих. Я решаюсь утверждать, что таковой нет в отношении Православной Церкви. Причиной же сего считаю «усмотрение» на местах. Представляю иллюстрации к сказанному.
Представители власти постоянно стараются уверить даже нас, что так называемые «живая церковь», «обновленцы» являются такими же православными <...>, пользуясь такой мотивировкой, отбирают храмы у православных и передают тем, кого мы считаем еретиками. Между тем, по Конституции, такое деление физиономии верующих вовсе не входит в обязанности Соввласти. Представители власти (чаще всего уполномоченные ГПУ) стараются склонять православных к признанию «живой церкви» иногда очень оригинальными способами, как будто бы в их обязанности входит пропаганда «живой церкви».
«Украинизация» Церкви, т.е. водворение «автокефалистов-украинцев» или попросту «самосвятов»-еретиков вопреки воле верующих, чаще всего совершается под давлением сельсовета. Могу указать случаи, когда предсельсовета изживал православного священника, а затем пытался насильно заставлять селян посещать «украинизированную» церковь, когда те отправлялись в храмы соседних сел, в то время как свой храм совершенно пустует и самосвяту-попу вовсе нечего делать в селе (с.Сварково Глух[овского] района). И это совершается в то время, когда Православная Церковь вовсе не противится введению богослужения на украинскiй мовi, как это можно видеть у нас на Черниговщине.
Особенно болезненно воспринимается верующими, когда искусственно внедряется в православную общину «живой» поп при посредстве местных властей; храм отбирается от тысячи верующих и передается искусственно составленной группе из двух десятков совершенно нецерковных людей.
Такой случай произошел только что в селе Слабине Черниговского округа, куда явились секретарь и уполномоченный «обновленченской церкви» и потребовали передачи храма. Когда община отказала выдать ключи, то они возбудили судебное дело «о неподчинении распоряжению власти». А кто же в селе знал, что эти «церковники» и являются «властью» — членами ликвидкома? Теперь храм отобран, прибыл какой-то проходимец-живец, православный священник в тюрьме, храм пустует, а масса граждан лишена возможности удовлетворить своим законным потребностям.
Предлоги для отобрания храмов от православных выискиваются с виртуозностью; притесняют православные общины непомерными штрафами, почти всюду отобрали церковные дома... Члены церковных советов трактуются многими представителями власти чуть ли не как враги Республики.
Мне лично приходилось указывать на некоторые чинимые в отношении православных беззакония чинам ГПУ, обещали принять меры, а беззакония и доселе продолжались. Как наиболее близкий и показательный пример отношения к православному духовенству я решаюсь указать на самого себя.
Я — представитель Православной Церкви на Черниговщине, управляющий епархией, украинец по происхождению, прежде чем попасть сюда (в 1924 г.), я, так сказать, всесторонне был обследован, и Центральное ГПУ представило мне полную свободу служения на Черниговщине, я вызывался в Харьков в марте 1924 г.
Еще прежде приезда моего на Черниговщину депутат, [прихо]дивший за мною, был арестован и ему было предложение: «телеграфируйте, чтобы епископ Дамаскин не приезжал, и тотчас будете на свободе». Делегат предпочел тюрьму. Если не считать 2-3 кратковременных арестов «по недоразумению», я в течение 8 месяцев более или менее спокойно совершал свое служение. 12 сентября меня арестовывают в г.Нежине по требованию Черниговского ГПУ и сажают в Черниговский Допр. и предъявляют обвинение по 69 ст. УК. Теперь уже около 6 месяцев я нахожусь в Допр'е. Значит, я действительно преступник пред Соввластью? Уполномоченный ГПУ сразу предъявил мне целую массу обвинений. Что же это были за обвинения, если по предъявлении через 3 месяца моего дела Черниговской Прокуратуре все они отпали?
ГПУ выдвигает новое обвинение по «доносу» живистского расстриги-попа. Но и это обвинение отпало, когда расследовала его прокуратура. Теперь на шестом месяце моего заключения ГПУ выдвигает уже новые обвинения (мне не объявленные еще) в связи с делом, возбужденным ГПУ против Неплюевской трудовой общины (единственная в России христианская коммуна, возникшая лет 40 назад, теперь — разоренная). Смею утверждать, что и новые обвинения так же рассеются, ибо отношения мои к Братству носили только идеально-церковный характер (об этом мне уже намекал следователь прокуратуры). Но характерна во всем этом деле та последовательность выдвигаемых обвинений, как будто рассчитанная на то, чтобы держать меня в заключении. Теперь — у меня имеются данные — поднимается вопрос о высылке меня из Черниговщины. Смею уверить Вас, Высокочтимый всей Украиной Староста ея, что я говорю обо всем этом не в целях вымолить себе свободу, не в целях избежать ссылки, вовсе нет. Но неужели же возможны на пути ответственного государственного строительства, на пути внедрения в сознание народа новых принципов жизни такое попрание личности, такое нарушение Конституции! А ведь вся деятельность моя, вся жизнь протекала на виду и всем ясна моя личность, как убежденного противника привнесения в жизнь Церкви каких бы то ни было политических тенденций. Для знающих меня в прошлом обвинение меня в контрреволюции кажется просто диким. И вот у масс верующих возникает вопрос: за что держат в тюрьме их высшего церковного представителя?
Я был бы рад, если бы и Вы, Всеукраинский Староста, поставили тот же вопрос.
Да будет известно Вам, что на Черниговщине нахожусь в тюрьме я не один. Были заключены и другие два православные епископа — мои помощники (теперь они пока на свободе) и несколько протоиереев. Сейчас сидят несколько протоиереев в г.Конотопе и несколько в г.Н[овгород]-Северске, в других местах Черниговщины. Все это — виднейшие представители Православной Церкви! А за что держатся? Какие их преступления? Пусть предадут гласности их вины и судят их как преступников. Но держать в тюрьмах месяцами без серьезных обвинений, отнимать у них здоровье, разорять их хозяйства и в результате сеять в массах верующих убеждение, что их пастыри страдают только за то, что не желают вопреки своей совести изменять Православию в пользу еретической по их верованию — «живой церкви», — это совершенно не разумно и с государственной точки зрения. А между тем тактика отдельных представителей власти как раз способствует внедрению такого убеждения.
Необходимо покончить с такими аномальными явлениями. Надо пожалеть исстрадавшуюся душу народную, пора бы, наконец, представителям власти увидеть: пока в народе лишь вера Православная, как бы искусственно ни создавались представителями противных течений синоды, соборы, как бы ни инсценировалась ими преданность их Соввласти и контрреволюционность православных, как бы ни добивались отщепенцы Церкви гибели ея. Органам ГПУ отлично известно, что главным источником инсинуаций и доносов на Православную Церковь и духовенство служат представители «обновленческой церкви». Они же зачастую провоцируют православных, угрожая последним различными репрессиями, что в большинстве случаев и оправдывается; а очевидное содействие и покровительство им органов власти поселяет еще большее недоумение в народе.
Считаю долгом уверить Вас, как верховного представителя Власти, что истинная Православная Церковь в условиях предоставленной ей свободы, по самой идее своей, не может стать во враждебную позицию Государству. Только тот, кто остается верным своему Богу, своей вере, может быть верен и своему гражданскому долгу, и всяким принятым на себя государственным и общественным обязательствам.
Всякое нетактичное и тем более насильственно-кощунственное отношение к святыням души народной болезненно терзает ее, заставляет народ замыкаться в себе, относиться с недоверием ко всему и в других областях жизни, тогда как ровное и внимательное отношение к святыням народным способно развить в русском народе колоссальную энергию, так теперь необходимую для залечивания наших общих ран.
Настоящее мое обращение я направляю исключительно к Вам, гр[ажданин] Петровский, и вовсе не оглашаю его даже в среде близких своих. Пишу же все это в глубоком убеждении и вере, что близок час полного изменения отношений Соввласти к Православной Церкви у нас на Украине.
С совершеннейшим почтением и искреннейшим пожеланием Вам все совершить во благо народа имею честь пребывать готовый к услугам
Епископ Дамаскин, Управляющий Черниговской епархией
По моим данным, будто бы уже послано ходатайство в центр о высылке меня из Черниговщины в административном порядке. Если бы осуществилась такая мера при отсутствии данных для обвинения меня, то это явилось бы насмешкой над объявленными принципами закономерности и правопорядка, являющихся основой здорового государственного инстинкта, при отсутствии коего невозможна и вера в будущность народа.
Еп[ископ] Дамаскин
г.Чернигов.
Губдопр.
9/22. II-25 г.
.....................................
6. Письмо из туруханской ссылки к неизвестному лицу[1]
Январь 1927г.
Туруханский Край Станок... [Полой]
День Р[ождества] Хр[истова] 1926 года [ст.ст.]
Мир Вам, друг мой милый.
Весьма тронула меня память Ваша обо мне грешном. Да благословит Вас Христос Бог за любовь Вашу. А молитвы мне всего нужнее. Оказывается, что никто из Архиереев не попал в столь дикие условия ссылки, как мы здесь. Первые 5 месяцев полного разобщения с миром были для меня весьма и весьма тяжелы в материальном отношении, но не в духовном. С получением перед Р[ождеством] Хр[истовым] первой почты, все тяготы минули, а любовь и внимание чад духовных доставили нам к Празднику много радости. Пришлось весьма много поработать мне вместе с приехавшим со мной сюда добровольно иеродиаконом С., чтобы из брошенной, развалившейся хибарки устроить сносное жилье. А так как я сам и плотник, и сапожник, и кузнец, и печник, то все нами устроено как нельзя лучше. Теперь мне из Москвы высылаются разные инструменты, и мы все сможем для себя сами сделать. Мои два собрата устроились иначе — в 2-х семействах здешних рыбаков. А ведь и весь станок [Полой] состоит из двух семейств. Проведите пальцем по течению Енисея к северу от полярного круга на 3°, и Вы как раз ткнете в станок и войдете мысленно в соприкосновение с нами. Я предоставил собратьям вначале устраиваться, как им наивыгоднее, сам же взял единственное, что оставалось, но теперь, благодаря большому напряжению и живя совершенно независимо, я, пожалуй, живу удобнее их. С весны предполагаю заняться рыбным промыслом. Великое утешение в том, что я вдвоем с С. теперь совершаю Божественную литургию у себя в хибарке. Не для народа, но за народ, за всех вас, за весь мир. И когда я осеняю крестом на четыре стороны, то имею перед собою всю паству свою, всех близких, всех вас, и Киевских, и Харьковских, весь мир. Духовные же радости дарует Господь великие, и я не устаю славословить Его и благодарить за все скорби, за все.
А Ваша любовь, ведь это радость о Господе, и Вы всегда останетесь в моем сердце и, конечно, в синодике. Прошу Вас, передайте мой сердечный привет и молитвы Влад[имиру] Вас[ильевичу][2] и другим Вл[ады]кам, а также верным Михайловцам[3]. У меня в Киеве много друзей было. Если же Вы непременно хотите быть полезным мне, то попробуйте разыскать и прислать иерейский молитвослов, Минею праздничную, можно немного восковых свечей, ладану, крестиков, иконку Св.Троицы. Мой молитвенный угол расположен на Ю[го]-3[апад], таким образом, всегда в молитве через Господа я устремляюсь к Вам. Со мной есть книги, читаю, работаю. Теперь получил возможность обзавестись теплой одеждой. Морозы — дух захватывает, а у нас не было таковой. А ведь пришлось по пояс в снегу заготовлять в лесу дрова. Когда будет одежда, будем и северным сиянием любоваться, пока же не до него. Во славу Господу, дающему благодушие переносить все. У меня развилось сильное малокровие и головокружения, но теперь получил возможность и с этим [пропуск в копии] побороться; верю, что скоро буду здоровее, чем раньше.
Спаси Вас Христос, друг мой, раб Христа Бога нашего.
Не замыкайтесь в деревянном покое, не засыпайте, будем носителями мировой скорби. Момент великий, страшный, но приводящий к славе.
Мир Вам,
Ваш богомолец, грешный Епископ [Дамаскин]
............................
7. Письмо из туруханской ссылки к неизвестному лицу[1]
Январь 1927 г.
†
Туруханский край
Станок Полой, декабрь
Р[ождество] Хр[истово] 1926 года [ст.ст.]
Слава в вышних Богу, и на земли мир. Мир Христов да вселится богатно в Вашу душу!
Только пред самым Рождеством пришла, наконец, первая почта и принесла мне много радости, — радость общения с родным миром, радость общения с близкими душами, радость сознания, что ты не покинут, не забыт, радость уверенности, что дело Христовой Церкви стоит твердо, несмотря на внешний разгром ее, радость закончившегося испытания последних 4-5 месяцев. Вам известно, как я отношусь к настоящим общим нашим испытаниям, — я благодарю за все Господа, ибо вижу, что без них было бы полное угасание духа живой веры, полное принижение Церкви и смерть духовная многих и многих, может быть, всего мира. В скорбях же мы вновь обрели веру живую, полнее уяснили себе истину спасения во Христе и [челове]ка в Церкви, осознали сущность пастырства и церковного единства. Горизонты нашего сознания расширились до мирового, всемирного. А вкушение духовных радостей в скорбях, соприкосновение с вечностью, ощущение бессмертия, а дивные дела силы Божией и близость Его к нам, а невыразимая радость в страданиях и духовный восторг в смерти! Каким [и]ным путем стало бы это для нас доступно?
Я не дерзаю просить у Господа прекращения страданий, а только прошу Его милости и спасения чрез постигшие скорби и славословлю Его за все наши скорби. И мир Христов может неизменно пребывать в душе именно в скорбях и испытаниях, если мы их принимаем должным образом. Вот я и молюсь, чтобы вам не утратить этого мира, а также о том, чтобы мир Христов богатно вселился в сердцах всех скорбящих великой Христовой скорбью о мире, во зле погибающем, об умалении Церкви, о погибающих вне ограды ее душах. Сейчас я тороплюсь хоть немного побеседовать с Вами, а через Вас и со всеми близкими мне душами Чернигова. Хочу первой почтой завтра отправить Вам это письмо. Поэтому пока вкратце скажу о себе. Прожитые 4-5 месяцев были очень тяжелы. Слава Господу, что уже минулось все. Ни копейки денег, ни хлеба — приходилось рассчитывать каждой крошкой хлеба; в темноте — без керосина долгое время (слава Богу, было масло и светила лампада); масса унижений и выпрашивания в долг немного рыбы без других необходимых предметов, без теплой одежды; по пояс в снегу, в заготовке дров; опять униженные выпрашивания доставить их; страшно развившееся малокровие, так что от головокружения не в состоянии был поклона положить; искушения особого рода, ибо сатана всюду старается внести раздор и несогласие, распаляя нас гордостью, и вот мои минувшие пять месяцев. Особенно тяжко было мне к началу декабря. Но 4-го я милостию Божиею отслужил первую Литургию в своей хибарке и после нее вышел обновленным, поздоровевшим, успокоенным настолько, что все скорби показались совершенно ничтожными.
Я даже взял к себе на окормление одного еще больше меня нуждавшегося и беспомощного в настоящей обстановке. А первая почта положила всему конец, сразу запаслись мы мукой, керосином, сахаром, дровами, маслом и пр., главное же, расплатился с долгами. Сразу же испек просфоры (прекрасные удались!), напекли хлеба, калачей, пирогов, купили молока, наварили кутьи, взвару, — все пошло по-другому. Сегодня и завтра служу литургию, а все вы, близкие сердцу моему, окружаете меня вокруг престола (специальный сделал я для службы), а и молитвенный мой угол обращен на Ю[го]-3[апад][2], так как я всегда молитвенно устремляюсь к вам и бываю с вами. Слава Господу, что Он помог пройти это время без всякого уныния и ропота. Теперь я опять примусь за свой собственный ремонт (молоко, железо, стрихнин). Слава Господу, благодеющему мне рукою верных Своих. Пока заканчиваю. Спаси Христос Вас и всех за помощь и внимание! Передайте поименно всем мое благословение, поклон и глубокую признательность за молитвы. Не теряйте духа бодрости и [веры] в нашу окончательную победу.
Чем хуже, тем лучше, ибо приближается конец страданий и торжество Церкви. Взирая же на наши скорби, поставляйте в ничто Ваши. Бдите и молитесь. Христос с нами. Простите и молитесь за меня грешного. Мир Вам.
E[пископ] Д[амаскин]
...................................
8. Письмо к протоиерею Константину Горскому из туруханской ссылки
17 июля 1927 г.
Туруханск[ий] край
Станок Полой
4/17-VII-27
†
Мир Вам, Возлюбленный о Христе о. прот[оиерей] Константин!
Я получил и посылку и оба перевода. Меня глубоко трогает Ваше внимание, я благодарю Господа и радуюсь за Вас, рассматривая во внимании Вашем ко мне убогому духовный «плод, умножающийся в вашу пользу» (Филип.4:17)[1]. Да благословит, помилует и изольет сугубо милость Свою Христос Бог на Вас. Досточтимый о.Константин, и на всех, принявших участие в [выра]женном мне убогому внимании[2]. Милостию Божией и любовию верных служителей и рабов Его я теперь не имею ни в чем нужды, ибо всемерно взыскан. В молитвах Ваших и добром слове всегда нуждаюсь, человек бо есмь. Факт внимания Вашего тем более отраден мне, что является показателем стояния Вашего, сострадания и горения Вашего. Это все является тем необходимым условием, коим обеспечивается победа Церкви Православной и дальнейшее Ея благоустроение. Спаси Вас Христос, Отцы возлюбленные, сослужебники мои! Отныне Вы всегда соприсутствуете мне у св.Престола в хибарке моей и воспоминание о Вас будет согревать душу мою в моем заточении. Прошу Вас, о.К[онстантин], передать мой сердечный привет и Божие благословение и молитвы чудесным о.о. соратникам Вашим, и всем [верн]ым Стародуба. Да благословит всех Господь!
[Дело] с почтой у нас обстоит совсем скверно, так что я вынужден отказаться от всяких посылок, вследствие невозможности получения их здесь. За письмами-газетами вынужден нанимать нарочную подводу зимой [, а] лодку летом более чем за 300 в[ерст]. Доброму же слову Вашему буду всегда рад и благодарен за него.
Как поживает Вл[адыка] Амфилохий? Прошу передать ему о Христе мой братский привет, любовь [и мир] и просьбу молиться за меня грешного. Каково его положение и ваши к нему отношения? Слава Богу, что хоть его оставляют в покое! Полагаю, что одно его присутствие среди вас полезно для Ц[ерк]ви Христовой, для утверждения православных.
Передайте мое благословение Р[абе] Б[ожией] Ев[...] Чист[...]ной[3] и скажите, что просьбу ее исполнил.
Мы здесь сейчас «наслаждаемся» летом: в полдень «на припеке» 8°, в прочее же время до 2°; это все не избавляет нас от 3-й египетской казни — комаров и мошек, не дающих покоя нигде и никогда, весьма понижающих настроение наше, не дающих даже покойно помолиться; лишь в густом дыму на время избавляемся от этих милых созданий. Ждем с нетерпением, когда с концом 3-х месячного дня наступят морозы. Тогда мы вновь сможем возобновить успокоительные, иногда полные дух[овного] настроения — прогулки. Я же живу твердой верой в близкое возвращение к нашей общей и св[ятой] работе на ниве Христовой. Мир всем.
Ваш молитвенник грешный Е.Д.
Приложен конверт с адресом: «В Стародуб Брянской губ. протоиерею о.Константину Горскому». Почтовый штамп: «9.8.27». Наклейка на конверте: «Красноярск».
..................................
9. Пасхальное письмо к неизвестным лицам
Апрель 1928 г.[1]
Христос Воскресе, Друзья мои!
Вместе с пасхальным приветом шлю Вам молитвенное благословение — хочу еще раз поделиться своей постоянной скорбию — получил я много личных документов, уяснивших мне положение нов[ой] цер[ковной] организации. Для меня стало ясно, что перешагнули через черту допустимого. А ныне, м[ожет] б[ыть], сами зарвались и, забывши свою «временность», предвосхитили себе право Собора. Это лишает всякого авторитета и доверия. Напр[имер], новая формула[2] отменяет таковую, установленную Собором — приемлема ли она? Замалчивание вопроса о Патриархе на буд[ущем] Соборе[3] — что это, продиктовано или незаметный поворот в сторону? Назначение иерарх[ов] на занятые кафедры, самонаграждения, перетасовка иерархов... требование «уйти» тем, кто не с ними... Да сами [они?]-то с кем? Нет, дорогие мои, не по пути нам с ними. А если так, то готовься, убогий Д[амаскин], к новым скорбям и странствиям. К этому и готовлю себя, но есть у меня скорбь особая, примешивающаяся к сему, — это о моей матушке. Верю же, что Господь и с этой сто[роны] совершит все во благо, к[а]к все явленное им надо мной грешным. А вам-то, вам каково? Одна голова не беда. А как семейным, которые захотели бы сохранить за собой свободу во Христе? О горе нам, доселе не объединившим вер[ных?] пред лицом грозного и близкого врага! Оставить надо все эти легализации и организоваться в так[ие?] союзы ревнителей веры и правды Христовой, как [неразборчиво]. К нашему времени подходит слово Ап[остола] П[авла] (1 Кор.7 [неразборчиво])[4]. О, если бы возымели все мы одно сердце и один путь страха Божия! О, если бы мы все воздохнули одним великим вздохом ко Господу Сил, покаянным воплем единого сердца вознеслись бы к престолу Всевышнего — рассеялся бы нависший над миром [мр]ак, расточились бы, растаяли аки воск все враги Христовы и наши, и «Сын погибели» удержан был бы в сковывающем его еще до времени мраке бездны. А в сердце невольно возникает вопрос — не являются уже этим вздохом единого сокрушенного сердца те выразительные и скорбные письма, что несутся к нам, из Петрограда, Кубани, Владивостока, Киева, Крыма и Соловков? О Боже, «для чего совсем забываешь нас на долгое время? Обрати нас к Тебе, Господи, и мы обратимся, обнови дни наши, как древле. Неужели ты совсем отверг нас, прогневался на нас безмерно (Плач Иеремии, 20-22)[5]. Воистину нет! Хр[истос] В[оскресе], и потому расточатся врази его! Воист[ину] Х[ристос] В[оскресе], друзья мои!
Е.Д.
P.S. Теперь у нас дни настали продолжительные, и встаю я рано; а все не хватает у меня времени, чтобы с должным вниманием, напр[имер], ответить на некоторые письма или самому больше написать. Я теперь тороплюсь использовать возможность почитать Слово Божие и др[угие] добрые книги. Здоровье слава Господу. Ответ на мое письмо я получил пароходом, можете и посылочку так же послать, чем-либо побаловать меня. Нужда заглядывает в мое замерзшее окно, но я не боюсь, т.к. у меня есть инструмент против нее. Как у вас там в отношении продуктов и мануфактуры? Чая, сахара? Летом пришлите мне церковного] вина, ладан, Господь весть, где буду и как. Да хранит всех Вас Господь. Простите. Да сохранит и благословит вас Христос. Мир Вам.
............................
10. Письмо к Леониду Ивановичу Шипунову
12 февраля 1929 г.
г.Стародуб, Брянск[ая] обл.
Бульв[арная] у [лица]. № 37
30-I-29
†
Мир Вам, Дорогой Леонид Иванович!
Д[олжно] б[ыть], Вы и удивляться уже бросили по поводу столь долгого моего молчания. А между тем, что я мог писать Вам раньше, чем определилась наша судьба после Турух[анской] ссылки? О судьбе, т.е. о новом 3-х летн[ем] сроке «более легкой» ссылки я кратко сообщал Вам еще с места. А дальше? — Выбрал я Стародуб, чтобы быть ближе к своим, а главное, чтобы проезжать чрез М[оскву] и ближе присмотреться к ц[ерковному] положению. Божием же усмотрением вышло несколько иначе и гораздо лучше. — По дороге я заболел довольно серьезно, так что едва добрался до М[осквы], где и вынужден был окончательно слечь. Пролежал в М[оскве] 9 дней, спасаясь от воспал[ения] легких. Однако, именно благодаря болезни, я мог задержаться в М[оскве], болезнь же не помешала мне видеться с нужными и достойными людьми и, наконец, накануне отъезда, повидаться с м[итрополитом] С[ергием] и иметь с ним долгую беседу. Результаты беседы Вы можете усмотреть из посланного в Денежкино[1] большого (зак[рытого]) письма на папиросн[ой] бумаге (12 страниц). Раздобудьте копию для себя, крепко осмыслите содержание, а если захотите, пошлите и в Иркутск. Выехал из М[осквы] я еще больным, в Стародубе долго кое-как перемогался и лишь недавно еще окреп, продолжая все же лечить свое сердце и ноги. Кроме всего, сразу же я здесь был закидан массой запросов, требованиями указаний и т.д., так что я после Крещения был занят день и ночи. Результатом занятий этих получилось и указанное письмо к е[пископу] Ир[акли]ю. А если я Вам скажу, что опасения мои (помните?) о том, что я еще поскучаю за Полоем, вполне подтвердились уже, если я скажу, что живу вообще весьма стеснительно, скудно, в постоянном ожидании повторения пройденного, — то Вы поймете и оправдаете мое долгое молчание Вам. Хлеба белого вовсе нет, черный оч[ень] дорог и все дорожает, многого нет, вводятся карточки; атмосфера накалена злобностью и взаимными угрозами, довериться почти никому нельзя; тучи на горизонтах, лютая, небывалая здесь зима (все время здесь стоят морозы до 36°), недостаток топлива, неурожай овощей в прошлом году, недостаток мануфактуры, отсутствие кожи, эпидемич[еские] заболевания, отсутствие писчей бумаги, масса водки и беспробудное пьянство многих, полная безработица... — Вот Вам картина здешней жизни при общем отупении, апатии и равнодушии. Те, кто еще посещают церкви и особенно меньшая из таковых часть «бодрствующих на страже Христовой», — вот единственный светлый луч, пронизывающий нависшую мглу и весьма беспокоящий наших господ, начинающих грызться между собою из-за пирога — вкусного пока для них, но уже отравляющего их настолько, что некоторые эксперименты их граничат с безумием. Вполне оправдывается сон Карамазова в Сибири[2]. Жутко!.. Единственный источник подкрепления — Христос и Его Божественная Трапеза. Ц[ерк]вей здесь до 20, и только собор у обнагленцев[3], но я чаще посещаю 1-2. Только недавно получил из Сибири вещи и полойскую рыбу. (Данило, по обыкновению, нагло обманул меня. В поноске (так в тексте. — O.K.), которую он заготовил для меня, вместо 2 1/2 п[удов] осетрины не оказалось и пуда, и то искромсанной на куски. А я было думал отсюда посылать ему подарки!). Если бы я не возил с собою вещей, а оставил их в Кр[аснояр]ске, как предполагал, то, пожалуй, теперь уехал бы на Байкал — в Листвяничное, как было предполагал. М[ожет] б[ыть], и сейчас сделать это? Хотя у меня и прикрепление, однако здешние, наверное, охотно бы сплавили меня отсюда. На юге почти голод. В Херсон[ской] губ[ернии] черн[ая] мука 2 р[убля] п[уд], а будет еще дороже, так как, по газетам «во что бы то ни стало надо выполнить план “хлебн[ых] заготовок” по намеченному плану». По предположениям нек[оторых] врачей, на почве общего недостатка питания и всеобщего понижения жизнедеятельности организма вследствие нервного напряжения и половой изношенности молодежи — с весны можно ждать больших эпидемий... Пожалуй, после чтения всей этой картины Вам не покажется столь ужасной жизнь Ваша среди карасинских красавцев. И вправду, Друг мой, не особенно унывайте там, когда здесь, м[ожет] б[ыть], было бы Вам гораздо хуже, если не соглашаетесь продать душу свою диаволу.
Как здесь, лишь у подножия Христова Креста, находишь мир и ограждение, так и там этот источник утешения близок Вам и в состоянии претворить скорби Вашего печального жития. Из Иркутска сообщают лишь весьма и весьма печальную картину жизни семьи Степана Целестиновича, так что жена его вынуждена была уехать в Петроград, где ей удалось получить место, ради поддержки хоть таким путем ее семьи, не находящей выхода на месте. Итак, Христос с Вами, Р[аб] Б[ожий] Леонид! Не печальтесь, не падайте духом! Теперь как раз время, когда мы должны поступить по Лук.21:28[4]. А мне оч[ень] бы хотелось знать все подробности жития Вашего. Кто пришел нам на смену в ваши края? Отбывшие Соловки ждут (в Ленингр[адской] тюрьме), по-видимому, навигации, чтобы переселиться на Обь или Енисей. Сообщите подробно о Потаповском[5] и др[угих], что знаете. Отправили ли примус? А как бы он был мне здесь нужен! Живу я кое-как. Даже квартиры до сих пор настоящей не имею. Живу скудно. Но как-то не хочется и думать обо всем этом, так как и занят постоянно и окружающая жизнь заставляет скорбью сжиматься сердце. Все запугано, загнано, терроризировано... А гроза близится... Что сделали Вы с нек[оторыми] моими вещами? Как живете, запаслись ли продуктами, тепло ли у Вас в хибарке, есть ли одежда, помогают ли Вам со стороны? Нет ли особой в чем нужды? Как живет е[пископ] Ир[аклий] и бываете ли Вы у него? Получили ли мои посылки Ирка и Настя? Как зимний промысел вокруг Вас? М[ожет] б[ыть], и сами промышляете? Какими новыми фантазиями развлекает себя о.Флор?.. Он прислал мне весьма большое письмо (в Полой еще) со своими проектами поднятия благосостояния Турух[анского] края, над коими, пожалуй, немало похохотали в Туруханске, если он действительно послал свои проекты туда. Я же всегда всех вас помню и постоянно вспоминаю в молитвах своих, ежедневно посылая всем свои благопожелания и Божие благословение. Как перебивается Ваша семья в Ир[кутс]ке? Да благословит, укрепит, поможет и спасет Вас Христос Бог наш, Ему же за все и вся буди слава во веки!
Мир Вам! С любовию о Христе недост[ойный] молитв[енник] Ваш
Е.Д.
Привет всем собратиям вблизи Вас, а также Полойцам и Селивановым[6].
...........................................
11. Письмо к протоиерею Иакову Галахову
1 марта 1929 г.
Выписка
Сибирь, Туруханск Станок Потаповский
профессору отцу протоиерею Иакову Галахову
Адрес отправителя:
Стародуб, Бульварная ул., № 37
Е[пископ] Д[амаскин] Цедрик
1/III-29 г[ода] ...уже пароходом пришлю В[ам] копии важнейших документов по церковным вопросам. Особых новостей пока нет. Сербская патриархия уклон митрополита Сергия определенно называет апостасией.
Мне сообщают из католических сфер, что последней энцикликой папа рекомендует католикам, не имеющим возможности обращаться к ксендзам, обращаться за удовлетворением духовных нужд «к тем православным священникам, коих советское правительство причисляет к тихоновской церкви».
...у меня часто бывают дальние гости. Я по-прежнему не у дел и не желаю принимать назначения. Происходит все больший отсев. Недоумение по поводу линии митрополита Сергия углубляется, что [чему] способствуют многие письма «отошедших», трактующие сергиевцев как отступников, врагов Христовых, еретиков и т.д. Тем необходимее, по-моему, авторитетное послание к митрополиту Сергию.
Имеются интересные данные на Хе[1]. Сербский церковный журнал[2] митрополита Евлогия и иже с ним относит к разряду апостасии и представителями русского православия за границей считают только митрополита А[нтония] Хр[аповицкого], а в России «церковь мучеников».
Епископ Дамаскин
........................................
12. Пора готовиться
До 12 апреля 1929 г.[1]
Из разных мест получаются известия о закрытии или отъятии православных храмов, которых и без того уже немного осталось у них (разумею по преимуществу Украину). Причины сему обыкновенно сразу не объявляются, и лишь спустя некоторое время иногда измышляются ничтожные причины. Впрочем, действительные причина сему теперь уже всем известны.
Отнятие же храмов последних у православных является блестящей иллюстрацией религиозной свободы в стране советов. Тот факт, что случаи отнятия храмов на 11-м году соввласти слишком часто продолжают повторяться, когда так много ведется разговоров о «легализации» православной церкви, — повелительно требует серьезно пораздумать над тем, что мы стоим пред лицом расчетливо и властно проводимого широкого плана разрушения прав[ославной] Церкви. Становится ясным, что никакие компромиссы, никакие «легализации», при наличии такого плана, не могут служить для нас гарантией, являясь лишь пустым звуком и бесцельным терзанием душ верующих.
Пора нам ясно сознать то положение, что если такое внимание к нам соввласти еще продолжится, то в недалеком будущем все наши святыни или будут в руках отступников от Церкви, или же будут попираться язычниками-богоборцами; а все те, кто ради сохранения за собой этих святынь пойдут на различные уступки в вопросах утвержденного апостолами и Всел[енскими] соборами строя Церкви, на постыдные компромиссы в ущерб достоинству и свободы Церкви, — все таковые христиане окажутся незаметно для самих себя вне ограды св.Церкви, с приниженной совестью, в запятнанных ризах.
Поэтому своевременно подумать нам о том, чтобы сохранить сущность Прав[ославной] Церкви — единство веры и исповедания Христова Имени, и обеспечить за собою источник спасающей нас благодати чрез истинное священство и таинства, хотя бы ради сего пришлось нам отказаться от всех остальных храмов, от привычной внешней структуры церковной. Сколь опасно в нашем положении обманывать себя и усыплять заповеданную Христом бдительность возможностью компромиссов с врагами Христовой веры и Церкви. Всякие такие допущенные последними компромиссы рассчитаны лишь на то, чтобы внести большее разделение в среду верующих, больше принизить достоинство Церкви, подавить окончательно авторитет представителей Ея. Теперь это стало очевидным для всех нас.
Впрочем, соввласть в своих органах печати вовсе не скрывала своих планов в отношении Ц[ерк]ви, заявляя, что к 15[-му] году существования Церковь будет совершенно ликвидирована. Это мы все оказались столь близорукими, столь наивно доверчивыми, что не распознали сразу грозного врага (Апок.13:1)[2], не проразумели той бешеной злобы и ненависти ко всему, носящему на себе печать Христа Бога нашего, какие испытывает сейчас на себе Православная Церковь. Теперь же действительность скорпионами бичует совесть верующих за их легковерие в прошлом. Лучше бы нам в свое время своими руками сжечь святые храмы наши, чем видеть их теперь обращенными в непотребные места, в мастерские, склады. Лучше бы нам было вновь возвратить земле потревоженные оттуда св.мощи, чем видеть их теперь в поругании от безбожных в музеях... Лучше бы нам было в печи побросать драгоценные облачения церковные, чем видеть глумление над ними в театрах, видеть их на мусульманских тюбетейках и т.п.
Громадное количество наших храмов насильно отнято у нас соввластью и передано церковным иудам — обновленцам и комедиантам-самосвятам с очевидным расчетом отклонить и верующих в сторону этих отщепенцев. Нет никакого сомнения, что под всевозможными предлогами также отберут и последние храмы наши. Следует быть к сему вполне готовыми.
Завет Господа нашего — «будьте кротки как голуби, и мудры, как змии» — должен быть нами принят как руководство в настоящем нашем положении. С кротостью и терпением будем принимать скорби и испытания наших дней, но будем мудро сохранять главу свою, т.е. то, что является сущностью Христовой Ц[ерк]ви, основанием спасения нашего. К сему последнему и необходимо приступить нам заблаговременно, с ясным сознанием неизбежности яростного нападения врага именно в сторону внутренней организации св.Церкви.
Надо сознаться и не закрывать на то глаза, что враг достиг значительных успехов в области разрушения внешней структуры нашей Церкви и усиливается до конца разрушить таковую. Глава Церкви — Св.Патриарх после долгих страданий и терзаний при загадочных обстоятельствах отошел в вечный покой. Его законный местоблюститель расчетливо загнан в ссылку на один из самых северных берегов Ледовитого океана и тоже, по-видимому, доживает последние дни своей жизни. Все наиболее авторитетные архипастыри находятся или по тюрьмам, или в бессрочной суровой ссылке. Высший орган церковного управления не имеет возможности сорганизоваться, как [и] органы местного епархиального управления. Можно сказать, что во всей православной Росс[ийской] Церкви нет ни одного благочиннического и даже приходского органа, который бы имел возможность свободно и правильно функционировать. Все православное духовенство в СССР поставлено в условия такого бесправия и беззащитности, что его правовое положение м[оже]т б[ыть] приравнено лишь к положению индусских париев, если оно того не хуже.
Тот паллиатив, что искусственно и неканонически организовался в Москве при мит[рополите] Сергии и сам себя поставляет на место Патриаршего Синода, непонятным образом в своих действиях далеко отошел от иерархического принципа бытия Св[ятой], Соборной и Апост[ольской] Церкви и никак не может почитаться отражающим истинную Иерархическую Совесть Соборной Ц[ерк]ви. В последнее время становится все более невыносимой жизнь рядовых верующих. Дети их лишаются возможности получить хотя бы среднее образование; за малейшее проявление религиозности изгоняются служащие не только из государств[енных] учреждений, но даже из таких свободных общественных учреждений, как кооперативы; педагоги, нежелающие активно работать в «кружках безбожников», выгоняются со службы безоговорочно.
Что же нам остается предпринять в условиях столь ужасной действительности? «В чем мы можем проявить змеиную мудрость» сохранения головы своей? — Прежде всего для нас, верующих, важно сохранить во всей неприкосновенности и чистоте веру в Иисуса Христа, Сына Божия, Спасителя нашего, Искупителя мира. Затем сохранить Св[ятую], Соборную и Апостольскую Ц[ерко]вь, которую мы собою и составляем при единстве нашей веры, духа и Таинств. Эту именно внутреннюю сущность Ц[ерк]ви Христовой мы должны теперь приблизить к сознанию нашему, ясно осознать, ощутить ее. Не храмы являются Ц[ерко]вью, а мы — люди, духовно спаянные между собой любовью во Христе, единством веры в Него, единством исповедания Его святого Имени. Было время, когда христиане вовсе не имели храмов, распознавали друг друга лишь по условным знакам, собирались для совершения святейшего Таинства по домам, в подземных кладбищах-катакомбах, в пустынных местах; было время, когда тысячами шли христиане на жесточайшие мучения и смерть за исповедание Имени Христова, но именно тогда верующие составляли собою ту Церковь, которая не только не уступила восставшему на нее язычеству, не только не умалилась в своем достоинстве и численности, а наоборот — укрепилась в исповедании своей веры, в крови мучеников своих потопила всю прелесть язычества, осияла благодатными лучами евангельского света весь мир. Судя по всем данным, в своих переживаниях мы приближаемся к подобному же времени (Мф.24:9; Апок.13:7-16:17)[3]. В нашем положении необходимо старательно избежать большой ошибки, именно — раздора верующих вследствие отнятия у них храмов. Наоборот, надо верующим теснее примыкать друг к другу, необходимо смыкаться в теснейшие союзы на почве единой веры, общей молитвы, взаимной поддержки друг другу в постигших нас скорбях. Необходимо объединиться вокруг известных нам пастырей для восприятия через них благодати Христовой во св.Таинствах, кои, может быть, и совершаться будут в сокровенных местах. Разумеется, от парадных служб, от вычурного хорового пения, от громогласных протодьяконов придется отказаться, и все это заменит тихая, сосредоточенная молитва небольших групп по домам при обстановке самой упрощенной в облачениях самых скромных. В таких условиях необходимо пастырей своих знать поближе, так как, возможно, им придется отказаться от внешнего доказательства своего сана, в целях свободы общения с пасомыми. Епископов своих, м[ожет] б[ыть], придется знать лишь издалека и личность их держать в полной сокровенности. Такое положение уже было в Церкви, оно становится весьма вероятным в наших условиях жизни. Благоразумие подсказывает, что пора уже готовиться к такому положению. Особенно благовременно поразмыслить над сим вопросом пастырям нашим. В то время, как одни из них, им же дано есть, свой исповеднический подвиг будут открыто нести, будут умирать по тюрьмам и ссылкам, будут дерзновенно выступать со словом обличения, увещания пред безбожниками и богоборцами, подвизаясь даже до крови во славу Имени Христова, другие ради сохранения и окормления стада Христова должны приуготовлять свой исход в «катакомбы». Мудрость и ревность о спасении душ наших должно подсказать нам формы, в коих «исход» этот должен совершиться. Пусть гражданский строй идет любой для него дорогой, пусть провозглашает любые принципы жизни, пусть в своей безумной гордости объявляет войну Творцу вселенной, — мы пойдем своей дорогой «со Христом и ко Христу». Будем пользоваться от «внешних» лишь тем немногим, что необходимо для скромной жизни и не противно нашей христианской совести и духу; будем братски терпеливы к погибающему, будем подчиняться их гражданским законам, не противным Христову духу; — но не поступимся пред «внешними», пред властью человеческой ни одним из установлений церковных, ни йотой из догматов христианского вероучения; не поставим под постыдный контроль безбожных наше участие во св.Таинствах, не допустим их растлевающего влияния в область наших духовных отношений, в мир нашей взаимной Христовой любви, веры, Таинств, т.е. в нашу Церковь, — Святая Святых души и жизни нашей.
Будем чистотою и святостью жизни своей стараться приблизиться к жизни первых христиан настолько, чтобы и враги Христовы увидели наше превосходство над их мрачной жизнью, чтобы и они, видя осуществление Евангельской любви в жизни нашей, потеряли уверенность в правильности своих грубо-животных принципов жизни и обратили бы сердца свои ко Христу Богу. Пора, Возлюбленные! Настало время самим нам — верующим — ясно определить свой дальнейший путь. Пора предпринять меры к ограждению самих себя и вверенного нам св.наследия от врагов, восставших на Христа и Церковь Его. Время настало... Может быть, и суд «близ при дверех есть»[4].
«Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство» (Лк.12:32).
«Ты немного имеешь силы и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего. Вот Я сделал, что из сатанинского сборища придут и поклонятся пред ногами Твоими и познают, что Я возлюбил тебя» (Апок.3:8-9)[5].
«Ей, гряди, Господи Иисусе!»
Аминь.
.........................................
13. Письмо к Е.Н.Лопушанской
12 апреля 1929 г.

Ст[а]р[о]д[у]б 12-IV-29

Мир Вам, Сестра Елена Николаевна!
Простите, что и сейчас ограничусь лишь необходимым. У меня по-прежнему кружится голова, что, несомненно, отразилось и на связности приложения[1]. Прошу Вас помнить одно, что я хотел бы до Пасхи отправить его по назначению. Вы понимаете, к[а]к я смущаюсь, не имея здесь никого, с кем бы мог поделиться своими сомнениями, получить добрый совет, доброжелательную критику такого шага, какой я предпринимаю сим письмом. Прошу Вас побывать с этим письмом у достойнейшего проф[ессора] Экземплярского, передать ему мой привет, глубокое уважение и Божие благословение, прочтите ему это письмо и передайте мою покорнейшую просьбу: совершенно откровенно и без излишних церемоний высказаться по поводу его: во 1-х, следует ли предпринимать подобный шаг; 2-х, — приемлема ли такая форма его; 3-х, — правильно ли, с его точки зрения, оцениваю я создавшееся ц[ерковное] положение; 4-х, — считает ли он разумным изв[естное] обязательство, принимаемое мною на себя: в результате изложенного в письме; 5-х, — желательно ли затем ознакомление с этим письмом ссыльных собратий, или же лучше до выяснения результатов его в М[оскве] подержать его под спудом; 6-х, — не отправить ли письмо прямым назначением в печку, предоставивши все своему течению и воле Божией.
Если профессор] не одобрит 6-й п[ункт], то не найдет ли он возможным доверительно сообщить его кому-либо из церк[овных] друзей его и пройтись по письму стилюс'ом и даже красным карандашом?
Слишком ясна мне собственная бесталантность, слишком ясно для меня требование моего долга, но и не хотелось бы, чтобы чистые побуждения остались безрезультатными, благодаря несовершенству формы их выражения.
Если же я встречу сочувствие в своих ожиданиях, то уже Вас прошу, добрейшая Елена Николаевна, к[а]к[ими]-л[и]б[о] путями перепечатать письмо на машинке с копиями (желательно 1-2 экземпляра] на писчей бумаге, к[а]к принято в офиц[иальных] случаях) — и возможно скоро прислать мне (лучше посылочкой).
Милостию Божией пока живу. Чувствую же, что против меня что-то затевается. Если узнаете, что мне и Пасху не дали послужить, то письмо м[итрополиту] С[ерги]ю отправьте от моего имени, хотя бы и черновое приложивши с моей подписью — запомните это. Что-то грозное назревает. Вот новый закон о ц[ерковных] общинах[2]. Уже в словах Смидовича, предваряющих будущий закон, чувствуется масса гнусности, ускоряющей приближение высказанного мною в «Пора готовиться». Но все яснее становится, как трудно будет осуществить «катакомбы» в XX в[еке] даже в узком кругу. Ведь действует сатана, умудренный уже опытом первовековых катакомб. Самое правильное теперь — готовиться к смерти, не боясь жить и открыто исповедовать Христа и Правду Его. Это самая сейчас легкая жизнь, всякая другая — мука.
Да благословит Вас Христос и сохранит от зла и тяжких испытаний! Мир Вам!
Простите убогого Е[пископа] Д[амаскина] за доставляемые Вам постоянно беспокойства.
Лекарство получил и усердно благодарю.
..................................
14. Записка «Знаменательный сон»
После 29 апреля 1929 г.

Знаменательный сон 29-IV-29 г. во время приготовлений к отправке за разрешением «10 вопросов» [Документ неизвестен]. Продолжался в течение всей ночи, продолжаясь и после того, как я дважды просыпался пить воду.
...Смотрю я с высоты на земной шар и вдруг замечаю, что он все замедляет и замедляет свое вращательное движение. Желая проверить это, ложусь грудью наподобие как бы щита на самый полюс земного шара и убеждаюсь, что движение его совершенно прекратилось...
Что же теперь? Разлетится в прах земля? Или, м[ожет] [быть], сорвется со своей орбиты и сгорит в стремительном полете в пространство?
Что-то творится на земле?..
...И сразу вижу себя на огромном корабле, который стоит у какой-то гавани с потушенными огнями и топками. В темноте различаю на корабле множество кают, из коих большинство пустые, но вижу и нек[оторые] знакомые лица (Арх[ие]п[ископ] Ник[олай]). Ни малейшего шума, ни единого звука... безмолвие... Почему же этот полумрак?.. — Смотрю на небо и вижу на ю[го-]з[ападном] небосклоне полузакрытый тучками бледный, желтовато-дымчатый диск солнца... потухающего... Бледный, бледный, желтоватый свет его едва освещает небольшой клочок неба и бросает едва заметный на воде отблеск на землю... На с[еверо]-в[остоке] рельефно выделяется на полутемном небе черная сковородка-луна, не отражающая ни единого луча света. Иссиня черное небо кое-где покрыто, как изорванными тряпками, темно-свинцовыми узкими полосками туч... Над головой ярко-контрастно блещут играющим светом крупные звезды... немногие... На всем же горизонте нет обычного звездного покрывала, блещут только редкие отдельные яркие звезды. Нанизу. — В какую бы сторону ни обратился, — взору моему открываются картины отмирающей жизни от полюса до полюса, океаны, моря, материки, острова, открывающиеся мельчайшими деталями своей умирающей жизни, когда останавливаешь свое внимание на какой-либо точке. Как бы поднявшиеся и застывшие небольшие волны черных вод океана подернуты едва заметными бликами от потухающего солнца. Всюду полумрак и безмолвие...
Выхожу на пристань. — Покрытая тяжелой, как свинец, пылью дорога тянется вдоль берега, поднимаясь все выше. Усажена она по сторонам деревьями, кои черными силуэтами вырисовываются на фоне темного неба... На дороге внизу различаю много разных животных — коровы, лошади, овцы, верблюды, вытянув шеи по земле, как бы силятся сами втиснуться в землю и тяжко, глубоко вздыхают...
Недалеко от пристани едва различаются высокие, мрачные постройки многоэтажных домов, уходящих во мрак улиц...
Ни одного звука, ни одного огонька... Больше чувствую, чем различаю небольшие группы молчаливых людей, едва-едва передвигающихся... от ужаса, проникающего все... Не то к этим людским теням, не то к самому себе направляю свои рассуждения:
Ну что ж? Вот и конец всему... и не страшно. Мы умрем или от недостатка воздуха, или будем отравлены ядовитым газом к[а]к[ой]-н[и]б[удь] кометы, в орбиту которой войдет земля... И нисколько не страшно все это: 2-3 минуты томления, — и конец всему. Будем готовиться умирать!
Сон продолжался с перерывами несколько часов, причем я подробно останавливался на всевозможных деталях картин, на красках; задерживался на оценке этих картин, на рассуждениях по поводу их. Под конец как бы повелено было мне вновь пересмотреть все картины сна и запомнить их. И действительно, вся поразительная картина во всей полноте, но быстрее, вновь прошла пред моим сознанием, и проснулся я с повелительной мыслью в голове: «Запомни».
Если бы я был художник, то и сейчас в малейших деталях, красках и тонах мог бы зарисовать весь калейдоскоп виденных во сне картин умирающего мира.
Первые мысли, возникшие во мне после этого сна, были: кого Господь указует под видом потухающего солнца, лишенной всякого света луны и ярких, блестящих, но немногочисленных звезд? Что означает прекращение вращения земли? Почему не стало всего звездного покрова неба?.. Господи помилуй!»
..................................
15. Первое послание к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому)
Май 1929 г.
г.Стародуб.
...[1] 1929 г.
Его Высокопреосвященству Заместителю Патриаршего Местоблюстителя
Высокопреосвященнейшему Сергию, Митрополиту Нижегородскому
Христос Воскресе, Ваше Высокопреосвященство.
Несомненно, своим настоящим письмом я усугубляю Вашу душевную муку, ибо немало уже подобных писем было обращено к Вашему Высокопреосвященству от достойнейших иерархов и еще большего числа пресвитеров и мирян. И все же я побуждаюсь своей пастырской совестию осветить со своей точки зрения истинное положение Российской Церкви и обратиться к Вам с искренним призывом, исходящим из сердца, недавно расположенного к Вашему Высокопреосвященству.
Предметом письма моего будет, конечно, Ваша декларация и взятый Вами на основе ее курс церковной политики. По всей вероятности, перед Вашим Высокопреосвященством уже вполне определилось отрицательное отношение к принятому Вами курсу со стороны почти всех ссыльных иерархов, а также массы верующих и пастырей. Поэтому Вам может показаться, что мне, убогому, уже нечего будет сказать Вам нового по сему вопросу. Однако в моем новом положении оказалось некое преимущество по сравнению с положением большинства ссыльных иерархов, именно то, что по дороге из далекой ссылки к месту новой ссылки в более близких к родине краях — получил неожиданную возможность (благодаря заболеванию в дороге) быть в Москве и лично беседовать с Вашим Высокопреосвященством 11 декабря 1928 г.
Положение большинства ссыльных иерархов таково, что лишает их возможности быть своевременно в курсе церковных событий, а также получать точную информацию о положении. Многие даже до сих пор не имеют полного представления о создавшемся в Церкви положении. Вы же, воссев на первосвятительской кафедре, ничего не предприняли со своей стороны, чтобы посвятить хотя бы виднейших из них в свои планы или хотя бы своевременно поставлять их в известность о предпринятых уже Вами решениях. Приходилось довольствоваться небеспристрастными газетными сведениями да сообщениями частных лиц, коим иногда мы опасались даже давать полную веру. Все же принятый Вами новый курс постепенно уяснялся нами из доступных источников, и больно ранилось наше сердце, особенно когда возмутившая наши души измена Ваша определившемуся уже курсу церк[овной] жизни еще сопровождалась неправедными обвинениями нас — ссыльных и несогласных с Вами иерархов — обвинениями, на кои в свое время также не скупились обновленцы.
Не хотелось верить возможности такой перемены в Вас. Все мы предпочитали взять под сомнение не только частные сообщения, но и газетные известия. В конце концов печальная правда подтвердилась, но нам все думалось, что за столь соблазнительными положениями Вашей декларации скрывалась действительность неповрежденных церковных отношений и твердого стояния в истинном исповедании Евангельской правды.
Скорбно, тяжко было узнавать об отходе от Вашего Высокопреосвященства группы достойных и маститых иерархов, читать массу писем от возмущенных Вашей декларацией пастырей и мирян. Доходили до нас сведения о посыпавшихся на почве такого расхождения с Вами прещениях и увольнениях. Печальная правда предстала пред нами во всей своей наготе, а мы все еще продолжали лелеять в душе своей корешок сомнения, что, может быть, нам не все известно, — что, может быть, есть обстоятельства, нам неизвестные, коими оправдается многое в Ваших поступках.
Слишком мы доверяли Вашей мудрости, слишком глубоко были проникнуты прежним уважением к Вам и, точно сговорившись, продолжали издали сдерживать наиболее нетерпеливых из паствы нашей, чтобы предупредить очевидно назревавший раскол. Страшно было думать о возможности раскола, и сейчас эта мысль ужасает нас.
Но вот я веду беседу с Вашим Высокопреосвященством. Вы уверили меня, что стали на путь своей декларации совершенно сознательно и добровольно, что Вы «осуществили лишь то, к чему неудачные попытки делали и почивший Патриарх и митр[ополит] Петр; только те делали шаг вперед, а два назад. Вы же разрубили узел. Ваши преемники вынуждены будут считаться с уже совершившимся фактом». На мои два вопроса:
Считаете ли Вы, Ваше Высокопреосвященство, что решение Ваше является голосом соборного иерархического сознания Рос[сийской] Ц[ерк]ви?
Имеете ли Вы основания считать Ваш личный авторитет достаточным, чтобы противопоставить его сонму маститых иерархов, совершенно не разделяющих Вашу точку зрения? —
Вы, Ваше Высокопреосвященство, не дали мне ответа, чем привели меня тогда в крайнее смущение. — «Я считаю это полезным для Ц[ерк]ви.... Мы теперь получили возможность свободно молиться, мы легализованы, мы управляем», — говорили Вы мне.
Пишу настоящее письмо уже после 4-месячного соприкосновения с глубинной жизнью церковных масс и в условиях относительной свободы и скажу, что если бы Вы, Ваше Высокопреосвященство, взяли на себя труд ближе присмотреться к широкой церковной жизни, вдуматься в содержание направляемых Вам со стороны массы мирян и рядовых пастырей протестов, — Вы ужаснулись бы последствий принятого Вами курса и отказались бы от любования делом рук своих.
Если вы будете судить о положении в Ц[ерк]ви лишь по тому, что московские храмы переполнены, что повсюду по епархиям кое-как ютятся назначенные Вами (большей частью на места иерархов, томящихся в заточениях и ссылках) епископы, которые имеют еще по несколько храмов (в Харькове, например, только один), где служат; если благополучие Вашего управления будете усматривать в том, что Вы собрали «при себе» синод (мало кем признаваемый), а посылаемые Вами епископы восстанавливают в мизерной доле прежние условия епарх[иальных] управлений, кого-то назначают, кого-то переводят, по чьему-то требованию составляют отчеты на основе навязанных совне и весьма подозрительных по содержанию (далеко не в интересах Церкви) анкет от легализованных общин и пастырей, — то Вы очень далеки будете от понимания истинного положения в Ц[ерк]ви.
В живом теле Ц[ерк]ви — массе верующих — сейчас происходит глубокий процесс духовной дифференциации по отношению главной спасательной идеи Ц[ерк]ви. И именно ваша декларация вызвала этот процесс.
Появление Ж[ивой] ц[еркви], обновленчества, григорианщины, самосвятов и др[угих] представляется мне как необходимое явление, как сточные ямы в доме, куда направляются всякие нечистоты. Туда и влилась вся накопившаяся за прошлый период Ц[ерк]ви гниль и духовно омертвевшая часть, главным образом, духовенства, масс же верующих эти течения мало коснулись, так как большинство мирян там очутилось больше по недоразумению. Ваш «курс» всколыхнул именно массу верующих, отношение же к нему иерархов как бы заранее определилось тем, что их почти всех заранее арестовали предварительно, иначе Вам не пришлось бы проводить «своего» курса.
Что касается рядовых пастырей, то наиболее сознательные из них, понимая, что они не могут действовать самостоятельно — без епископов, занимают выжидательную позицию, кое-как мирясь с подчинением епископам Вашей ориентации, и лишь отдельные из них резко противятся проведению такими епископами в жизнь Вашего курса.
Главное разрешение вопроса Вашего в массе верующих.
Смею думать, что не будь в Ц[ерк]ви нашей печального наследия синодального периода церк[овной] жизни — почти поголовной церковной невоспитанности масс, не было бы места в жизни нашей многим несчастным явлениям пройденной четверти XX в. Именно эта невоспитанность толкнула одних безрассудно в обновленческое болото, других — в самосвятскую клоаку, третьих — в объятия безбожников. Эта же церковная невоспитанность удерживает и поныне многих в состоянии полной инертности и по отношению к самому глубокому и тонкому соблазну, который лукаво и с большим предведением проводится врагами Ц[ерк]ви чрез посредство Вашей декларации.
Я вовсе не вхожу в разбор Вашей декларации, ибо таковая всесторонне разобрана и по достоинству оценена в нескольких рукописях иерархов и мирян глубокого ума и высокого духа, каковые, конечно, должны быть известны Вашему Высокопреосвященству. Я подхожу к оценке Вашей декларации совершенно с иной стороны — со стороны того соблазна, который породила она в массах, все последствия коего даже трудно предугадать. Итак, возвращаюсь к настроению масс.
Над слоем массы, хотя и достаточно инертной, но все же отгородившейся от обновленческого болота и проч[их] клоак, возвышается масса довольно жизнедеятельных верующих, хотя и не могущих ясно разобраться в сложном церковном вопросе. Они больше живут чувством, привязаны к храмовым службам, только в ц[ерк]ви чувствуют некоторую для себя отраду и умиротворение среди надвинувшегося мрака и холода жизни. Они привыкли полагаться на своих пастырей. Поэтому теперь, внутренне возмущаясь Вашей декларацией и дальнейшими на основе ее проводимыми Вами мероприятиями, они, держась своих пастырей, не порывающих общения с Вами, являются невольными соучастниками греха Вашего, но с упованием взирают и ждут, кто бы их вывел из затруднительного положения.
Наконец, над этим слоем возвышается еще слой ревнителей благочестия, крепко задумывающихся над смыслом современных мировых событий, ищущих в Православной вере и Ц[ерк]ви опоры себе среди разразившихся уже и еще ожидающихся катаклизмов жизни. Такие верующие, возмущенные в глубине души своей изменой Вашей заветам Христа и правде Православия, отвернулись от Вас и от всех тех, кто с Вами; они предпочитают не ходить в храмы, где возносится Ваше имя, не говеть вот уже 2 года из боязни сделаться причастными греху Вашему. Они с упованием и страхом ждут голоса ссыльной Ц[еркви].
Пусть таковых будет незначительное меньшинство, — но кто решится презрительно отмахнуться от них, отнести их к разряду «кликуш», необразованных монахов или «темных крестьян», когда именно эти кликуши, необразованные, темные, в начале появления ж[ивой] ц[еркви] и прочих раздирателей Ц[ерк]ви, не только сами не обманулись относительно выплывших из мрака «обновителей» Ц[ерк]ви, но во многих случаях удержали от этого болота и просвещенных пастырей своих. Очень опасно пренебрегать настроением этой вовсе не незначительной группы, к которой в буквальном смысле приложимы слова Апостола:
Ибо они среди великого испытания скорбями преизобилуют радостию и глубокая нищета их преизбыточествует в богатстве их радушия, ибо они доброхотны по силам и сверх силы (я свидетель): они весьма убедительно просили нас принять дар и участие их в служении святым и не только то, чего мы надеялись, но они отдали самих себя, во-первых, Господу, потом и нам по воле Божией (2 Коринф. VIII, 2-5).
Стоит ли чего вся ученость человеческая пред лицом такого искреннего горения верой, такой готовности на любой подвиг исповедания, на решимость жизнь свою отдать за правду Христову со стороны этих «кликуш», темных, необразованных. А разве в этом лагере мы видим только серую массу? Разве мало среди них высокообразованных и духовно просвещенных мирян, а также достойнейших пастырей?
Полагаю, что только неосведомленность о положении в Ц[ерк]ви мешает Вашему Высокопреосвященству со всей глубиной и мудростью подойти к оценке этого явления. Нужно при сем принять к сведению, что остальная масса верующих, особенно среднего слоя, присматривается, прислушивается к этой группе, проверяет по ним свои внутренние переживания.
И Вы и Ваши единомышленники успокаиваете себя и парируете нападки на вас тем, что будто бы декларация Ваша не противоречит канонам и даже находит себе оправдание в Слове Божием.
Если бы даже в действительности так было, то все же пастырская мудрость должна бы побудить Вас далеко отшвырнуть от себя декларацию, раз она производит такое возмущение среди верующих, раз она вызвала уже такие разделения. С одной стороны, ею нарушено то единство верующих, о котором молился Христос накануне Голгофы, а с другой — произведено как раз не то разделение, о котором говорил Христос: «не мир пришел я дать земле, а разделение»[2]. Уже сего одного достаточно, чтобы пастырская совесть Ваша не оставалась спокойною, чтобы поспешить Вам исправить совершенную ошибку.
Но правда ли, что своей декларацией Вы не нарушили правил церковных? В упомянутых рукописях дано достаточное количество возражений на такое Ваше утверждение. Грустно думать о том, что мудрость Ваша попустила Вас не только переоценить себя и свои полномочия, но и решиться действовать вопреки такому основному иерархическому принципу Ц[ерк]ви, который выражен в 34 правиле Св[ятых] Апостолов. Но еще больше грех Ваш против внутренней правды церковной, против Евангельского завета безбоязненно исповедовать истину, против долга Вашего, как предстоятеля Ц[ерк]ви, бдительно стоять на страже Ея. Вы же отказались от одной из главнейших сущностей Ц[ерк]ви — Ея свободы, поступились Ея достоинством. И все это из-за убогих человеческих соображений, из-за призрачных льгот от врагов Ц[ерк]ви, и то лишь для сторонников навязанной Вам и весьма подозрительной по существу «легализации».
Ибо, так говорит Господь Бог Святый Израилев: оставаясь на месте и в покое, вы спаслись бы, в тишине и уповании крепость ваша; но вы не хотели. Горе непокорным сынам, которые делают совещания, но без Меня и заключают союзы, но не по духу Моему, не вопросивши уст Моих, идут в Египет, чтобы подкрепиться силою фараона и укрыться под тенью Египта. Но сила фараона будет для них стыдом и убежище под тенью Египта — бесчестием. Ибо помощь Египта будет тщетна и напрасна. Беззаконие это будет для вас как угрожающая падением трещина, обнаружившаяся в высокой степени, которой разрушение настанет внезапно в одно мгновение (Ис.30:1-15)[3].
Грех Ваш еще — внутренняя неправда самой декларации, основанная на боязливости. Ведь только в таком освещении становится понятным 8 ст. 21 гл. Откр[овения][4], где «боязливые» поставляются наряду с неверными, убийцами и любодейцами. Вы как бы позабыли завет Апостола во II-м послании к Коринф[янам] 6 гл[ава][5].
Отсюда наиболее очевидный грех Вашего Высокопреосвященства — принижение авторитета церк[овной] иерархии в сознании верующих, произведенное Вашей декларацией. Пораздумайте над тем, Ваше Высокопреосвященство, как высоко вознесен был авторитет наших архипастырей, когда они, уверенно отметая всякие сделки с предателями-обновленцами и с их внешними покровителями, — спокойно шли на испытания и безропотно переносили узы и суровые ссылки. Как шел в гору тогда духовный подъем верующих масс, чувствовавших себе духовную опору в своих архипастырях. Чувствовалось тогда, что мы уже почти победили и страданиями своими завоевали свободу своего церковного бытия даже среди советской культуры. — А теперь. Страшно подумать, как пошатнули, как подорвали Вы Вашей декларацией авторитет церковной иерархии, какую обильную жатву собирают на этой почве враги наши, как много верующих, не видя для себя доброго примера в своих пастырях, усомнились в своем уповании на Вечную правду, и как много их посему отшатнулось от Ц[еркв]и и погибает в отщепенческих болотах в сетях сектантства. Пользуются умело враги произведенным Вами в Ц[ерк]ви смятением и с удесятеренною наглостию проводят свою безбожную программу.
О, Владыко, подумайте, какая тьма погубленных душ на Страшном Суде смогут вину за свою гибель свалить на Вас. Да не будет сего.
Как могла произойти столь разительная перемена во взглядах Вашего Высокопреосвященства? Такой вопрос, несомненно, вставал перед каждым из расположенных к Вам. Многие пришли к тому заключению, что в нужный момент не было возле Вас ни одного доброго советчика, а наоборот, тогда возможны были нажимы и нашептывания со стороны «устрашающих» и продавшихся им. Иного объяснения никто из лично знающих Вас не находил. И я, убогий, даже после уверений Ваших в том, что Вы сознательно и добровольно стали на этот путь, — готов согласиться лишь с предположением друзей Вашего Высокопреосвященства.
Но тогда что же мешает Вашему Высокопреосвященству отказаться от совершенной ошибки, исправить, выпрямить свой путь?
Вы заявили мне, «что берете на себя всю ответственность перед Ц[ерков]ью за совершенное». Но какая цена такому заявлению, когда эту ответственность Вы же разделили на группу безавторитетных и безответственных иерархов «Вашего» синода? Чего стоит Ваша личная ответственность, когда причиненное Вами Ц[ерк]ви зло может быть непоправимо? Здесь потребны иные, более действительные средства для прекращения содеянного зла, чем торжественное заявление Вашего Высокопреосвященства о Вашей ответственности в будущем. Вся Ц[ерко]вь ждет от Вашего Высокопреосвященства открытого заявления: — считаетесь ли Вы с мнением подавляющего большинства иерархов. На определенно выраженное несогласие с Вашей линией поведения почти всей ссыльной Ц[ерк]ви, а также на мольбы и протесты множества др[угих] пастырей и мирян — ответите ли отказом от своего ошибочного шага и изменением курса своей церковной политики, или же предпочтете утверждаться на основе уже совершенного Вами уклона в сторону расхождения со всею Ц[ерко]вью.
Ваше Высокопреосвященство, вглядитесь, ради Христа, вдумайтесь в то, что творится в Ц[ерк]ви и каковы результаты принятого Вами курса. Прислушайтесь к стонам и мольбам, несущимся со всех сторон. Иначе если постигнет и Вас нежданно кончина, как митр[ополита] Михаила, то поздно будет исправлять ошибки, поздно будет и раскаиваться в них. Между тем Вы, только Вы, Ваше Высокопреосвященство, можете совершить необходимое исправление наиболее безболезненно для Ц[ерк]ви. Для сего требуется признание Вами совершенной ошибки и отказ от нее, хотя бы за это и пришлось Вам со всеми другими иерархами испить новую чашу скорбей и заточения.
Рассматривая настоящий скорбный путь Рос[сийской] Ц[ерк]ви в перспективе вечности, приходишь к проразумению высокого смысла всех настоящих испытаний. Угасание духа веры в массах, принижение спасительных идеалов Ц[ерк]ви, забвение пастырями своего долга, умножение на этой почве беззакония и «иссякание любви многих»[6] — не могло не привести к тяжелым последствиям. Во всяком организме угасание духа вызывает конвульсии. Слишком далеко мы отошли в нашей церк[овной] жизни от заповедей Христовых, от руководства учением св.Апостол, от заветов свв.Отцов, мучеников и исповедников. Тяжкие скорби необходимы стали, чтобы хоть таким путем обратить наше внимание на великий грех призванных к святости носителей имени Христова. Может быть, во всем этом уже начало суда Божия над грешным миром, надлежит же «начаться суду с дома Божия» (1 Петр. 4, XVII). Благословлять подобает Господа за ниспослание нам настоящих испытаний, направленных для пользы и спасения нашего, а не прыгать в паническом страхе в болото, где позорная гибель заранее обеспечена.
Настоящие скорби можно рассматривать как промыслительный отсев пшеницы от мякины, может быть, для нового доброго посева на грешной земле, а может быть, для создания кадров тех верных воинов Небесного Царя, коим предстоит противостать близящемуся царству «сына погибели». Все же мы дадим ответ Грозному Судии за уходящих по нашей вине и гибнущих вне спасительной ограды Ц[ерк]ви овец Христова стада, за угасание светильника Евангельской правды и Света на земле.
Задаетесь ли Вы, Ваше Высокопреосвященство, иногда вопросом, какие практические результаты принесла Ваша декларация.
Знающие лично Ваше Высокопреосвященство держатся того мнения, что к принятию настоящего курса Вы понуждались самыми чистыми и добрыми намерениями. — Вы думали путем делаемых внешних уступок доставить Ц[ерк]ви мир и спокойствие, в коих она так нуждается для залечивания нанесенных ей врагами многих ран. Но не следовало при этом упускать из виду, что, сколько бы ни делать сатане уступок, он будет требовать все новых жертв себе, ибо такова природа зла, что сила Ц[ерк]ви и источник ее постоянного обновления не вовне, а внутри ее самой и что наиболее победный путь ее именно тот, который внешне выражается иногда в значительных жертвах с ее стороны. Этими жертвами больше всего выявляется сила духа Ц[ерк]ви, степень горения в ней благодати Христовой. Только слабодушные не понимают и боятся такого пути. Только слабодушием и отсутствием веры в победную силу Благодати Христовой объясняются уклоны обновленцев, григорианцев, а может быть, и декларация Вашего Высокопреосвященства.
Оцените объективно, чего достигли Вы из того, что почитали полезным, «спасительным» для Ц[ерк]ви.
До нас доходили слухи о данном будто бы Вам обещании освободить и возвратить из тюрем и ссылок томящихся там пастырей — исполнились такие Ваши расчеты? «Легализация» рисовала перед Вами возможность мирного развития церковной жизни, не злой ли насмешкой кажутся теперь такие Ваши надежды? Вы собирали уже деньги на издание печатного церковного органа. — Разрешили Вам его?
Все совершается совершенно обратно всем Вашим человеческим расчетам и упованиям. Последние храмы отбираются. Путем непосильных обложений, путем квартирных утеснений, путем всевозможных других «нажимов» выживаются из сел и удушаются в городах православные священники, и о таковом расчете не стесняются откровенно заявлять разные представители власти на местах. Доходят до того, что за одно оказательство церковности даже рядовые крестьяне лишаются права пользоваться пайками в кооперативах. А повсеместное открытое кощунство над святынями нашими? А возмутительная, связывающая каждый шаг духовенства на Украине «регистрация», коей духовенство приравнено к уголовникам? А масса отдельных явлений, кои еще недавно могли приниматься нами лишь как бред сумасшедшего, настолько превосходят они границы мыслимого. Не правильнее ли формулируют настоящее церк[овное] положение простецы-украинцы, произнося слово не «легализация», а «нигилизация».
Вот Вы мне указывали положительные стороны Ваших достижений: «мы легализованы, мы свободно молимся, мы управляем»... Но мне как-то стыдно думать, чтобы Вы это говорили не в шутку, настолько действительность зло подсмеивается над такими Вашими заявлениями. Простите, но невольно напрашивается мысль, что, кроме хлопотливой Москвы, Ваше Высокопреосвященство совершенно не видите и видеть не хотите общей картины продолжающегося развала Ц[ерк]ви.
А положение таково, что все ставшие на путь Вашей декларации каким-то образом утратили стимул к жизни, как бы выдохнулись, лишились энергии. Церковная жизнь у них протекает кое-как, лишь по инерции, при полной их неспособности чему-либо противостать. Таково настроение, как у пастырей, так и у мирян. Объясняется же это со стороны пастырей — утратой твердой почвы под ногами; со стороны мирян — утратой доверия к своим пастырям; а со стороны тех и других — вместе — утратой доверия к личности Вашего Высокопреосвященства и иже с Вами иерархов. Неудивительно посему, что отстраняющееся от вас меньшинство уверенно говорит об утрате Вами благодати.
О сем своевременно крепко пораздумать, ибо на этой почве углубляется гнусная работа безбожников и все большее число низовой массы вовсе уходит от Ц[ерк]ви.
О, Ваше Высокопреосвященство, пока не поздно, посмотрите, к какой пропасти подвели Вы доверившихся Вам, и, пока не поздно, торопитесь исправить свою ошибку.
Вспомните Ваш достойный ответ на известном совещании в Москве в 25 г[оду] представителю власти (Т[учко]ву, говорю со слов участника) по поводу делавшихся тогда предложений, в духе — увы — теперешней Вашей декларации. Вспомните, в каких достойных тонах была выработана сообща иерархами в том же году декларация правительству, которую чуть-чуть только не успел митр[ополит] Петр представить высшему правительству. Ведь сами Вы тогда были на стороне выработанной тогда декларации. Проанализируйте в себе то возможное чувство, которое испытывали бы вы, если бы с декларацией, подобной Вашей, выступил, напр[имер], еп[ископ][7] Серафим Угличский во дни его заместительства?
В беседе со мной Вы бросили фразу: «Снимите с меня заместительство, передайте власть другому»... Нет, Ваше Высокопреосвященство, слишком далеко завели Вы доверившихся Вам, слишком великое зло причинили Ц[ерк]ви, не так легко теперь Вам отмахнуться от содеянного, Владыко.
Вы дерзнули от лица всей Ц[ерк]ви предложить свой унизительный акт, — Вы же обязаны от лица Ц[ерк]ви отказаться от него, ибо поистине Вы действовали вопреки церковному сознанию, превысив свои полномочия и вразрез с мнением Епископата Рос[сийской] Ц[ерк]ви. Это Вы сами должны сознать и сами открыто заявить об ошибочности своего шага. Ваша мудрость, осененная благодатию Божией, подскажет Вам, в каких формах достоит сие совершити.
Неужели никогда мысль Вашего Высокопреосвященства не остановилась над тем обстоятельством, что, разделяя своей декларацией пастырей на «легализованных» и нелегализованных, бросая в сторону последних неправедное обвинение в контрреволюции, Вы тем самым поставляете всю ссыльную Ц[ерко]вь, оставшихся еще на свободе некоторых иерархов и значительную часть остальных пастырей под постоянные удары подозрительной соввласти, которая только и выискивает предлоги для большего ущемления ненавистного для нее духовенства. Не тем ли объясняется «бессрочность» ссылки наших первоиерархов? Известно ли Вам, напр[имер], в каких невыносимых условиях живут 2 достойнейших носителя православного церковного сознания — «бессрочные» Патр[иар]ший местоблюститель митр[ополит] Петр и митр[ополит] Кирилл, — оба больные и загнанные в такие условия с несомненным жестоким расчетом? Не мелькнула ли когда-нибудь у Вас мысль о том, что «свободой и покоем» Вы пользуетесь, может быть, за счет медленного умирания «неугодных» Первосвятителей наших? Если же подобная мысль хоть раз прожгла сознание Ваше, — как можете Вы спокойно спать, мирно предстоять св.Престолу?
Известно ли Вашему Высокопреосвященству, что введенная Вами новая формула поминовения многими называется провокационной? Ведь она служит для властей блестящим поводом к обвинению в контрреволюции всех не принимающих ее, хотя таковая формула отметается всеми по чисто догматическим убеждениям (1 Иоан.5:18)[8].
Вы как-то просмотрели, в каких целях была навязана (ведь Вы не совсем по своей воле ввели ее) Вам «новая формула молитвенных возношений». Ведь она служит к очевидному выявлению приемлющих и не приемлющих вашу декларацию, как известную церк[овно]-политическую платформу. Самое возношение Вашего имени, не будь декларации, не вызывало бы ни у кого возражений. Теперь же возношение имени Вашего в сознании верующих отождествляется с признанием декларации, почему и вызывает столько противодействий. Выступая со своей декларацией, Вы, может быть, не имели мысли навязывать ее всем (может быть, думали обмануть сатану, но его можно только отметать, но не обмануть), но помимо вашей воли ловким маневром введением формулы достигается точное разграничение верующих, в результате коего может быть определенная формулировка обвинения со стороны известных органов: — Вы не поминаете митр[ополита] Сергия, потому что не признаете его декларации, а раз вы не признаете декларации — вы контрреволюционер?
Знаменательно, что первым вопросом, заданным мне специально приезжавшим в Полой в 28 г. агентом ГПУ, был: «как Вы относитесь к декларации митр[ополита] Сергия?».
Вот какое, несомненно, неожиданное для Вас положение устанавливается Вашим необдуманным шагом.
Ради Христа, Ваше Высокопреосвященство, не примите все мною сказанное, как плод моего недоброжелательства к Вам. Свидетельствуюсь Богом, что и тени такого недоброжелательства к Вам у меня нет. Все время я продолжаю служить сдерживающим началом по отношению всех «нетерпеливых», и только тяжкая скорбь при виде разрушительных последствий принятого Вами курса церк[овной] политики, только боязнь не выполнить своего пастырского долга пред Господом, только боязнь своим молчанием усилить Ваш гибельный для Ц[ерк]ви уклон и желание раскрыть пред Вашим Высокопреосвященством истинную картину церк[овной] жизни побудили меня вкратце сказать то, что, вероятно, весьма болезненно воспринимается Вами.
Но и еще не все я сказал Вашему Высокопреосвященству из того, что ожидает от Вас Це[рко]вь, что почитает она долгом со стороны своего Предстоятеля.
Многим, может быть, покажется это требование страшным, однако в декларации иерархов, приготовленной было для представления правительству в 25 г., к сему частично было приступлено. И я, убогий, считаю, что Ц[ерко]вь не выполнила бы своего назначения в жизни, как хранительница Евангельской правды, Истины и любви, если бы не выступила со своим предостерегающим голосом против тех, проводимых новой культурой идей, кои насильственно внедряются в жизнь и ведут народ к аморализации. Ц[ерко]вь может и должна сказать, что все мероприятия соввласти, направленные, по-видимому, ко благу народа, но строящиеся на основе полного вытравления из души народа нравственных принципов, — являются постройкой на песке, ибо единственным зиждущим началом является широкая любовь, а никак не насилие, злоба и ненависть, ведущие народ к одичанию, к разложению. Идея устройства рая земного без Бога в небе и без совести в душе — больше похожа на гримасу сатаны. Ц[ерко]вь повелительным долгом своим почитает не отказываться от попыток возвратить извращенное течение жизни к нормальному руслу. Опять-таки это может быть сделано в формах совершенно приемлемых и потому не могущих быть рассматриваемыми правительством как акт контрреволюции. Ведь, по существу, власть давно уже убедилась в аполитичности Православной Ц[ерк]ви, и жалкие фразы отдельных представителей ее о нашей контрреволюции являются лишь тактическим приемом низкого пошиба.
В случае же, если соввласть, рассудку вопреки, будет упорно продолжать рассматривать Православие вообще как контрреволюцию, ну что ж, пойдем на Голгофу. Предварительно же Ц[ерко]вь все же должна выполнить свой долг перед миром и в этом направлении, — выступить с авторитетным словом предупреждения к погибающему народу.
Вот путь, к которому Вы, Ваше Высокопреосвященство, призваны, на который Вы и согласились, раз решились воссесть на кафедре Первосвятителя Ц[ерк]ви Православной в такой грозный момент ее истории. И Вы уже не можете быть вычеркнуты со страниц ее истории: или в сонм исповедников своих впишет имя Ваше Рос[сийская] Ц[ерко]вь, или же отнесет к числу изменников ее мироспасительным идеалам.
Не выполните этого долга Вы, — сделает это другой, но слово предупреждения, слово вразумления должно быть сказано Православною Ц[ерко]вью, хотя бы и врагам ее. Сделаете это Вы, Ваше Высокопреосвященство, и Ц[ерко]вь забудет все Ваши ошибки и заблуждения, она благословит Вас навеки.
Во всяком же случае, Ваше Высокопреосвященство, Ваша ближайшая задача — исправить причиненное Ц[ерк]ви зло путем отказа от ошибочных актов Ваших — должна быть Вами выполнена, иначе сами Вы рискуете оказаться за оградой Св.Православной Ц[ерк]ви.
Ваше Высокопреосвященство, не подумайте, что я одинок, решившись выступить пред Вами со словом правды. Смею быть уверенным, что большинство ссыльных иерархов почти так же мыслят разрешение созданного Вами невыносимого положения. В каждом городе, в каждом селе есть значительные группы достойнейших пастырей и мирян, которые вполне ясно рассуждают так же. Да и подавляющая масса остальных верующих втайне, неосознанно о сем же воздыхают.
Уверен, что даже за оградой Ц[ерк]ви предостерегающий от общей гибели голос ее привлечет общее внимание и, может быть, многих заставит задуматься над своим путем.
Настоящий грозный момент истории Рос[сийской] Ц[ерк]ви, если все мы по достоинству не оценим его значения, может закончиться грозным приговором: «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его»[9]. Да не будет же имя Вашего Высокопреосвященства заклеймено историей как одного из гасителей светильника Рос[сийской] Ц[ерк]ви.
Не стану я здесь входить ни в критику Вашего окружения, ни повторять протестов возмущения против незаконных увольнений православных иерархов, против незаконных прещений, расточаемых на несогласных с Вашим курсом, не стану касаться вопроса о соблазнительной системе раздаяния наград и титулов Вашим сторонникам, — все это таким мелким кажется пред лицом главнейшей задачи настоящего момента.
Как-то не хочется верить, чтобы Ваше Высокопреосвященство продолжали упорствовать в своем курсе среди ясно выраженного общего возмущения им. И я, мний из меньших иерархов Ц[ерк]ви, побуждаемый искренней любовию как к Ц[ерк]ви Христовой, так и к Вашему Высокопреосвященству, дерзаю усердно умолять Вас: внемлите, Владыко, скорбям и стонам верующих, кои отовсюду несутся к Вам, кои даже за Полярным кругом не давали нам покоя, внемлите общему голосу верующего народа, каковый, несомненно, является и «голосом Божиим», трезво оцените отрицательные результаты Вашего курса; вглядитесь в открывающуюся пред Вами пропасть неизбежного раскола; ужаснитесь ответственности за угасание огня веры в массах, произведенное Вашей декларацией; подумайте об ответственности Вашей пред историей и об ответе на Страшнем Суде Божием — и откажитесь от Вашего курса, от Ваших компромиссов, аннулируйте Вашу декларацию, как акт личного Вашего заблуждения и выходящий за пределы Ваших правомочий; явите себя глашатаем Вечной Правды и истинной Любви Евангельской пред миром; отбросьте человеческие мудрования и расчеты и станьте на путь твердого исповедничества во имя Христово; не бойтесь возможности горших скорбей и испытаний для Ц[ерк]ви (они неизбежны, и Ваши компромиссы лишь принижают их значимость), — и Ц[ерко]вь возликует, идя вслед за сим на новую Голгофу и даже в страданиях своих благословит имя Ваше, зная, что главнейший источник разлагающего ее начала Вами уничтожен.
Но, увы, если Вы, Ваше Высокопреосвященство, станете упорствовать в Вашем курсе и открыто пренебрежете голосом Ц[ерк]ви, то она, продолжая свой крестный путь, откажется от Вас, как от соучастника с ее распинателями.
Большинство ссыльных иерархов до сих пор не предполагало, что в действительности Вы и Ваши единомышленники (чего стоит один беззаконный киевский акт об увольнении почти всех настоящих украинских православных иерархов) ушли гораздо дальше, чем мы в состоянии были предполагать, что Вы перешагнули далеко за намеченную Вами раньше черту, и дальше путь Ваш идет с очевидным уклоном по направлению за ограду Ц[ерк]ви. Постепенно истина эта открывается для всех. Мы все остановились, не идя за Вами, и продолжаем умолять, звать Вас вернуться, вновь соединиться с нами. Но ведь жизнь не может остановиться, и мы вынуждаемся идти вперед своей прежней дорогой... Мы умоляем, зовем Вас, Владыко, мы все еще возле Вас и готовы подать Вам руки...
Если Вы все же не внемлете, не возвратитесь, — то пойдете Вашим уклоном дальше, но без нас.
«Итак, стойте в свободе, которую даровал нам Христос и не подвергайтесь опять игу рабства» (Галат.5:1).
Епископ Дамаскин
...................................
16. Письмо к архиепископу Николаю (Добронравову)
7 мая 1929 г.[1]
Заказное
В[еликий] Устюг, Красная Слобода,
дом БУБНОВОЙ № 51
архиепископу Николаю Добронравову из Стародуба от <...>
Святая Пасха 1929 г. 24-го апреля... своим чувством я постарался в пасхальную ночь слиться душою со всеми своими близкими и далекими друзьями. Когда я мысленно перенесся за полярный круг, внутри меня даже что-то заклокотало, и я очень взволновался, представивши себе картину жизни двух митрополитов и проч[ей] братии нашей.
А теперь я тут, духовно таинствую: с Лаз[аревой] Суб[боты] непрерывно служил и весь пост живо участвовал во всех службах, кои в одном из местных храмов, при очень добром, хотя и молодом иерее исполняются благолепно, при постоянном моем личном руководстве. В сем же храме постепенно сосредоточилось все то, что еще осталось живого в местном церковном обществе.
Теперь, дорогой владыко, я предполагаю уклониться от служения вовсе, пока не уяснится ихнее церковное положение.
Обращение Прокопия и Амвросия я имею давно, и даже хотел В[ам] выслать копию. Меня поразило то обстоятельство, что мои убогие мысли и начинания вполне совпадали с мыслями и настроениями тех, хотя мы и были совершенно разобщены. Еще удивительно то, что мы, точно сговорившись, почти одновременно послали свои протесты митрополиту Сергию (копию своего я вышлю В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву). Теперь для меня крайне интересно было бы получить копию их протеста для проверки собственного. Ох, владыко дорогой, как я мучаюсь иногда тем, что не имею здесь никого, с кем бы мог поделиться своими мыслями, посоветоваться в важных случаях.
Киевские святые отцы очень сочувствуют моим планам, но профессор Экземплярский[2], например, находит, что все обращения к митрополиту Сергию совершенно бесцельны, ибо митр[ополит] Сергий так далеко зашел уже, что ему и возврата нет и что продолжение связи с ним лишь углубляет болото. Помните, Владыко, каким видом приехал ко мне Миша[3]. Вот таким же видом и мною предположена отправка, и я уверен, что Господь благословит начинания. Помолитесь о сем и благословите, может быть, к Николе еще коснетесь этого вопроса. Не позже....
Из новостей литературы есть у меня большое письмо Киевских архипастырей и святых отцов, но оно меня в своем многословии не удовлетворило. Называется это письмо «почему мы не отделяемся»[4]. Чтобы все же дать приложение, к своему письму прилагаю «наставление старца Алексия, монаха». От Ивана Ивановича[5] получил постом громадное письмо, ему посылаю обращение и послание митр[ополита] Петра от 1-го Января 1927 г.[6]
Своего архиерея[7] я совершенно не поминаю, да и никто его вокруг не поминает. С одной стороны, полная терпимость в отношении непримиримых (даже в монастыре, где он служит, некоторые отцы никогда не служат), с другой стороны, его постоянная защита митрополита Сергия и его активность многих оттолкнула от него, и по всей епархии есть места, где его вовсе не хотят поминать, несмотря на мои требования. Один очень хороший батюшка пишет мне: «Если вы, владыко, требуете поминать А.П.[?], то я предпочту вовсе уйти от службы». Мне он присылает регулярно небольшую помощь, а там рассылает на основании беззаконного Киевского акта, о прекращении поминовения моего имени[8].
Вот, Ваше Высокопреосвященство, почему я придаю такое значение поездке[9]. Тогда определится положение, для всех станет ясным позиция тех и других. Я получил от некоторых собратий ссыльных и от профессора Галахова одобрение своим планам и просьбу действовать и от их имени.
Очень буду ждать следующего В[ашего] письма, может быть, с приложением тезисов.
Здесь у нас началось тепло, только на пасху посевы запоздали на полтора м[еся]ца, озимые во многих местах погибли. В Херсонской губ[ернии] холод, и по деревням открылись столовки, пшеничная мука 25 р[ублей] пуд, на яровые посевы плохая надежда, у многих хозяев крайне подавленное настроение. Добровольная сдача излишков хлеба сделала то, что у многих крестьян нет хлеба, чтобы дотянуть до нового урожая, зато «красные обозы» встречали с музыкой. Галахов сообщает о необычайно теплой зиме там и на почве сего поголовном заболевании гриппом. Епископ Макарий (Кир[?]) сообщает, что запрещено отпускать им продукты из кооператива. Дурацкие процессии безбожников на пасху почти всюду провалились, в Стародубе со скандалами и разбитыми черепами1. У меня все время гости, без кавычек, и живет у меня старушка мамаша. Кругом крепко стали лаять на меня собаки. Были усиленные разговоры не дать мне служить и арестовать еще в великий четверг. Пока Господь хранит. Вероятно, господам самим некогда.
[Подпись Е.Д.]
...............................
17. Пасхальное послание к духовным чадам
Май 1929 г.[?]
Христос Воскресе!
Возлюбленные о Христе! Да ниспошлет Вам воскресший Свет Свой мир и радость в Великий День святой Пасхи!
Да воскресит Он в душах ваших надежду на воскресение идеалов и даст Вам вновь узреть претворение их в жизнь. В своем суровом далеке я нередко согревал душу свою воспоминаниями о моих днях покоя у Вас. Что всегда и во всем отмечает всякое христианское учреждение от нехристианского — это свобода. То беспросветное рабство, что ныне созидается под крикливыми и фальшивыми лозунгами, настолько противно христианскому понятию свободы, что нисколько не удивительно, если [и]деологи его так злобно восстали на все, что носит на себе печать свободы во Христе. Истинная свобода только там, где Христос, — потому-то Ленин и заявил о себе: «Христос — мой личный враг». В одном глубоко ошибаются враги Христовы, это в том, что эту свободу Христову можно уничтожить. Никак и никому этого сделать не удастся. Пусть они дезорганизуют внешний аппарат Церкви, пусть разрушат и осквернят наши святыни, пусть лишают куска хлеба и общечеловеческих прав миллионы верующих, пусть отнимают тысячи жизней в своих тюрьмах и ссылках — все это лишь больше и больше уясняет верующим, сколь драгоценна эта свобода духа во Христе и сколь превосходит она все человеческие измышления.
Никогда еще в мире не выявлялась такая злобность к христианству, какою проникнуто современное холодно-расчетливое культивирование ее и внедрение ее в опустошенные души и помраченные умы тысяч несчастных рабов XX века.
Это показывает, что наше время явно антихристово. Благовременно поэтому нам приготовить себя и ко всем тем скорбям, которыми необходимо будут ознаменованы эти мрачные годы (17 ст[их] 13 гл[авы] Апок[алипсиса] (Откровения), накануне буквального осуществления своего. И все же мы только не должны впадать в уныние или отчаиваться, а наоборот, должны благословлять за все Господа, ибо нам ясно указано (Апок[алипсис] 3, 10, 7 и др.), что ждет верных в те дни, и Господь сам определил (Лук. 21, 28), каково должно быть наше настроение тогда, т.е. теперь. Может быть, вы заметите мне, сколь мало пасхальна тема настоящего письма? Нет, именно благовременна ибо все наше упование, наша крепость, наше спокойно-решительное отношение к событиям и скорбям дней сих зиждется на факте Воскресения Христова. Христос Воскресший положил начало нашему воскресению; мы вместе с ним являемся победителями смерти и ада, через Него ждет нас воскресение для вечной славы с Ним. Что же нам страшиться неизбежных временных скорбей, смерти и даже самого сына сатаны? Мы видели, что начало сбываться предсказание.
Благословим Господа за неложность Его Слова и утвердимся в ожидании и исполнении тех Его Слов, кои говорят о небесном заступлении верных во дни последних скорбей. Позаботимся лишь о том, чтобы пребыть среди достойных такой великой милости. «Восклоним лица свои, ибо близко есть избавление наше». [Лк.21:28: «Когда же начнет это сбываться, тогда восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше» — О.К.]
Простите ради Христа и помолитесь там за меня, грешного, да укрепит меня Господь и сохранит от всяких поползновений в приближающееся время моих новых искушений.
Да благословит, укрепит и утвердит Вас Христос Бог в скорбях Ваших. Благословение всех. Рад был бы узнать о Вашей жизни, о всех Ваших и иже с ними. Воистину Христос Воскресе.
Епископ Дамаскин
............................
18. Письмо (второе)[1] к священнику Иоанну (Смоличеву)
1 сентября 1929 г.
1-IХ-29
Наш долг

Мне иногда думается, что в нашей церковной жизни ничего существенного не изменилось, — прибавились лишь благодетельные скорби, на фоне коих все прежние отношения представляются наиболее рельефно.
Весь синодальный период — период постепенного угасания духа веры — наконец вылился в определенные формы церк[овно-] общественных отношений. Можно было усмотреть, что и в процентном отношении все слои церковного общества достигли как бы изв[естной] закономерности. Если отбросить значительное число «православных христиан», значившихся таковыми лишь по названию да по регистрациям, среди остальной массы искренно считавших себя православными, непомерно высокий процент составляли люди, понимавшие свои христианские обязанности исключительно с внешне-формальной стороны, изредка подогревавшиеся в своем чувстве в отдельные моменты праздников или особых событий, и лишь небольшой процент верующих сумел сохранить в себе глубоко-серьезное отношение к своему христианскому долгу, совершая в тиши свой духовный подвиг.
Смею думать, что процентное отношение было одинаково и среди духовенства, как и среди мирян. Такому соотношению среди духовенства обязано было живоцерк[овное] обновленчество своим успехом на первых порах.
Громкий, вразумляющий голос меньшинства духовенства, носившего антицерковный характер живоцерк[овного] обновленчества, и его ярко выраженный еретический уклон пробудил совесть всей массы рядовых верующих, настояниями коих и надлежит объяснить отказ большинства духовенства от его увлечения обновленчеством.
Слишком грубо был выражен противоцерковный характер живоцерк[овного] обновленчества. Поэтому легко было показать массам опасность его. Не то происходит теперь по поводу соблазна, внесенного в церковную жизнь митрополитом Сергием, каковой не без основания некоторыми называется новообновленчеством.
Здесь произведен сдвиг в сфере глубоких духовно-церковных отношений, соблазн касается самих принципов этих отношений, принципов, проистекающих из основных понятий христианского учения. Здесь не так легко разобраться простому сознанию. Сюда не подойдешь с формально-юридической меркой. Поэтому, когда на стороне митрополита Сергия оказывается все та же самая масса не выходящего из круга внешне формального мышления духовенства, утверждающего доступными ему методами правильность своих позиций, — масса верующих остановилась в недоумении, не будучи в состоянии разобраться самостоятельно в положении.
Если бы мы — противники митрополита Сергия — располагали возможностью свободно и открыто выступить против творимого митрополитом Сергием и его окружением беззакония, тогда, как и в первый раз, массам стало бы понятна неправда новообновленчества и успех его был бы не больше успеха живоцерк[овников]. Но мы, по некоторым обстоятельствам, лишены такой возможности. — Что же нам остается делать при настоящих условиях? — Если бы Господь внушил мужество Патриаршему Местоблюстителю Митрополиту Петру после ознакомления с положением сказать свое авторитетное слово против чинимого беззакония, если бы он просто аннулировал все беззаконные деяния митрополита Сергия, лишил его полномочий, то весь вопрос этим был бы исчерпан. Тогда, в случае неподчинения сим решениям, на противной стороне осталась бы небольшая группа, в коей все увидели бы знакомых уже нам прежде живоцерк[овных] обновленческих деятелей.
А если митрополит Петр в своем заточении не имеет еще ясного представления о создавшемся положении и поэтому не сможет сказать решающего слова?
Нам достоверно известно отрицательное отношение митрополита Петра к выступлению митрополита Сергия с декларацией, его возмущения другими деяниями митрополита Сергия. Мы имеем о деяниях митрополита Сергия определенное суждение митрополита Кирилла. В последнем высокоавторитетный святитель решительно осуждает линию поведения митрополита Сергия, признавая его вышедшим из рамок его полномочий, присвоившим себе права, коих не имеет даже сам Местоблюститель, почему и порывает с митрополитом Сергием братское общение. Митрополит Кирилл в своих суждениях исходит из вопроса о созданном при митрополите Сергии неканоническом Синоде, но трактовка вопроса такова, что вмещает в себя и все прочие недоуменные вопросы настоящего церковного положения.
Можно считать, что голос митрополита Кирилла является выражением мнения почти всего ссыльного епископата, из числа коего многие самостоятельно уже высказались в сем же духе и обращались к митрополиту Сергию со своими протестами. В самой резкой форме выразили свой протест еще раньше группы иерархов Петроградская и Ярославская[2], а также некоторые другие епископы и пресвитеры. Несмотря на все это, мы все еще стоим перед лицом неразрешенного вопроса — как же нам определить свои отношения к митрополиту Сергию и его сторонникам.
К разрешению настоящего вопроса я подхожу с двух сторон, со стороны продолжавшегося умаления духа веры и ревности в массах и со стороны архипастырского долга, определяемого важностью переживаемого ныне момента.
Не касаясь подавляющей достаточно инертной по отношению к переживаемому Церковью недоумения [массы], должно заметить, что и среди жизнедеятельного церковного меньшинства долгое молчание высших представителей Православных иерархий по поводу Сергиевского соблазна вызывает разочарование, уменьшение ревности. Протест Ярославских и Петроградских архипастырей поддерживали в них веру в то, что на страже охранения истины церковной стоит не мало достойнейших пастырей, однако отсутствие высокоавторитетного суждения по поводу чинимого митрополитом Сергием беззакония, отсутствие точных руководящих указаний со стороны первосвятителя или совместного выступления других несогласных с митрополитом Сергием епископов — невольно порождает в них опасения за судьбу Российской Церкви.
Они готовы были бы толковать в лучшую сторону все выступления митрополита Сергия, если бы не убеждались в том, что все его действия так тесно соприкасаются с богоборческими[3] планами врагов Церкви, что как бы способствуют замыслам тех. Наблюдая, как на этой почве ширится безверие, они с ужасом начинают чувствовать себя как бы покинутыми на пустынном острове среди разбушевавшихся стихий зла и беззакония и невольно бросают укоризненный взор в сторону далеких предстоятелей своих.
Лишь немногие из них понимают, что некоторая задержка в разрешении настоящих недоумений может быть промыслительно необходима в целях дальнейшего отсева пшеницы на Божьем Гумне; что в вопросе, имеющем мировое значение, торопливость может не быть полезна. Большинство желало бы видеть быстрое решение, резкие действия. В таком положении самое опасное то, что, благодаря невыясненности нашего отношения к Сергиевскому соблазну, в сознание верующих проникает сомнение в способности и готовности их пастырей противостать разрушительным силам, направленным на Церковь. Неопределенность и двойственность в сем отношении — положительно вредна. Посему долг каждого архипастыря и пастыря Православного, понимающего гибельность для Церкви проводимого митрополитом Сергием и его сторонниками курса, — сказать о сем открыто, выразить свой протест, предупредить о сем верующих.
Еще повелительнее встает предо мною сознание долга открыто протестовать против Сергиевского беззакония, когда я вижу, насколько Сергиевское приспособленчество окрыляет безбожников в их открытом походе против Церкви, насколько такое отношение порождает во многих сомнение в жизненности самой христианской идеи.
На почве рабского бесправия в нашей стране, всех носителей идей, несогласных с коммунистическими, «воинствующее» безбожие поставило своей государственной задачей уничтожение христианства. Террористические и беспринципные методы его борьбы уже дали громадные результаты преимущественно в области разрушения внешней структуры Церкви. Самая же опасная работа по разрушению Церкви совершается безбожниками через посредство митрополита Сергия, так что предо многими встает вопрос — не расчетливо ли митрополит Сергий подготовлен для своей роли. Вспоминают, как еще Распутинский ставленник епископ Варнава был выдвинут расчетливо в то время, когда первоприсутствующим в Синоде был архиепископ Сергий[4]; как в 1924 г. (после принесенного покаяния) митрополитом Сергием была подана Святейшему Патриарху докладная записка с предложением контакта с соввластью на основах, ныне им проводимых[5]; как митрополит Сергий не очень торопился распрощаться с живоцерк[овным] обновленчеством, где он играл не маловажную роль[6]; как после массового ареста иерархов в Москве он остался один, кому можно было передать управление, что и было сделано с согласия властей митрополитом Петром, находившимся тогда уже в заключении.
В дальнейшем — удивительная уступчивость митрополита Сергия в вопросах, касающихся самых основных принципов бытия Церкви; его непонятная сговорчивость в вопросах, категорическое осуждение по коим было уже высказано недавно епископатом Церкви; первым плодом его деятельности явилась так наз[ываемая] «легализация Церкви» как кабальный акт, налагающий на нее позорные обязательства и не гарантирующий для нее абсолютно никаких прав. На этих принятых митрополитом Сергием за Церковь обязательств проистекают, по-видимому, и такие явления, как массовое лишение кафедр изъятых епископов, замещение этих кафедр «угодными» (кому-то), увольнения неугодных епископов[7], бесконечное кромсание границ епархий и пр.
Еще более заставляет задумываться та совершенно особая тактика митрополита Сергия и Синода при нем, которая предпринимается ими в настоящее время для аннулирования постановлений Собора 1666 г. (1666-[16]67) о раскольниках и Собора 1917-1918 г. (пропуск в копии? — O.K.) о предложении провести в жизнь новые три вопроса — об уничтожении института Патриаршества в Российской Церкви, о введении в Церкви нового стиля и воссоединении с обновленцами[8].
Все это вместе взятое невольно приводит к выводу, что ставшие ныне у кормила корабля Церкви ведут его ложным путем и поставляют всех доверившим им свои души пред лицом возможной гибели; что церковные правила для митрополита Сергия и его Синода не являются непреложными руководственными указаниями в их деятельности, а лишь искусственно приспособляются к оправданию самостоятельно избранного ими пути.
Нам неоднократно приходилось слышать глубоко презрительные отзывы коммунистов высшей марки об обновленцах и самосвятах. И об этих послушных рабах своих они отзывались как о людях совершенно беспринципных, «не имеющих не только веры, но и своих убеждений». Своим приспособленчеством митрополит Сергий поставил себя на одну доску с этими предателями Церкви. Отсюда и не удивительно, что митрополиту Сергию предъявляются те же требования, поставляются те же задачи, что уже были испробованы на этих жалких рабах.
Не удивительно, что поход на Церковь совершается [с] самой циничной откровенностью, что ничего из обещанного митрополитом Сергием не выполняется, ибо та сторона знает, что здесь она найдет лишь бесконечную уступчивость.
Основу неправедной деятельности митрополита Сергия вскрывает митрополит Кирилл, указывая на узурпацию митрополитом Сергием не принадлежащей ему церковной власти. К сему необходимо прибавить еще то упорство, с каким он от начала своей деятельности и до сих пор продолжает игнорировать мнение подавляющего числа иерархов, несогласных с его «курсом», как и голос возмущения верующих масс.
Трудно сказать, что служит источником такого отношения — самообольщение ли «Московского Папы» или...[9] нечто более страшное. Одно несомненно, что такого рода деятельность митрополита Сергия, все более развивающаяся, служит к разрушению Церкви, к принижению ее достоинства и авторитета, к подрыванию веры в мироспасительную идею ее.
Посему, — молчаливое отношение к Сергиевскому соблазну равносильно участию в беззаконии его. Отсюда, — долг каждого православного верующего, особенно пастыря, наипаче же архипастыря, — открыто выразить свой протест против деятельности митрополита Сергия и его сподвижников, потребовать прекращения этой деятельности митрополита Сергия и его сподвижников, отказа от возмущающих церковное сознание соблазнительных деяний и возвращения на прямой — Царский Путь, коим шествовала Церковь в мрачные годы Юлиана Отступника и ранее бывших гонителей Церкви.
Таким, хотя бы и разрозненным выступлением пастырей и рядовых верующих, я придаю чрезвычайное значение, ибо в них выразился бы истинный голос православной Церкви. Этим же истинным голосом Церкви, коим будет выражено несогласие с внедряющимся в жизнь беззаконием наших дней, единственно дано будет право на дальнейшее существование Российской Церкви, ибо поистине насильственно направляемое своими нынешними руководителями по пути приспособленчества к мрачным условиям окружающей жизни, — Церковь становится недостойной ни своего назначения, ни своего названия.
Все оправдания Сергианцев сводятся к тому, что они всеми путями стремятся сделать возможным какое-нибудь существование Церкви при настоящих условиях, в надежде, что время изменит положение и тогда можно будет вернуться к прежним формам жизни.
Наивное заблуждение. — На их глазах растлевают их мать, а они, подхихикивая растлителям, выискивая милости от них, обманывают себя возможностью впоследствии утешить свою мать.
На ваших глазах, братие Сергияне, гаснет дух веры, благодаря вашему приспособленчеству к гасителям этого духа; на ваших глазах рушится основа церковной жизни, — а вы обманываете себя возможностью в будущем опять зажечь угаснувшие души. Нет, если в ваших собственных душах теперь нет столько огня веры, чтобы самих себя зажечь и других ревностию к исповеданию истины Христовой, восстать на защиту святыни веры своей, охранить свободу и достоинство вверенного вам св. наследия Церкви мучеников и исповедников — то потом на такой подвиг ваш уже не может быть надежды.
Не внешние формы церковного управления надо теперь сохранять, а веру в сердцах народа путем живого примера, безбоязненного исповедания вашей собственной веры во Христа и Его Церковь; не фикцию Центрального Управления и не блестящую внешнюю обстановку надо сохранять теперь во что бы то ни стало, — а истину Христовой Церкви надо охранять от затмения ее человеческими мудрованиями и прямым искажением ее на почве животного страха.
Теперь мы все призваны показать веру свою от дел своих, а не от отвлеченных рассуждений; призваны показать, что вера для нас является жизнью и что для нас лучше умереть, нежели поступиться святыней души своей; призваны показать, что пастырское служение наше не являлось для нас лишь источником благосостояния, но что мы первые готовы жизнь свою положить за истину веры своей.
Печальная правда в том, что большая часть рядового духовенства поддерживает «курс» митрополита Сергия, ради ограждения своего призрачного благополучия. Горе же в том, что за этим духовенством идет подавляющая масса неразбирающегося народа.
Итак, нас меньшинство. Что же? Надо отступить пред натиском воинствующего безбожия. — Да не будет сего. Как бы мало нас ни было, вся сила Христовых обетовании о неодолимости Церкви останется с нами. С нами Христос — победитель смерти и ада. История христианства показывает нам, что во все периоды обуревавших Церковь соблазнов и ересей носителями истины церковной и выразителями ее являлись немногие, но эти немногие огнем веры своей и ревностным стоянием в истине постепенно зажигали всех, и новые формулировки спорных догматических понятий, проникая в сознания масс, в конце концов фиксировались в определенные соборные постановления, принимавшиеся Вселенской Церковью.
То же будет и теперь, если мы немногие выполним свой долг пред Христом и Церковью его до конца.
Становится совершенно ясным, что митрополит Сергий, закрывающий уши свои, чтобы не слышать направленных к нему массой протестов, возмущения, молений об отказе от его «курса» (Пс.57:5-б)[10] может быть уже являющийся (да сохранит Господь от сего Церковь Свою) не свободным в своих действиях, добровольно не оставит занятой позиции, хотя бы раздался по адресу его и «более громкий окрик» (выражение митрополита Кирилла)[11]. Выход из положения мы должны искать уже помимо бедного митрополита Сергия.
Таким выходом приходится признать ту здоровую реакцию Церковного сознания, которая проявляется сейчас в разрозненных пока открытых протестах против Сергиевского беззакония. Мы лишены возможности сделать наш протест широковещательным, коим аннулировалось бы Сергиевское беззаконие, мы разрознены в своих действиях, поэтому голос наш еще не так громок, чтобы быть услышанным миром, но это вопрос времени и в конце концов голоса наши сольются в повелительный голос Российской Православной Церкви, коим будет указано надлежащее место всем нынешним церковным оппортунистам и предателям.
Итак, — первейший долг каждого православного в настоящий момент — «выйти из среды их»[12], отмежеваться от совершающегося сергианского беззакония и прекратить с ним братское общение[13]; выразить свой протест против подмены христианской идеологии и обмирщения Церкви, чтобы таким путем выявить истинный голос православной Церкви и тем вернуть ей моральное право на дальнейшее существование; выйти из своей пассивности, ибо пассивность, молчание по поводу растлевающего Церковь греха равносильна участию в сем грехе. Безбоязненное исповедание веры и упования своего и твердое стояние в церковных установлениях — является убедительнейшим возражением[14] на сергианский уклон и несокрушимой преградой направленным на Церковь враждебным силам.
Не бойся же, малое стадо, ибо Отец Ваш благоволил дать Вам Царство. Аминь.
.......................................
19. Второе послание к митрополиту Сергию (Страгородскому)
14 октября 1929 г.
Стародуб. 14/Х 29
Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Сергию, м[итрополиту] Нижегородскому, Заместителю Патриаршего Местоблюстителя
Ваше Высокопреосвященство!
К настоящему письму побуждаюсь я установленным В[ашим] В[ысокопреосвященст]вом сроком для ответа м[итрополита] К[ирил]ла на Ваше к нему письмо от 18-IX-29, каковое в копии по Вашему благословению передано и мне Арх[иепископом] Пахомием.
Слишком серьезное значение придаю я возможному обострению неполезных для Ц[ерк]ви разногласий между Вами и м[итрополитом] К[ириллом], поэтому-то, в предупреждение возможного со стороны В[ашего] В[ысокопреосвященст]ва резкого шага прежде времени, я обращаю Ваше внимание на сл[едующее] обстоятельство.
Если В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву достоверно известно, что м[итрополит] К[ирилл] выехал на юг, хотя бы в г.Енисейск, — тогда иное положение; если же м[итрополит] К[ирилл] находится доселе в Турух[анском] крае, то Ваше письмо дойдет до него разве только к 1 января 30 г[ода], так как последние пароходы на север из Красноярска ушли прежде написания Вами письма, и, т[а]к[им] обр[азом], Ваш резкий шаг может совершиться прежде ознакомления м[итрополита] К[ирилла] с Вашими возражениями, что необходимо принять к сведению В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву.
В Вашем письме Вы рекомендуете по вопросу о Ваших полномочиях «прямее и вернее обратиться к Вам и к тексту распоряжения Местоблюстителя». Это дает мне право остановиться именно на этом вопросе.
Не почтите за дерзость моих слов, что В[аше] В[ысокопреосвященст]во сами способствуете распространению убеждения в неполноте Ваших правомочий, доселе не опубликовывая, хотя бы среди круга иерархов, акта передачи Вам власти Патриаршим Местоблюстителем м[итрополитом] Петром. Не могла быть неизвестной Вам распространенная молва о том, что в передаточном акте включены определенные ограничения передаваемых Вам м[итрополитом] Петром полномочий. На днях только писал мне известный моск[овский] протоиерей и цитировал (приблизительно) выражение о таковом ограничении из акта, который, по его словам, он сам читал. Мы получали распространяемые Вашим синодом такие, напр[имер], письма, как письмо еп[ископа] Василия[1], правдивость коего м[итрополит] П[етр] с возмущением отрицает, а столь важный документ, как акт передачи В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву полномочий, остается неизвестным, между тем весьма вероятно, что фактом опубликования его были бы рассеяны мн[огие] сомнения среди верующих, и, м[ожет] б[ыть], не имели бы места противные Вам выступления, не было бы оснований и для настоящего, весьма нежелательного конфликта между м[итрополитом] К[ириллом] и Вами.
Как бы ни велико было сознание в Вас своей правоты, как бы ни претило Вам входить в объяснения по поводу очевидной для Вас истины с не понимающими ее, — мудрость Ваша должна бы подсказать Вам необходимость в той или иной форме разъяснять главнейшие недоумения масс, особенно когда на почве таких недоумений ширится недоверие к верховному водительству Ц[ерк]ви. Не следует при сем упускать из виду, что, напр[имер], в вопросе о полномочиях всем известен факт ограничения м[итрополитом] П[ет]ром полномочий, передаваемых предполагавшейся в 26 г[оду] коллегии[2], несмотря на то что в состав ее включались иерархи, пользовавшиеся особым доверием м[итрополита] П[ет]ра; что общеизвестен факт несогласия Патриаршего Местоблюстителя с принятым Вами курсом ц[ерковной] политики.
Вряд ли, В[аше] В[ысокопреосвященст]во, станете возражать против того, что свои полномочия Патриарший Местоблюститель получил не по завещанию Св[ятейшего] Патриарха, а в силу наделения ими М[итрополита] П[ет]ра Епископатом Росс[ийской] Ц[ерк]ви. Претендуя на подобную же широту своих полномочий, Вы вряд ли сможете указать такой же источник их, ибо, если бы Местоблюститель сложил с себя свои полномочия, то только тот же Епископат Ц[ерк]ви мог бы вновь наделить ими др[угое] лицо. В сем соображении новое основание для сомневающихся в объеме Ваших полномочий.
Итак, не медлите, В[аше] В[ысокопреосвященст]во, с разрешением главного недоумения — о полноте переданной Вам власти, ибо таковое разъяснение может предупредить новые печальные события в Ц[ерк]ви нашей.
Пусть были ошибки с Вашей стороны (суждение о них будет иметь Всеросс[ийский] Собор), однако у всех настолько сильно сознание необходимости сохранить церк[овное] единство, что многие острые вопросы были бы отодвинуты в сторону, если бы абсолютизм В[ашего] В[ысокопреосвященст]ва не проявлялся в такой мере, что Вы сознательно игнорируете несогласные с Вашим мнения, репрессиями отвечаете на выраженные Вам протесты. Естественно, что при таком положении многие и многие, м[ожет] б[ыть], самые высокие ревнители веры и Ц[ерк]ви, вопрос о спасении поставляют выше вопроса о механической церковной дисциплине.
Я не беру на себя смелости отвечать за м[итрополита] К[ирилла], но я понял, что, посылая мне копию своего письма м[итрополиту] К[ириллу], В[аше] В[ысокопреосвященст]во, то же обвинение направляете и в мою сторону. Это соображение побуждает меня расширить рамки наст[оящего] письма, предпринятого гл[авным] образом в целях, указанных в начале письма.
Владыка м[итрополит] К[ирилл] прислал мне более подробное письмо с изложением своего взгляда на ц[ерковное] положение. Из него я заключаю, что воздержание от литургич[еского] общения с В[ашим] В[ысокопреосвященст]вом принимается им как временная, крайняя мера протеста против действий Ваших.
Я лично такую меру рассматриваю как следствие того положения, которое проистекает из завета Ап[остола] Павла (2 Фес.3:14-15)[3], — разрыв братского общения естественно влечет временное воздержание от общего участия во Св.Трапезе. В[аше] В [ысокопреосвященст]во механически подводите такое состояние под 2 правило Антиох[ийского] Собора[4], игнорируя заповедь Христову (Мф.5:23-24)[5], налагающую определенные обязательства на обе стороны. Отсюда я заключаю, что приводимое Вами правило не вполне подходит к данному положению. Исключительно от Вашей доброй воли зависит установление согласных братских отношений с теми, кто в силу велений своей христианской совести решаются на столь необычную меру протеста против Ваших деяний.
Еще несколько слов по поводу Вашего письма.
Раз я признаю благодатность Вашего священноначалия и священнодействий, то не м[ожет] б[ыть] речи о навязываемой Вами нам солидарности с крайними течениями, перечисляемыми Вами, также в силу высказанных выше оснований, делаемое Вами сближение нас с арх[иепископом] Григорием[6] теряет всякое оправдание. Вопрос о полномочиях и связанный с ним вопрос о праве Вашем самолично изменять установленный раньше (и следовательно] обязательный для Заместителя) курс корабля Ц[ерк]ви — имеет широкое принципиальное значение; сведенный по тактическим соображениям к одному, безопасному для открытой трактовки вопросу о Вашем синоде, он естественно вмещает в себя и все друг[ие] недоуменные вопросы, но мудрость Ваша почему-то игнорирует это обстоятельство.
Считаю долгом заявить В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву, что забота о единстве церковном не менее близка мне, чем Вам, и что я, будучи противником «Вашего курса» и ожидая авторитетнейшего разъяснения недоуменных вопросов от Патриаршего Местоблюстителя, доселе продолжаю оставаться сдерживающим началом в сем отношении, как я заявлял Вам и в своем пасх[альном] письме.
Да ниспошлет Господь В[ашему] В[ысокопреосвященст]ву мудрость и силы вновь всех привести к единомыслию во славу Св[ятой] Православной] Росс[ийской] Ц[ерк]ви.
В[ашего] В [ысокопреосвященст]ва усердный богомолец убогий
Е.Д.
г.Стародуб. 14 X 29
.................................
20. Письмо к легализованным
1929 г.
Блюдите убо, како опасно ходите: не якоже не мудри, но якоже премудри, искупующе время, яко дние лукави суть.
Еф.5:15-16
Плодом необдуманной и противной всецерковному сознанию политики м[итрополита] Сергия явилась так наз[ываемая] легализация церкви. Церковь, как богоучрежденный и таинственный союз всех верующих во Христа Бога нашего, удовлетворяет своему названию и назначению лишь тогда, когда твердо держится обусловливающих ее бытие догматов Христ[ианского] учения и свящ[енных] правил. Как мир[овая] организация, стирающая всякие нац[иональные] и классовые перегородки людские и уравнивающая всех в высоких званиях чад Божьих, — Церковь мыслит в своем составе всякие человеческие организации и государства, сама же не должна принижаться до убогих и несовершенных форм человеческого устроения, а наоборот, должна поднимать несовершенные человеческие организации до высоких, идеальных степеней совершенного взаимоотношения в духе еванг[ельской] любви и братства, Церковь должна простираться над всем человечеством, как небо, для всех близкое, всех объединяющее.
Вся многовековая история Церкви ясно показывает, что сплетение интересов Церкви с интересами Государства всегда служило ко вреду Церкви, к умалению авторитета ее, к иссяканию в ней духа и к постоянным усилиям Государства превратить Церковь в орудие своих грубо-политических целей. Вот почему отделение церкви от Государства в России было приветствовано искренними сынами Церкви. Церковь, союз «призванных к свободе чад Божьих», не может эту свободу ни в ком стеснять. Не должна Церковь стеснять свободы и человеческих организаций и государств, она может лишь призывать их к направлению пути их и осуществлению Царства Божия на земле. Вот почему обращение епископата, приготовленное было для передачи правительству в 1925 г., давая торжественные обязательства не вмешиваться в политическую жизнь страны, в то же время решительно отстаивало достоинство и свободу Церкви, ее внутреннюю церковную жизнь и организацию. Такое положение занимает православная Церковь в Китае, Японии, Персии, Турции и др[угих] нехристианских государствах. Это положение так естественно и понятно.
М[итрополит] Сергий, выступивший с своей декларацией от лица Церкви, поступил совершенно обратно, чем вызвал такое возмущение всех верующих. Он и не вправе был выступать самолично с актом, обязывающим всю Церковь без благословения предстоятеля Церкви м[итрополита] Петра и без согласия всего епископата.
Подавляющее большинство близких и дальних иерархов уже осудило этот акт м[итрополита] Сергия. Ему поданы масса протестов, увещаний и требований отказаться от своего беззаконного акта. Однако м[итрополит] С[ергий] упорно продолжает развивать свою деятельность в духе отвергнутой всею Церковью декларации.
Отцы и Братие! Пока еще не поздно, подумайте, вникните в сущность милостиво дарованной вам «легализации», чтобы впоследствии не раскаиваться горько в совершаемой вами во главе с м[итрополитом] Сергием ошибки!
То, что принимается вами под названием «легализации», в сущности является кабальным актом, не гарантирующим для вас решительно никаких прав, на вас же налагающим тяжкие обязательства. Иного и ожидать было наивно. Коммунистическая советская власть откровенна и последовательна. Она открыто заявила себя враждебной религии и государственной целью своей поставила уничтожение Церкви. Она не перестает открыто и ясно заявлять о своих богоборческих задачах, как через представителей высшего правительства своего, так и через всех своих мелких агентов. Поэтому весьма наивно и даже преступно думать, что так наз[ываемая] легализация со стороны советской власти хоть частичной целью своей поставляет благо Церкви. А если цель «легализации» не благо — то, значит, зло.
Так оно в действительности и есть. Вам временно (только временно) оставляются храмы, и «легализация» не гарантирует сохранения их за вами. Уже у многих «легализованных» общин отняты последние храмы. Свобода церк[овной] приход[ской] жизни даже в мелочах крайне стесняется культотделами. Ваши епарх[иальные] управления в сущности являются отделами тех же культотделов и связаны множеством открытых и секретных предписаний. А ведь культотдел является государственным учреждением определенного направления. Система удушения духовенства путем квартирных утеснений и непомерных налогов все больше утончается. Весьма часто «легализованным» архиереям вашим не позволяют служить, где им желательно. Система обложений и штрафов, система перезаключения договоров, перерегистраций направлена всецело к тому, чтобы выдавливать из верующих деньги и деньги. Система регистрации духовенства у нас на Украине рассчитана ставить духовенство на одну доску с уголовниками-рецидивистами.
Вдумайтесь, Отцы и Братие, вы, которые в прежнее время так возмущались консисторскими требованиями отчетностей, — каково содержание требуемых теперь от вас анкет и отчетностей и к чему таковые направлены? Неужели вам не приходит в голову то, что даваемые вами сведения ничего общего с церковными интересами не имеют? А не мелькнула ли у вас мысль о том, что если эти требования отчетностей немножко углубят, да вы будете добросовестно их исполнять, то верующие с отвращением отвергнутся от Вас, как от открытых агентов охранных органов, тем более что сами власти постараются выставить вас именно в таком свете?
Нет никакого сомнения в том, что большинство из нас просто обманулось в своих надеждах на легализацию и запуталось в ней, доверившись своим представителям да имени митрополита Сергия. Однако верующие невольно подметили то обстоятельство, что самыми рьяными сторонниками легализации явились как раз те, кто, благодаря простоте своей или малодушию, побывали недавно в обнов[ленческом] болоте.
Особенно крепко пораздумайте, Отцы и Братие, над тем, что настоящая ваша легализация в планах объявившей войну Церкви власти является ступенью к превращению всех вас в таких же покорных слуг по разрушению Церкви, какими являются в руках властей, безусловно, все обновленцы — григорианцы и др[угие]. Остановитесь же, чтобы не плакаться вам после на свою наивную доверчивость.
Есть еще одно крайне печальное обстоятельство в вашем положении. Вы удивляетесь, что ваша легализация встречает столько противников в среде верующих, что многие из них отходят от вас... Такое обстоятельство должно бы побудить вас призадуматься над правильностью избранного вами пути. К несчастью, многие из вас думают путем нападок на «нелегализованных» братий ваших укрепить свою позицию. Разумно ли это? Посмотрите, ведь все противники вашей линии — это все те же братья ваши, которые в свое время распознали под овечьей шкурой волков — ж[иво]ц[ерковников]-обновленцев. Они тогда не ошиблись. Уверены ли вы, что они теперь ошибаются, предпочитая скорби и лишения «спокойствию» легализации? Пораздумайте над тем, что эти братья ваши, с коими вы теперь чуть ли не враждовать начинаете, для многих и многих из вас сохранили непорушимой истину и чистоту Православия и помогли тем воссоединиться с Церковью.
Как же расценивать деятельность некоторых из вашей среды, кои распространяют про не доверяющихся легализации злобные клеветы, как, напр[имер], такую, что те будто бы получают денежную поддержку из заграницы?! Неужели такие клеветники и не понимают, что для всех ясно, кем нашептана эта ложь, чьи лукавые слова они повторяют? Одумайтесь, Отцы и Братие, и не берите на души свои еще тяжкого греха — клеветничества на братий своих! Подумайте над тем, что те идут на всякие скорби ради сохранения чистоты и правды Православной Церкви, а вы своим отношением увеличиваете их скорби, клеветники же поставляют их под угрозу тяжких ущемлений.
Предлагаем для вашего серьезного размышления еще некоторые положения. — «Легализуются» соввластью только сторонники Сергиевской декларации, а утверждающиеся на основе, выраженной в приготовленном в 1925 г. обращении к правительству — все продолжают томиться в бессрочных ссылках и тюрьмах. Легализуются только — угодные. Легализация ваша мало того, что не способствует укреплению веры в массах, а наоборот — весьма многих оттолкнула не только от вас — легализованных, но и вообще от Церкви, а это последнее и является целью достижения дарующих вам «легализацию».
Поразмыслите, наконец, над тем, что, может быть, завтра вам самим придется горьким сознанием совершенного греха (Мф.6:24[1]; Лк.16:13[2]; 1 Коринф.6:14-15[3]; 1 Коринф.3:11-15[4]; Гал.5:1[5]; Филипп.1:28-29[6]) отрясать прах от настоящей вашей легализации.
Так не мечите же каменья вместе с врагами Церкви в тех, кто сохраняет для вас чистым источник благодатного исцеления и очищения и коим вы тогда понесете ваше покаяние.
Мир вам, Отцы и Братие, да пребудет Христос посреди нас и Своею Любовью и Благодатию да умудрит и усовершит всех нас во спасение! Ему слава во веки. Аминь.
Ссыльный епископ
.....................................
21. Третье письмо к священнику Иоанну (Смоличеву)
1929 г.
Настоящим письмом попытаюсь ответить Вашему Боголюбию на последние недоумения чад Ваших.
Для простого православного сознания, больше сердцем чувствующего неправду Сергианства, гораздо понятнее резкий разрыв митрополита Иосифа[1] и других, чем, например, строго обоснованное отступление митрополита Кирилла. Задаются вопросы: почему прерывается «братское общение», а не каноническое. Признание благодатности таинств, совершаемых сергианами, не есть ли утверждение их правоты, подтверждение того, что по существу и разницы между ними никакой нет. Терпимое отношение к посещению сергианских храмов, причастие от них, хотя бы и в смертный час, — не указывают ли на ненужность борьбы с ними.
Легче задать такие вопросы, чем просто на них ответить. Каноническое общение в церкви порывается с тем, кто за свои тяжкие беззакония, за преслушание Церкви, за еретич[еский?][2] образ мыслей осужден Церковью, извержен из ограды ее. Участвующие с таковыми в молитвах подлежат по Церковным правилам также отлучению (Ап. 45 и 65)[3]...[4].
Отсюда становится ясным, что разрыв канонического общения с митрополитом Сергием митропол[итом] Ио[сифом?][5] и еп[ископом] Вик[торо]м и другими, несколько преждевременен[6], ибо, обозначив таковой, они как бы предвосхитили себе соборный суд. Относительно же бесчинников Церкви Апостол Павел говорит так: «Кто не слушает слова нашего в сем послании, того имейте на замечании, и не сообщайтесь с ним, чтобы устыдить его. Но не считайте его за врага, а вразумляйте как брата» (Посл. 2 Фесе.3:14-15).
Следовательно, разрыв братского общения апостол почитает действенной[7] мерой для вразумления согрешающего. Раз порывается братское общение, то сим самым определяется и отказ [от] общего с таковым участия в божественной Литургии, где обязательно требуется братское единение духа.
В деяниях митрополита Сергия нами усматривается нечто большее, чем простое бесчиние, здесь узурпация Верховной власти, упорное развязывание своих действий, в основе своей осужденных Церковным сознанием, что дает нам основание заподозрить, не является ли митрополит Сергий орудием в руках врагов Церкви, потому мы не только порываем с ним братское общение, не только не станем участвовать с ним вместе во св.Трапезе, но требуем суда над ним. Даже если митрополит Сергий добросовестно заблуждается, благодаря своей давней склонности к оппортунизму, то все же, ввиду такого зла, нанесенного им Православной Церкви, он должен быть судим и наказан. Тогда, м[ожет] б[ыть], мы порвем с ним и каноническое общение, но это лишь после суда.
Отсюда же проистекает и наше суждение о благодатности их Таинств. Источником благодати является св.Церковь. Священнослужители совершают св.Таинство по полномочию Церкви. Посему, пока служитель не извержен из лона ее, совершенные им таинства являются благодатными, хотя бы сам он и был великим грешником, ибо в таких случаях, по учению Церкви, освящение Таинств невидимо совершает за сего грешника Ангел Божий.
Но лишь только Церковь извержет сего грешника судом своим, он уже перестает быть законным совершителем таинства. Суда над Сергианами никто не произносил, хотя мы и почитаем их тяжко прегрешившими пред Церковью, — следовательно, нет основания говорить о безблагодатности их Тайнодействий.
Разница между нами и Сергианами совершенно ясна и уже определилась, заключается она чисто в идеологическом понимании сущности Христовой Церкви и проистекающих из сего обязанностей христианина и пастыря.
Те стремятся во что бы то ни стало сохранить видимую структуру Церкви, ее управления, и ради сего нарушили, исказили внутреннюю Правду Христовой Церкви. Исповедание Истины Евангельской заменили человеческой дипломатией, ведут к обмирщению и поставляют ее таким путем в качестве орудия для целей богоборцев. Исказивши догматы, основу Церковных правил, оправдывают свои беззакония тем, что не нарушили внешней формы церковных правил. В противность Христову слову (Мф.6:24)[8] думают служить Христу, держась за хвостик Сатаны.
Мы же почитаем своим долгом сохранить Церкви чистоту Евангельской Правды, высоту принципов христианских отношений и исповедание незыблемости канонических основ церковной жизни и взаимоотношений, хотя бы даже ценой разрушения внешней церковной структуры.
Митрополит Сергий совершил предательство, дерзнув от лица Церкви широковещательно пред лицом всего мира отказаться от основы принципов бытия Церкви — ее свободы и достоинства, сделав попытку своей трусливой рукой сорвать венец с головы страдальцев за Истину Христову, за Православие. Наш долг также открыто заявить, что митрополит Сергий совершил тяжкий подлог, что Церковь Православная жива и продолжает воинствовать со злом мира, с силами ада. Ради сей святой цели мы должны объединить доселе разрозненные протесты наши в единый мощный голос Православной Церкви, и голос этот будет услышан миром, и вновь откроются у массы верующих глаза, поймут они скрытую опасность и лукавство Сергиевского приспособленчества и вновь как при появлении живоцерк[овного] обновленчества, заблуждающиеся пастыри, оставшись без овец, сами станут искать утраченный ими путь и найдут его чрез нас.
В этом главнейшая наша задача настоящего момента. Этим актом мы возвращаем Российской церкви право на дальнейшее существование, оправдывая мироспасительное назначение ее.
Пусть не все, не скоро услышат наш голос, поймут нас, не наша задача во что бы то ни стало отрывать массы от храмов их, от дорогой им и привычной блестящей внешности, — но долг наш предупредить их об опасности, открыть им глаза на лукавый подлог, совершающийся врагами церкви чрез посредство самообольщенного (или застращенного) митр[ополита] Сергия и его окружения. Я полагаю, что слова неосуждения посещающих храмы и участвующих в священнодействиях сергиан относились митрополитом Кириллом к тем простым душам[9], которые не проникли еще в сущность совершаемого беззакония. Все же те, кому дано распознать лукавство древнего змия за словами, прикрывающимися даже церковными правилами, то путь ясен, — это Царский путь Исповедничества за Истину Христову, это «тесный путь» в Царствие Христово.
Итак, будем строги к себе и снисходительны к другим, будем также привыкать друг к другу, объединять светильники свои для распознания истинного пути среди нависшего над миром мрака. Будем держаться Царского пути, взывая непрестанно к Совершителю нашего спасения о руководстве нами, о помощи нам. Будем всемирно призывать на этот путь уклоняющихся от него и будем молиться за них.
Христос же Истина, Путь и Жизнь наша, силою и благодатию Своею Сам управит Церковь Свою, и по неложному Своему обещанию сделает ее победительницей над всем злом и лукавством мира сего.
Аминь.
Ссыльный епископ
.....................................
22. Четвертое письмо к священнику Иоанну (Смоличеву)
1 ноября 1929 г.
Как ни тяжело нам идти на разрыв братского общения с митрополитом Сергием, как ни скорбно видеть, что большинство братий наших, до сих пор еще не уяснивших себе истинного положения нашей Церкви, неправильно смешивая понятие разрыва братского общения с расколом, бросают в нашу сторону неправильные и несправедливые обвинения, — иного способа для отмежевания себя от гибельного для Церкви уклона, принятого митр[ополитом] Сергием, — иной формы протеста против совершающегося беззакония у нас нет. Я глубоко убежден, что, не будь в свое время резкого протеста против деяний митр[ополита] Сергия со стороны Ярославской и Петроградской групп, митр[ополит] Сергий, так легко ставший на путь своего позорного приспособленчества, гораздо бы дальше шагнул в сем направлении. Посему, не разделяя крайностей занятого Петроградской группой положения, мы должны по достоинству оценить их первоначальный шаг.
Слепая неправда заключается в часто бросаемом нам оригинальном упреке: «Вас мало». — В атмосфере общего угнетения нас действительно мало — открытых выразителей протеста против совершившегося беззакония. Но только слепые могут выдвигать против нас такой аргумент, ибо в действительности противниками «Сергиевского курса» являются все сохранившие в себе хоть искорку живой веры. Все они недоумевают, томятся и только ждут, чтобы их вывели из ложного положения, в кое их поставили, не проверивши даже их настроение.
Я уже ранее писал Вашему Боголюбию, какое высокое моральное значение я придаю и разрозненным выступлениям против «Сергиевского курса». Вместе с тем каждое такое выступление есть апелляция к соборному сознанию Церкви и не должна бы игнорироваться ее временным Первосвятителем (34 Апост[ольское] Прав[ило])[1]. На деле мы видим обратное. За исключением полных самоутверждения ответов на представление Петроград[ской] делегации[2] да противоречивых разъяснений Петроград[скому] протоиерею[3], на все другие протесты митр[ополит] Сергий отвечал или прещением, или молчанием.
Посему-то первый из трех указанных в завещании Патриарха кандидатов в Местоблюстители — митр[ополит] Кирилл не счел нужным повторять бесплодные попытки других иерархов, а лишь косвенным путем довел до сведения митр[ополита] Сергия о своем разрыве с ним «братского общения», как вынужденной, временной и крайней форме протеста против его деяний. Игнорировать такой шаг митр[ополит] Сергий уже не рискнул и выступил со своими возражениями.
К удивлению нашему, и в этих своих возражениях митр[ополит] Сергий по существу направляемых к нему обвинений ничего не говорит. Бросив мимоходом ничем не обоснованное обвинение «в подкапывании Дома Божия»[4], он путем казуистических натяжек силится утвердить какие-то совершенно особые свои права, по крайней мере не ниже Патриарших, тогда как гораздо проще было бы для прекращения сомнений опубликовать подлинный акт передачи ему полномочий Патриаршим Местоблюстителем.
Далее, митр[ополит] Сергий навязывает митр[ополиту] Кириллу солидаризацию с крайними течениями, между тем самый факт признания митрополитом Кириллом благодатности священноначалия и тайнодействий митр[ополита] Сергия показывает, что митр[ополиту] Кириллу об этих крайних течениях ничего не известно. Лично я, например, об этих течениях узнал лишь из возражений митр[ополита] Сергия. Еще менее серьезным должно признать его сближение митр[ополита] Кирилла с лукавствующим архиепископом Григорием[5].
Подобный метод возражений на тяжкие обвинения, направленные в его сторону, показывает, что даже в вопросе чрезвычайного всецерковного значения временный Первосвятитель наш не может отрешиться от личной раздражительности и далек от объективности. Неудивительно посему, что и главнейшая аргументация его против разрыва братского общения не выходит из рамок внешне формальных рассуждений.
Не замечая в горячности своей, что он попутно состояние под епитимией приравнивает к состоянию вне Церкви, митрополит Сергий подводит разрыв братского общения под второе правило Апост[ольского] Собора[6] и вместе с сим, неправильно базируясь на первой половине 15-го[7] (не 14-го) прав[ила] Двукр[атного] Собора, грозит митрополиту Кириллу своими прещениями. Вскоре мы услышим достойный ответ на это выступление исповедника Росс[ийской] Церкви, митрополита Кирилла. Однако это ожидание не препятствует мне поделиться с Вами своими мыслями по существу выступления митрополита Сергия.
Когда я раздумываю над деятельностью митр[ополита] Сергия, мне приходят на память слова предсмертного письма митрополита Вениамина: «Теперь нам надо оставить свою ученость, самомнение и дать место Благодати»[8]. Со стороны митр[ополита] Сергия мы видим как раз обратное этому завету священномученика. Он и сам закрывает глаза на грозную опасность, перед коей поставлена наша Церковь, и других отвлекает от должного приуготовления себя к этой опасности. Вместо того чтобы быть выразителем истинного церковного сознания, коим еще прежде покаянного возвращения в Церковь митр[ополита] Сергия был определен путь ее дальнейшего шествования и выявлена воля не уклоняться от определенного ей свыше крестного пути, — митр[ополит] Сергий трусливо прячется от неизбежных при прямом шествовании скорбей и предается врагам Церкви ради сохранения внешнего благополучия и других влечет по тому же пути.
Формально-юридические основания, толкнувшие в свое время митрополита Сергия в Живую церковь и подвигнувшие его на защиту каноничности обновленческого ВЦУ, несомненно, и теперь составили вокруг его сознания частокол из подобранных церковных правил, из-за которого он не видит живой церковной жизни. Церковные правила, как внешне юридические нормы, по самому существу своему не могут соответствовать высоте христианского идеала, — они, по выражению церковного историка, «определяют лишь внешнюю форму благоустроенного быта, но не могут влить духа жизни»[9].
Между тем митр[ополит] Сергий, усыпивши свою совесть холодно юридическими соображениями, дерзает бездушными формами подменить живое церковное сознание, именно среди настоящих искушений обретших свое истинное выражение. Механическое обращение митр[ополита] Сергия с церковными правилами особенно показательно в его возражениях митрополиту Кириллу.
Возомнивший себя единоличным непререкаемым вершителем судеб Росс[ийской] Церкви и безумным своим «курсом» внесший великое смятение в жизнь Церкви, митр[ополит] Сергий вызвал отход от этого «курса» всех не утративших живое церковное сознание верующих во главе с их пастырями, которые по завету Апостола (2 Фесе.3:[14]-15)[10] порвали общение с «церковным безчинником» и временно прекратили с ним литургическое общение (не порывая с ним молитвенного общения). В ответ на это митр[ополит] Сергий выдвигает 2 пр[авило] Антиох[ийского] Соб[ора]. Правило это гласит:
Все входящие в Церковь и слушающие Свящ[енное] Писание, но по некоему уклонению от порядка не участвующие в молитве с народом и отвращающиеся от причастия св.Евхаристии да будут отлучены от Церкви дотоле, как исповедуются, окажут плоды покаяния и будут просить прощения и таким образом возмогут получить оное.
Если мы обследуем историческую сторону этого правила, то увидим, что постановления Антиох[ийского] Собора, вдохновляемого печальной памяти Евсевием Никомианским (гл[авным] обр[азом] и раздувшим арианские споры), имели скрытую тенденцию противостоять Никейскому символу и защитникам его (на этом же Соборе 341 г. были составлены символы особые от Никейских). Второе же правило его определенно направлено против немногих (в Антиохии) защитников Никейского символа, кои, очевидно, «по некоему уклонению от порядка (служений?) отказывались от участия в литургии с арианствующими. Скрытый арианский характер этого собора свидетельствуется всеми церковными историками (Лебедев[11], Болотов, Жерновский[12], Фарра[р], Дюшен и др.). Весьма характерно, что правила именно этого Собора сразу же были направлены против Афанасия Великого и Евстафия Антиохийского, впоследствии против Иоанна Златоустого и Григория Назианского. Теперь же направляет их митр[ополит] Сергий против митр[ополита] Кирилла. Разумеется, Церковь, приняв 25 правил этого Собора, отвергла скрытые за ними тенденции и вложила в них идеальный смысл.
Однако, если буквально приложить 2-ое правило к нашему времени, — сам митр[ополит] Сергий давно должен быть отлучен, ибо многожды не участвовал в Евхаристии, присутствуя на служениях литургии. Помимо сего есть много обстоятельств личной жизни, препятствующих известному лицу принимать участие в литургисании в известном храме или с известными лицами, что митр[ополит] Сергий на себе, вероятно, испытывал не раз. Если обычная братская трапеза становится для нас невозможной вследствие присутствия за нею лиц чуждого нам духа, то что же сказать про участие в св.Трапезе при наличии настоящего расхождения по основному вопросу исповедания веры нашей?
Для всякого беспристрастного читателя возражений митр[ополита] Сергия ясно, насколько внешне-формально обращение митр[ополита] Сергия с церковными правилами и насколько он далек сам от согласования своей деятельности с этими правилами.
Итак, главнейший выпад митр[ополита] Сергия против порывающих с ним братское общение, как и угрозы его прещениями за такой разрыв, лишены законных оснований.
Мы можем ответить митрополиту Сергию подобно преп[одобному] Феодору Студиту:
Мы не отделяемся от Церкви, а только от лиц... злоупотребляющих своею властию в Церкви, принижающих ее достоинство, ведущих ее под ярмо антихристово, презирающих соборность ее, угашающих в ней дух веры, подменяющих высокие идеалы ее человеческими мудрованиями, ведущих ее к обмирщению... Не они Церковь Господня... А так как не они Церковь Божия, то поистине они отделяются от Церкви Божией. У нас не отделение от Церкви, но защита истины и оправдание Божьих законов.
Раз навсегда надо всем верующим запомнить, что первым епископом Росс[ийской] Церкви является митр[ополит] Петр, его облекла Церковь полномочиями своего предстоятеля, через него мы поддерживаем связь с Вселенской Церковью. Митрополит Сергий только временный заместитель митрополита Петра, не имеющий права «ничего творити» без рассуждения своего Предстоятеля. И тем боле преступно с его стороны изменять принятый раньше курс корабля Церкви, извращать течение церковной жизни. Какой он преемник митрополита Петра, когда он «разномыслит» с ним? — «Единомыслие и делает единопрестольными, разномыслие же разнопрестольными. И одно преемство бывает только по имени, а другое в самой вещи», — говорит св.Григорий Богослов[13].
Все прещения и угрозы митрополита Сергия совершенно теряют силу перед лицом встречных к нему обвинений, к тому же имеющих для нас поддержку со стороны Патр[иаршего] Местоблюстителя, который отрицательно относится к деятельности митрополита Сергия, и лишь физические препятствия мешают ему указать м[итрополиту] Сергию его настоящее место.
Кто изменит пути свои, мы или митрополит Сергий?
Нам суждено жить в грозный момент истории, когда ставится вопрос о самом существовании Христианской Церкви, когда каждый из нас призывается показать веру свою от дел своих. Как с самого начала, не взирая на скорби и насилия, мы противостали Живой церкви, обновленчеству и другим отступническим и лукавствующим течениям, так и доныне мы терпим и страдаем, не поступаясь упованиями нашими и верой в неодолимость Христовой Церкви. Всякий терпящий скорби и лишения за веру и Церковь носит в душе своей утешительное сознание, что терпит он за святые и вечные идеалы, и это сознание в значительной степени облегчает для него перенесенное испытание, подвигает его на новые жертвы. А бедный митр[ополит] Сергий лишил и этого единственного утешения всех последовавших за ним, преклонившихся под ярмом неверных, признававших радости и успех врагов Церкви своими радостями.
Его преступное приспособленчество, кроме позора, Церкви ничего не принесло, но лишило всех Сергиан нравственного утешения, поставило в состояние рабской беспросветности, ибо они добровольно отказались быть «свободными сынами Царствия Христова». И это в то время, когда скорби в Церкви не уменьшились, но, наоборот, увеличились.
Сделав позорную попытку развенчать исповедничество Росс[ийской] Церкви, митр[ополит] Сергий [увел?] многих от пути исповедания Истины Христовой. Он посеял семена сомнения в истину Христовых обетовании. Он внес в Церковь смятение и разделение. Он действует в руку врагам имени Христова и Церкви Его. И не ему грозить прещениями стоящим на страже Истины и Правды!
Да дарует Господь обращение митрополита Сергия на путь истины чрез слово достойнейшего исповедника Православной Церкви митрополита Кирилла, против коего тот возвысил голос свой!
Вы же, друже мой, всегда помните завет Апостола: «Подражайте братие мне, и смотрите на тех, которые поступают по образу, какой имеете в нас. Ибо многие поступают, как враги Креста Христова; их конец — погибель. Они мыслят о земном. Наше же жительство на небесах, откуда мы ожидаем Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа[14], Ему же буди слава и держава во веки! Аминь».
Ссыльный Епископ (Дамаскин)
..................................
23. Письмо к Серафиме Григорьевне Синицкой
23 января 1931г.[1]
Да благословит Христос Вас, Дорогая племянница моя Серафима, за добрую память и поддержку. Только почему Вы ничего не приписали на переводном купоне?
Не скорбите, Родные мои, по поводу болезни Нашего Отченьки. Я радуюсь за него, ибо это усовершит его, укрепит, раскроет пред ним новые горизонты. Да и не долга будет болезнь его, ибо Христова милость близка к нам.
Теперь я смогу писать только одно письмо в месяц. Вы же все пишите чаще, адресуя так: АКССР, п/о Попов остров, 4-е Отделение Соловецк[ого] лагеря, мне.
Побывайте у Веры С.[2] и передайте им с Бабушкой > мой низкий поклон и Б[ожие] бл[агословение]. Почему оне перестали писать мне? Сюда получаются письма без ограничений и довольно исправно. То же прошу через В[еру] С. передать и Григорию Ивановичу[3], от которого недавно получил открытку.
С открытием навигации можно будет и посылки здесь получать, пока же приходится кое в чем терпеть лишения.
Василиса Поликарповна[4] должна получить и передать Вашей Маме письмо — пусть внимательно прочтет его.
Рад был бы знать адрес Дедушки П[етра][5], Дед[ушки] К[ирилла][6] и др. Мы же здесь, несмотря на все, радуемся о Господе и непрестанно благословляем Его к нам милосердие и благодарим за неизреченный мир, ниспосланный душам нашим.
Да и вообще настоящее время я считаю благодатным, за которое все мы должны благословлять Отца Небесного, ибо только таким путем скорбей и испытаний мы и могли восчувствовать в себе новую жизнь, забытую в недавнем прошлом. Теперь же мы приблизились ко Христу, познали радости, пред коими все прежния земныя радости — ничто. Пожалуй я поскорбел бы теперь в обычной прежней обстановке по теперешней благодатной жизни.
Вспомните Чеховский рассказ «Пари» — так и я теперь переоценил все прежние радости и удобства жизни. Боже, какие перспективы новой жизни открываются сейчас! Теперь я логически пришел к выводу о жизненности заповеди Господней — «молитесь за врагов ваших». Поистине они вместо ада открыли для нас рай. К[а]к же после сего осмелюсь я ненавидеть их? Даже изменение внешнего облика теперь не волнует меня. Зато, к[а]к мы осмысляем многие внешние формы Правосл[авной] Службы, сколько дух[овного] смысла вкладываем мы в них! Для меня ясно, что и Ваши переживания и восприятия должны быть таковыми же. Мне часто думается, что вам там даже тяжелее живется, чем нам здесь. А сверх всего, Вы еще и наши тяготы на себя принимаете. Только оч[ень] прошу Вас, — не отягчайте себя.
Как чувствует себя дядя Прокопий? Что пишет? Что еще нового выкинул Сережа[7]? Так он открыто пошел против Дед[ушки] П[етра]?
С кем Вы молитесь? Побывайте у Дан[иловцев] пусть не забывают не надеясь получить от меня от[вет] до открытия навигации. Велика ли Сережи?

Еще раз благодарю и благословляю Господа. Да благословит и сохранит Вас Христос и избавит всех Вас от зла. Мир Вам. С любовию о Хри[сте] Ваш Дядя.
..............................
24. Послание к архиепископу Серафиму (Самойловичу)
15 апреля 1934 г.
Из переписки двух епископов
Вопрос о благодатности сергианства
Не сумею, Дор[огой] Вл [адыко], выразить благодарения своего Господу, влагающему единые мысли и даже единые формы выражения их разделенным телом, но единым по духу рабом своим. Многажды в сем я убеждался. Ваше письмо — подтверждение сего. М[ожет] б[ыть], в деталях мы не совпадаем, но в основном единодушны. Выскажу Вам свое credo по сему вопросу.
Путь м[итрополита] С[ергия] — путь несомненной апостасии. Отсюда и отщетение Бл[а]г[о]д[а]ти у него несомненны. Несомнен отход от Бл[а]г[о]д[а]ти и всякого сознательно внедряющего в жизнь план «мудрейшего».
Здесь встает вопрос о том, насколько повинны в этом грехе те массы верующих и рядового дух[о]в[е]нства (епископам оправдания никакого быть не может!), кои не в состоянии разобраться в тонком лукавстве Сергиевского «курса», кои, подчиняясь авторитету большинства епископата, боятся «раскола», к тому же не слыша авторитетнейшего суждения по сему вопросу Предстоятеля Ц[ерк]ви П[атриа]рш[е]го М[е]ст[о]б[лю]ст[и]т[е]ля.
Встает и другой вопрос, — имеет ли право кто-либо называть безблагодатными таинства, совершаемые в сергианских храмах, раньше чем церковь Соборным решением отсечет согрешивших, предварительно призвавши их к покаянию и исправлению?
Отщетились Бл[а]г[о]д[а]ти м[итрополит] С[ерги]й, х, у, z, но пока они не отсечены — не действует ли в Ц[ерк]ви то положение, исповедуемое Ц[ерко]вью, что «вместо недостойных служителей алтаря Г[о]сп[о]дь Ангелов Своих невидимо для совершения Б[о]ж[е]ств[е]нного таинства посылает». Если такое положение существует (я верую, что такое есть), то не благоразумнее ли потерпеть, не обвинять в беззаконии сознательного сергианства массы тех, кои страдают в душе от творимой беззаконниками неправды, кои нисколько не разделяют их мнений, но, не будучи в состоянии уяснить себе сущность наших расхождений, боятся ошибиться при самостоятельном выборе пути, находя же единственную отраду и утешение среди окружающего мрака и скорби в церк[овных] службах, — посещают сергианские храмы?
Такое состояние я полагаю терпимым в отношении тех слабых, непросвещенных, коим в силу их младенческого неведения и простоты не может быть вменен грех сергианства.
Погрешают те из них, кто понимает всю неправду и проистекающее из нее зло сергианства, но по инертности своей или по малодушию остаются в рядах тех.
Еще больше погрешают те пастыри, кои разбираются в положении, но благодаря трусости своей или — того хуже — по материальному расчету — остаются в рядах сергиан, увеличивая тем и значимость их. К несчастию, таковых не мало.
Что же касается тех рабов Божиих, коим дано разобраться в положении, осознать неправду и зло сергианства, понять, что путь сергианства — есть путь апостасии, — те обязаны не только выступить с протестом против деяний м[итрополита] С[ерги]я и присных его, не только пройти указанный Писанием и ц[ерковными] правилами путь увещания и обличения соблазнителей, но и своим примером должны показать свое противление совершающейся неправде и соблазну, порывая литургическое общение с сергианами, не посещая храмов их, делая все возможное для приближения момента Соборного суда над беззаконниками.
Лично я прошел весь этот путь, порвавши литургическое общение с м[итрополитом] С[ерги]ем по возвращении из ссылки 1 янв[аря] 1929 г., и словесно и письменно обратившись к нему с увещаниями.
Ныне совершается суд Ц[ерк]ви Российской, и каждый свободной волей избирает путь свой. Люди юридического склада ума церковн[ое] бытие мыслят во внешних формах отношений, субординации различн[ых] ц[ерковных] учреждений, торжественных храмовых служениях и т.д. Путем соблюдения внешних форм, внешней дисциплины, путем умолчаний, условности, фразеологии — успокаивается иногда мятущаяся совесть, все у них по видимости складно, в порядке, но за всем сим — по слову Господа (Иоанн 3, 18, 19[1]) — совершается суд: «люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы».
Не всем, к сожалению, дано осознать, что бедность и немощь являются теми необходимыми условиями, при коих совершается преизобильная сила Божия. Поистине только во тьме безблагодатности можно было решиться пожертвовать свободой Ц[ерк]ви ради сохранения «богатства» условно разрешенных храмовых служений и подозрительной «силы» синодального управления. Эти именно достижения свои имел в виду м[итрополит] С[ерги]й, горделиво заявляя мне, что он «спасает Ц[ерко]вь».
Мы держимся противоположного взгляда: мы готовы (до времени) отказаться ради сохранения внутренней свободы Ц[ерк]ви и от торжеств[енных] богослужений, и от конструирующих церк[овных] учреждений, предпочитая последним создание и укрепление дух[овно]-благодатных связей между пастырями и пасомыми. Дальнейшее же, внешнее устроение Ц[ерк]ви мы возлагаем на милость Божию к нам — кающимся в прежних своих грехах пред Ц[ерко]вью, на Его Божеств[енный] промысл и силу, твердо уповая на данные Им Ц[ерк]ви обетования. «Верующий не судится, а неверующий уже осужден». Один из Оптинских отцев сказал:
Православие живет среди всяческого неустройства и скудности, именно для того, чтобы было видно, что оно держится не человеческими силами и порядками, а могуществом Божиим[2].
Несомненно, строгий суд церковный ждет м[итрополита] С[ерги]я и его присных. Строго говоря, суд, как выражение церк[овного] сознания по данному вопросу, в идеальном его содержании, уже совершился — Ц[ерко]вь выразила свое полное осуждение м[итрополиту] С[ерги]ю и его беззаконным деяниям, а вместе с ним и всем участникам и соратаям м[итрополита] С[ерги]я на его блазненном пути. Выразила это десятками направленных м[итрополиту] С[ерги]ю протестов Правосл[авных] Архипастырей и массой таковых же со стороны верующих пресвитеров и мирян. Выразила это она массовым отходом от сергиан верующих, прекративших посещать их храмы и общаться с ними. Суд этот сказывается и в совести самих сергиан, в большинстве своем сознающих неправду сергианства и терзающихся от такого противоречия, ибо только малодушие и боязливость удерживают их в рядах сергиан, участь же такой «боязливости» предчувствуется ими (Апок.21:8)[3].
Недаром, однако, учрежден и видимый суд в Ц[ерк]ви для вразумления погибающих и предупреждения соблазняющимся, и каждый из нас должен сделать все от него зависящее для приближения такого момента во имя общего блага Ц[ерк]ви.
Нередко мне приходилось слышать, даже от самих сергиан, недоумение по поводу молчания П[а]тр[иа]ршего М[е]ст[о]бл[ю]ст[ите]ля в такой критический момент церковного недоумения. Говорят: «Почему м[итрополит] Петр не выскажет своего авторитетного суждения по поводу происходящей церк[овной] разрухи, хотя даже рискуя еще более потерпеть за это? Ведь интересы Ц[ерк]ви должны быть для него дороже жизни».
А что, если м[итрополит] Петр такое слово свое уже сказал, но его приказчик, присвоивший себе права большие, чем были у самого хозяина, не слушает его? Что, если будет с очевидностью доказано, что со стороны м[итрополита] Петра дважды было послано м[итрополиту] С[ерги]ю распоряжение (хотя бы и без исходящего №) прекратить его узурпацию власти «исправить допущенную ошибку...[4] устранить и прочие мероприятия, превысившие его полномочия»[5]??? Как к сему отнесутся все «малодушные», все неискренние сергиане, вся масса обманутых верующих?..
Здесь я, Дорогой Вл[адыко], вплотную подошел к вопросу, решение которого потребует с Вашей стороны некоторого терпения. Скажу только одно пока: — очевидно, произошло то, что м[итрополи]т Кирилл предвидел уже давно», когда в 29 г. писал мне, что наши отдельные протесты не возымеют никакого действия на м[итрополита] С[ерги]я, ибо «он настолько зарвался, что уже не послушает и более строгого окрика»[6].
На этом до времени кончу.
Из переписки двух епископов
(Продолжение)
Господи благослови. Продолжаю.
То, чем Вы угостили Дедка[7], предполагалось быть сделано нами еще в 29 г., если бы вовремя была получена великолепная и столь питательная начинка с севера. Предполагалось состряпать пирог значительного размера и достойной формы вкупе с знаменитейшими кондитерами. И в 1934 г. я получил одобрение...[8]на то же и была намечена форма. Теперь я пришел к совершенно иным выводам, когда после «падения с луны» присмотрелся к вашей земной жизни и проразумевая во всем совершившемся и совершающемся благую волю Божию, ведущую нас к Великой Анастасии[9]Ц[ерк]ви Православной.
Продумайте, Друже и Брате возлюбленный, следующую мысль. Если происходит суд Божий, если Господь творит отсев пшеницы, отбор воинов для противостания выходящему из бездны зверю, — какое м[ожет] б[ыть] наше место в этом плане? Мое настроение в отношении данного момента определяется последними стихами 97 псалма[10]. И чем более углубляюсь я мыслию к уразумению совершающегося, тем более проникаюсь ужасом благоговения перед величием и благостию промысла Божия о нас и в восторге воспеваю первые два стиха 45 псалма[11].
Совершается суд Божий над Ц[ерко]вью и народом русским. Ныне отняты пастыри от пасомых[12]именно для того, чтобы перед лицом суда каждый соверш[енно] самостоятельно избрал путь свой — ко Христу или от Христа, причем и пастыри судятся, к[а]к рабы. Совершается отбор тех истинных воинов Христовых, кои только смогут быть строителями нового здания Ц[ерк]ви, кои только и будут в состоянии противостоять самому «зверю», времена же приблизились несомненно апокалипсические.
Разумеется, в таком плане необходимо быть и сергиянам, как необходим был Иуда. Недаром Ап[о]ст[о]л говорит, что «надлежит быть и разномыслиям, дабы открылись искусные»[13]. Тяжесть греха этих соблазнителей определена самим Господом. Он и судит их уже, ибо они уже приходят к концу своему, к[а]к в свое время «живцы». Вам еще неизвестно, вероятно, о готовящемся в Москве преподнесении титула — «блаженнейшего» и «митрополита Московского»[14]. К[а]к видите, они сами себя уже топят[15].
Что же можем сделать мы при настоящих условиях? Добиваться удаления м[итрополита] С[ерги]я? — Поздно, да и бесполезно. Уйдет м[итрополит] С[ерги]й — остается сергианство, т.е. то сознательное попрание идеала Св[ятой] Ц[ерк]ви ради сохранения внешнего декорума и личного благополучия, которое необходимо является в результате т[а]к наз[ываемой] легализации.
Что, собственно, имеет м[итрополит] С[ерги]й? — Немногие храмы и готовое ко всему приспособиться духовенство. Паства? Там ее почти нет, ибо за храмы в настоящих условиях держатся в большинстве люди внешнего устроения. Печальную картину являют собою люди, приверженные к храму, но совершенно нецерковные, ибо — сменяют православных священнос[лу]жит[е]лей в храме живцы, тех обновленцы или самосвяты, этих сергиане, потом вновь обновленцы, а приверженцев храма это мало волнует, — им нужен храм, декорум богослужебный, привычная обрядность внешнего участия их в таинствах, и только. В этом вся сущность сергианской ц[ерк]ви. Это печальное наследие синодального периода Ц[ерк]ви, это показатель угасания духа в Церкви. Все мы — пастыри, много повинные в сем тяжком грехе перед Ц[ерко]вью, крепко должны в сем каяться.
Еще до появления сергианства, во время натиска на Ц[ерко]вь со стороны обновленцев и самосвятов, я писал одному батюшке в ответ на его по сему случаю жалобу: Господь весть, что благодетельнее теперь для Ц[ерк]ви — сохранение храмов во чтобы ни стало или полное закрытие их. Все наши усилия теперь должны быть направлены на установление прочных дух[овно]-благодатных связей между пастырями и пасомыми, тогда в настоящую бурю Ц[ерко]вь будет непоколебима пред лицом еще более тонких соблазнов и без храмов.
Теперь мы свидетели того, что храмы служат не к единению, а к разделению верующих, ибо без храмов не было бы ни сергианства, ни самосвятства, ни григорианства, ни обновленчества. Идейных служителей сих совне навязанных учений почти нет, и, если бы им не даны были наши храмы, как трибуны для сеяния соблазна и разложения, то и не было бы у нас и поводов для настоящих разговоров.
«Горе, имже соблазн приходит»[16], однако таковые попущены выявиться, и, очевидно, через посредство их производится «отсев». Каково же наше с Вами место в настоящем плане домостроительства Божия? А свое место нам отыскать необходимо.
Пастыри отъяты, «поражены». Овцы рассеялись или уловлены хищниками-наемниками, которые загнали и сторожат овец, томят их в безводных дебрях. Мы же и не в силах противостать наемникам, ибо находятся те под охраной надежной.
Теперь очевидно все призваны на суд, и сами овцы, ибо они в свое время и убежать могли от «чуждого гласа». Теперь никто ни за кого не ответственен и ответит каждый за себя.
Да не соблазнится Брат мой чем-либо в словах моих, заподозрив меня в превозношении, прельщении. Спаси меня, Г[оспо]ди, от греха сего! Я всегда со страхом имею перед собою предупреждение Ап[осто]ла: «ты стоишь, — берегись, чтобы не упасть»[17]. Я самого себя прежде всего виню и бичую за грех церк[овной] невоспитанности Русск[ого] народа, за грех утверждающегося на сем богоборческого похода в России.
Каково же мое собственное место при таком сознании моем? — Неключимый и ленивый раб, повинный в столь страшном грехе пред Ц[ерко]вью, понимающий все зло, содеянное при его участии, и необходимые последствия сего греха, — что другое должен делать, к[а]к не горько каяться в содеянном грехе, умолять Милосердого Судию дать время покаяться и по возможности исправить совершенный грех путем противостания злу, до готовности кровию омыть грех сей!
Нечего нам мечтать и стремиться к кафедрам, — каждый из нас уже сделал свое. Мы теперь «Самим Богом потушенные свечи» (см. письмо старицы на стр.[18]). Если мы умолим Праведного Судию потерпеть на нас, да убелим ризы свои слезами покаяния, смиренным подвигом «гефсиманской» молитвы заслужим милость, — Господь еще возжет нас на свещнице церковней, а если будем мнить, что мы призваны только восседать на кафедрах и начальствовать в наследии Божием, — то останемся навсегда потушенными.
Подобное стояние наше не м[ожет] б[ыть] рассматриваемо, к[а]к отказ от общественно-церковного служения, ибо таковое (стояние в подвиге), к[а]к и каждое духовное выявление, имеет многостороннее значение. Работа над очищением своей души будет вместе с тем и накапливанием благодатной духовной силы, а это и будет то единственное, что только и может быть противоставлено духу злобы, силящемуся утвердить свое царство на место Ц[ерк]ви Христовой.
Внешнее наше противостание царству зла может выразиться разве в том, что мы имеющимися еще в нашем распоряжении средствами будем утверждать, подкреплять вместе с нами предстоящих суду меньших братий наших единых с нами по духу, уясняя им путь наш, как правильный и со стороны канонической, как благословенный предстоятелем Росс[ийской] Правосл[авной] Ц[ерк]ви, который из своего заточения поручил передать одному их собратий наших: «Скажите Вл[ады]ке X, что если он с м[итрополи]том С[ерги]ем, то у меня нет с ним ничего общего».
Такую свою обязанность я сейчас и выполняю, в ней я вижу весь смысл моей нежданной свободы. Следом за этим и Вы, Друже мой Вл[ады]ко, получите доказательство сего.
Перечитываю настоящее письмо в присутствии одного хорошего батюшки и в ответ на его недоумение по поводу «потушенных свечей» и в предупреждение возможного по сему же недоумения и с Вашей стороны поясняю следующее. Потушены свечи только в отношении «начальствования», а не благодатного горения, которое необходимо продолжается по мере свободы от личных грехов наших. Ни распоряжаться, ни приказывать теперь кому-либо мы не можем и не должны. Мы можем лишь быть «правилом веры и образом кротости» яко да стяжем «смирением высокая, нищетою богатая». В силу такого моего убеждения все мое старание сейчас направлено к тому, чтобы обрести место, где бы я мог, удалившись в тишину кельи души своей, по возможности изолировав себя от суеты, должным образом приуготовлять себя на суд Божий.
Помолитесь обо мне, Брате, да дарует мне Господь сию милость.
Скажу несколько слов по поводу Вашего (вернее о.Н-я[19]) письма, ответного на мое. Вы, вероятно, не вчитались в него, если стучите в открытую дверь. Я сказал: «Путь м[итрополита] С[ерги]я — путь несомненной апостасии. Отсюда и отщетение Бл[а]г[о]д[а]ти у него несомненное». Я нахожу возможным «потерпеть», не обвинять в беззаконии сознательного сергианства массы «простодушных, непросвещенных», и только потерпеть, ибо завтра они сами побегут к нам, вернее — те из них, кои «предуставлены ко спасению». История времен Соборов дает нам много примеров такого снисходительного отношения к «простодушным».
Оба пункта обвинений м[итрополита] С[ерги]я, представленные мне в письме о.Н.[20], лишены оснований, ибо, к[а]к мне известно, оба деяния не доведены м[итрополитом] С[ергие]м до конца. В моем обвинительном акте тому же м[итрополиту] С[ерги]ю действительных пунктов обвинения не 2, а 22. Хотите, я когда-н[и]б[у]д[ь] представлю Вам?
Дерзну высказать свое мнение в противовес и второму Вашему возражению. — Излияние и действие Благодати не представляется мне как действие струи воды, которой необходимо окачивается всякий подошедший под открытый кран, или коей всякий может напиться, стоит только ему открыть рот. Если искать аналогий во внешних явлениях, то действие Благодати представляется мне как действие света в затхлом подполье, когда откроют туда доступ солнца: вся нечисть, мокрицы, миазмы, гнилостные черви будут убиты светом или скроются опять во тьму, всякая плесень потребится, попавшие туда здоровые семена дадут ростки и потянутся к свету, питаясь и претворяясь в животворящих лучах света и тепла. Поэтому, пока Ц[ерков]ью не пресечен доступ благодатного света в дебри сергианства, случайно попавшие туда здоровые семена или растеньица могут еще пользоваться дарами Благодати Духа Святаго в меру веры своей, в меру возраста духовного. Мы же вместе с Вами исповедуем, что одни и те же Св.тайны служат одним во спасение, другим «в суд и осуждение».
15-IV-34 г.
Письмо старицы к правосл[авному] епископу
Теперь нет начальников-Архиереев! Епископы — это Самим Господом потушенные свечи. Они должны пребывать к[а]к можно тише в пустыне, в обязательном смирении, терпении и любви. В свое время Господь зажжет их, и оне засветят на весь мир. Если же которые из них не выполнят теперь этого данного им условия, то навсегда останутся погашенными.
Прошу Матушку[21] за святое послушание ко мне передать это своему Епископу.
...........................................
25. Письмо к иеромонаху Аристоклию
1934 г.
Во Имя Отца и Сына и Св. Духа.
о. Иеромонаху Аристоклию.
Если можно как-нибудь извинить захолустного священника, обремененного мирскими обязанностями, а потому и страхами утратить свое благополучие за исповедание истины Православия, то нам — монахам — никакого извинения за такое малодушие «боязливость» (Алок.21:8) быть не может.
Если до сих пор Вы, о.Аристоклий, не были в курсе церковного положения, не имели надлежащего разъяснения, то после того, как я разъяснил вам вопрос, указал на великий грех сергианского беззакония, указал Вам на то, что м[итрополит] С[ергий] восстал на своего Предстоятеля, не подчиняется категорическим его требованиям, нарушил многие церковные правила и самовольно присвоил себе права, каких не имел и сам патриарх, никакого оправдания Вам не может быть, и, оставаясь в общении с сергианами, Вы являетесь участником и в беззаконии их.
Тем больший грех Вы взяли на себя, что продолжаете своим прежним авторитетом удерживать в сергианском беззаконии и тех, кои сомневаются в их православии и обращаются к Вам за советом.
Лишая Вас за это своего благословения, я призываю Вас к суду Божию, перед Которым я в сем вопросе предстою с чистою совестию вкупе с Предстоятелем Российской Церкви Местоблюстителем Митрополитом Петром, с Митрополитом Кириллом и тридцатью архипастырями прежнего рукоположения, не лакействующими пред митрополитом Сергием и за то страждущими. Покайтесь и исправьте свой грех неложным исповеданием Православия, не теряя времени, ибо суд Божий над беззаконующими уже свершается. Аминь.
Убогий Епископ Дамаскин
..................................
27. Письмо к Н.А.Шпаковской
Неделя всех святых
10/23 - VI-35 г.
г.Архангельск
Мир Вам, дорогая матушка Наталья Александровна!
Если я молчал, не писал Вам, то это вовсе не значит, чтобы я забыл, выбросил Вас из сердца своего. Не проходит дня, чтобы я дважды, а то и больше молитвенно и благодарным чувством не помянул Вас, не послал Вам благословения и своих благопожеланий. Вот сегодня после службы, где я всегда и с особым вниманием собираю всех Вас — моих родных, я заговляю последним кружком Вашей пасхи, которою я сразу разделил, отложив для Вознесения, Троицы и на разговенье. Вместе с этим сразу всплывает в памяти вся Ваша любовь, Ваши заботы о моем убожестве во все разы посещения моего Вас и особенно во время заключения. И многое постоянно напоминает мне о таких Ваших заботах до сих пор.
Нередко я переношусь мыслью в К[иев], пытаюсь себе представить, почувствовать, как теперь там все Вы живете, какие новые скорби тяготеют над Вами. Теперь такое время, что никто не м[ожет] б[ыть] без скорбей, но эти же скорби бывают спасительны для нас, если должным образом принимаем их.
Мне радостно думать, что в К[иеве] еще много Господь соблюдает верных Своих. В то же время для меня несомненно, что близится момент, когда Вы будете лишены возможности удовлетворять свои духовные потребности из-за отсутствия служителей алтаря, которые должны готовиться к новым испытаниям, если заранее не уйдут в сокровенные катакомбы. Верные же должны подготовлять себя, м[ожет] б[ыть], к полному лишению благодати и подкрепления Св.Тайнами на короткое, впрочем, время, но не малодушничать пред этим, а полнее использовать имеющиеся пока возможности для накопления в себе духовной энергии и сил. Возможно, что очень затруднены будут сношения и с далекими. Верую же о Господе, что это будет все пред началом милостей к нам Божиих, концом испытаний наших и началом торжества веры и упования нашего, вводящего нас в величайший праздник — Великой Анастасии Православной Церкви. Пока же потерпим, во смирении примем последние капли горькой Чаши, преподнесенной Церкви Российской, и блаженны не уклоняющиеся от этой Чаши, ибо в ней же преподается нам и исцеление от многовековых недугов Церкви.
Вы все в той же маленькой комнатке, у той же милой хозяйки, которую я очень высоко ценю за ея доброту и мужество? Чем радуют Вас Ваши дети — Коля и Анатолий? Как здоровье о.Д[имитрия]? Всех моих знакомых — киевлян постоянно вспоминаю по именам, да и М.Ф. [Мария Федоровна Сахно — О.К.] прислала свой синодик. Поручаю всем им передать мой низкий поклон, привет и Божье благословение. М.Ф. особо. Я, по милости Божией, до сих пор живу в мире, благополучии и великом духовном утешении. Сегодня с сожалением перелистал последнюю страницу Триоди... Где-то судит Господь дальше жить? Я почти приготовился уже к переезду на Печору, но до сих пор официально не заявляют еще об этом мне.
Получил сведения, что и в других местах собратия подвергаются большому ущемлению и перебрасываются в более укромные уголки. Что ж? Я готов. Господь знает, где лучше нас сохранить. Все время я занят, даже писать бывает некогда, как будто время укорочено стало. Человеческий календарь жизни так быстро перелистывается ураганом времени, что не успеваешь прочесть, что написано бывает на этой странице.
Простите, дорогая матушка, кланяюсь Вам и молю Господа даровать Вам скорее утешение и милости Свои. Да благословит Вас Христос! Мир Вам и всем, кто с Вами.
С любовью во Христе убогий е[пископ] Д[амаскин].
..................................
Краткие биографические сведения о некоторых лицах, упомянутых в книге
Аверкий (Кедров Поликарп Петрович; 1879-1937), архиепископ. Брат священномученика архиепископа Пахомия (Кедрова). В 1915 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. С 1920 г. архиепископ. С 1922 г. архиепископ Волынский и Житомирский. В том же году выслан в Москву. В 1926 г. арестован, приговорен к 3 годам ссылки, сослан в Казахстан. В 1930 г. арестован, сослан в Северный край. В 1935-1937 гг. в ссылке в г.Бирске в Башкирии. Расстрелян.
Агапит (Вишневский Антоний Иосифович; 1867-1925 или 1926), архиепископ. В 1902 г. хиротонисан во епископа. С 1908 г. епископ Чигиринский, первый викарий Киевской епархии, затем епископ Владикавказский и Моздокский, с 1911 г. Екатеринославский и Мариупольский. Член Собора 1917-1918 гг. С 1918 г. архиепископ. После захвата Киева петлюровцами в 1919 г. возглавил самочинный «Синод Украинской Православной Автокефальной Церкви», запретил поминовение за богослужением Святейшего Патриарха Тихона и митрополита Киевского и Галицкого Антония (Храповицкого), за что был запрещен в служении ВВЦУ. Принес покаяние, впоследствии вернулся к управлению Екатеринославской епархией. В августе 1921 г. архиепископ Агапит, так же как архиепископ Парфений (Левицкий), отказал представителям Всеукраинской церковной рады в просьбе получить от него архиерейские хиротонии. После установления на Украине советской власти был арестован.
Агафангел (Преображенский Александр Лаврентьевич; 1854-1928), священноисповедник, митрополит. В 1889 г. хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. С 1893 г. епископ Тобольский и Сибирский. С 1897 г. епископ Рижский и Митавский. С 1904 г. архиепископ. С 1910 г. архиепископ Виленский и Литовский. С 1913 г. архиепископ Ярославский и Ростовский. Член Предсоборного Совета и Собора 1917- 1918 гг. 28.11(11.12).1917 г. возведен в сан митрополита. С 06.03.1918 г. член Высшего церковного совета. 16.05.1922 г. после ареста Патриарха Тихона временно принял от него патриаршие права и обязанности. 28.06.1922 г. заключен под домашний арест в г.Ярославле, затем перевезен в московскую тюрьму. В 1923-1926 гг. в ссылке в Нарымском крае, после окончания ссылки в 1926 г. был задержан ГПУ и заключен в тюрьму г.Перми. По завещательному распоряжению Патриарха Тихона от 07.01.1925 г. назначен вторым кандидатом на должность Местоблюстителя Патриаршего Престола. 18.04.1926 г. выпустил послание о вступлении в права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя, затем отказался от прав на местоблюстительство. 6.02.1928 г. вместе с группой архиереев Ярославской епархии выпустил декларацию об отделении от митрополита Сергия (Страгородского). В июне 1928 г. вернулся в общение с митрополитом Сергием (Страгородским). Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Адриан (Компанейцев Алексей Дмитриевич; 1875 — после 1925), обновленческий «епископ». Окончил миссионерские курсы при КазДА, после которых был пострижен в монашество, рукоположен во иеромонаха. В 1922 г. уклонился в обновленческий раскол. 21.04.1924 г. «хиротонисан во епископа Конотопского», затем в 1925 г. занимал Белгородскую, Юрьевскую, Каменецкую обновленческие кафедры.
Айвазов Иван Георгиевич (1872-1964), миссионер, участник монархического движения. Автор многочисленных противосектантских сочинений. В 1899-1906 гг. епархиальный миссионер в Екатеринославской и Харьковской губерниях. В 1906-1912 гг. епархиальный противосектантский миссионер-проповедник канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода. Один из ближайших сподвижников прот. И.И.Восторгова. Готовил ряд материалов к Съезду русских людей в Москве 27 сентября — 4 октября 1909 г., секретарь секции церковных вопросов. В 1913-1918 г. и.д. доцента по кафедре истории и обличения русского сектантства, епархиальный миссионер-проповедник Петроградской епархии. В 1915-1918 гг. член Миссионерского совета при Священном Синоде. В 1919 г. арестован, до 1920 г. в заключении в Ивановском лагере. Затем работал в архивах Москвы и Петрограда. Арестован в 1928 г., сослан в г.Йошкар-Ола. В 1933-1937 гг. организатор и сотрудник Павлоградского архива. С 1937 г. на пенсии. В 1950-1954 гг. автор нескольких статей в «Журнале Московской Патриархии». Скончался в г.Павлодаре.
Александр (Мигулин Александр Алексеевич; 1887 — после 1938), обновленческий «архиепископ». До уклонения в обновленческий раскол настоятель церкви в г.Харькове. В 1922 г. «хиротонисан во епископа Старобельского». С 1923 г. «епископ Черниговский». С 1924 г. «архиепископ» Павлодарский, затем Полтавский. С 1926 г. на покое. В 1936-1938 гг. управляющий Борисоглебской обновленческой епархией. В 1938 г. уволен за штат.
Александр (Трапицын Александр Иванович; 1862-1938), священномученик, архиепископ. В 1904 г. хиротонисан во епископа. В 1912-1921 гг. епископ Вологодский и Тотемский. Член Собора 1917-1918 гг. В 1928-1933 гг. архиепископ Самарский. В 1933-1936 гг. в ссылке. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Алексий (Дородницын Анемподист Яковлевич; 1859-1919) — архиепископ. В 1904 г. хиротонисан во епископа. С 1914 г. архиепископ Владимирский и Суздальский. Весной 1917 г. по постановлению епархиального съезда духовенства и мирян уволен от управления Владимирской епархией. В 1917 г. уехал на Украину, где возглавил движение украинских автокефалистов. Был запрещен в священнослужении. Перед смертью принес покаяние.
Амвросий (Полянский Александр Алексеевич; 1878-1934), священномученик, епископ. В 1918 г. хиротонисан во епископа. С 1922 г. епископ Каменец-Подольский и Брацлавский. В 1923 г. арестован. В 1924 г. выслан в Москву. С конца 1925 г. в заключении. В 1926-1928 гг. в Соловецком лагере. В 1929 г. сослан в Тобольский округ. С 1930 г. в ссылке в г.Алма-Ате. Скончался в ссылке. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Амфилохий (Скворцов Александр Яковлевич, 1885-1937), священномученик, епископ. В 1925 г. хиротонисан во епископа Енисейского и Красноярского. Оказывал моральную и материальную поддержку сосланным архиереям, в том числе епископу Иоасафу (Удалову), архиепископу Николаю (Добронравову), епископу Дамаскину (Цедрику), архиепископу Гурию (Степанову). В 1927-1928 гг. в Соловецком лагере. С 1929 г. епископ Мелекесский, викарий Самарской епархии. Уволен за штат в связи с несогласием принять предложенную митрополитом Сергием (Страгородским) формулу поминовения властей за богослужением. В 1931 г. арестован. С 1932 г. в Сиблаге. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Анатолий (Грисюк Андрей Григорьевич; 1880-1938), священномученик, митрополит. В 1913 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. С мая 1922 г. епископ Самарский. В 1923-1927 гг. в ссылке. С 1927 г. член Временного Патриаршего Священного Синода. С 1928 г. архиепископ Одесский. С 1932 г. митрополит. С 1936 г. в заключении. Скончался в лагерной больнице. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Андреев Федор Константинович (1887-1929), протоиерей. В 1913 г. окончил МДА со степенью кандидата богословия. С 1916 г. преподаватель МДА. Магистр богословия. Профессор. 19.12.1922 г. рукоположен во иерея. С декабря 1927 по 1929 г. служил в соборе Воскресения Христова в Ленинграде. Один из руководителей и идеологов «иосифлянского» движения. В октябре 1928 г. арестован. В начале 1929 г. из тюрьмы освобожден без приговора в связи с тяжелой болезнью и вскоре скончался.
Андреева Наталья Николаевна (1897-1970), супруга протоиерея Феодора Андреева, 21.09.1930 г. арестована; приговорена к 3 годам ссылки в Казахстан.
Андрей (князь Ухтомский Александр Алексеевич; 1872-1937). С 1899 г. наблюдатель Миссионерских курсов при КазДА, с 6.08.1907 г. в сане архимандрита. В 1907 г. хиротонисан во епископа. С 1913 г. епископ Уфимский и Мензелинский. В апреле 1917 г. вошел в состав нового Святейшего Синода. Член Предсоборного совета и Собора 1917-1918 гг. В 1918-1919 гг. окормлял духовенство армии адмирала А.В.Колчака. С 1920 г. в заключении и ссылках с короткими перерывами. В 1921 г. назначен епископом Томским, назначения не принял. Расстрелян.
Андроник (Никольский Владимир Александрович; 1870-1918), священномученик, архиепископ. В 1906 г. хиротонисан во епископа. С 1914 г. епископ Пермский и Соликамский. Член Предсоборного совета и Собора 1917-1918 гг. С 5.05.1918 г. архиепископ. 17.06.1918 г. арестован. Расстрелян. Был причислен клику местночтимых святых Пермской епархии в 1999 г. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Антоний (Абашидзе Давид Ильич, схиархиепископ Димитрий; 1867-1942), архиепископ, князь. В 1902 г. хиротонисан во епископа Алавердинского, викария Мцхето-Карталинской (Грузинской) епархии. С 1903 г. епископ Гурийско-Мингрельский. С 1905 г. Балтский, викарий Полоцкой епархии. С 1906 г. Туркестанский и Ташкентский. С 1912 г. Таврический и Симферопольский. С 1915 г. архиепископ. В мае 1919 г. на Юго-Восточном русском церковном Соборе в г.Ставрополе избран членом ВВЦУ Юго-Востока России. 14 сентября 1921 г. по прошению уволен на покой. В 1928 г. пострижен в великую схиму. Скончался в Киево-Печерской Лавре.
Антоний (Панкеев Василий Александрович; 1892-1938), священномученик, епископ. В 1923 г. рукоположен в обновленческого «епископа». В 1924 г. по покаянии был принят в лоно Русской Православной Церкви. 1924 г. рукоположен во епископа Мариупольского, викария Екатеринославской епархии. В том же году арестован, выслан в г.Херсон. В 1926 г. арестован, перевезен в Москву. В 1926-1929 гг. в Соловецком лагере. В 1929 г. сослан в г. Енисейск. С 1933 г. епископ Белгородский. В 1935 г. арестован. Отправлен в Дальлаг НКВД. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Антоний (Храповицкий Алексей Павлович; 1863-1936) митрополит Киевский и Галицкий, глава Русской Православной Церкви за рубежом. С 1890 г. ректор МДА, в 1895-1900 гг. ректор КазДА в сане архимандрита. С 1897 г. епископ Чебоксарский, викарий Казанской епархии; затем епископ Чистопольский, епископ Уфимский и Мензелинский. С 1902 г. архиепископ Волынский и Житомирский. В 1911 г. доктор богословия. В 1912-1917 гг. член Святейшего Синода. С 1914 г. архиепископ Харьковский и Ахтырский. Член Собора 1917-1918 гг. член Священного Синода. С 17(30).05.1918 г. митрополит Киевский и Галицкий. В июле 1918 г. председатель Всеукраинского Церковного Собора. В декабре 1918 г. арестован по распоряжению правительства С.В.Петлюры. До лета 1919 г. в заключении на территории Польши. В августе 1919 г. возвратился в Россию, избран почетным председателем Юго-Восточного ВВЦУ. В марте 1920 г. эмигрировал в Грецию. В сентябре 1920 г. по вызову генерала П.Н.Врангеля выехал в г.Севастополь. В октябре 1920 г. эмигрировал в Константинополь. Возглавил Высшее церковное управление за границей. Член Всезаграничного Карловацкого церковного собора 1921 г., председатель собора. В 1924 г. по постановлению Патриарха Тихона лишен полномочий «говорить от имени Русской Православной Церкви и всего русского народа». В 1934 г. запрещен в священнослужении по постановлению Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского).
Аристоклий (Ветров, Ветер Авксентий Семенович, в схиме Антоний; 1870 (1862?)-1946), игумен. В 1893 г. поступил в Глинскую пустынь. В 1897 г. принял монашеский постриг с именем Аристоклия. В 1902 г. был рукоположен в иеродиакона, а в 1904 г. в иеромонаха. С августа 1907 г. исполнял должность ризничего Глинской пустыни. В 1913 г. был назначен на должность настоятеля Покровского монастыря близ Омска. С 1915 г. игумен. С 1932 г. не имел постоянного места жительства, скитался. В 1942 г. вернулся в Глинскую пустынь, приняв незадолго до этого постриг в великую схиму. Был духовником обители.
Аркадий (Остальский Аркадий Иосифович; 1888-1937), священномученик, епископ. 15.09.1926 г. рукоположен во епископа Лубненского, викария Полтавской епархии. В октябре того же года сослан в г.Харьков. 1927 г. арестован, сослан на Кавказ. В 1928-1937 гг. в Соловецком лагере. В1937 г. освобожден, проживал в городах Московской области. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Аркадий (Перепечко Никандр Архипович; 1900-1937), архимандрит. В 1925 г. келейник епископа Тихона (Шарапова), который постриг его в монашество и рукоположил во иеромонаха. В 1928-1931 гг. сослан на 3 года в Среднюю Азию. Возведен в сан архимандрита. В 1931 г. арестован в ссылке. Отправлен в Свирлаг, затем в том же году в Казахстан. Служил в г.Алма-Ата. В 1937 г. арестован. Расстрелян.
Афанасий (Молчановский Яков Афанасьевич; 1887-1938), епископ. 1924 г. хиротонисан во епископа Сквирского и Бердичевского, викария Киевской епархии. С августа 1924 по 1925 г. в заключении. В 1925-1926 гг. в.у. Киевской епархией после ареста епископа Радомышльского и Чернобыльского Сергия (Куминского). Проживал в Киевском Свято-Троицком Ионинском монастыре. В 1926 г. арестован. Выслан в Курск, затем в Москву. Сослан в г.Омск. После выхода июльской декларации 1927 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1929-1930,1933-1934 гг. в Соловецком лагере. Расстрелян.
Афанасий Великий (ок.298-373), святой, архиепископ Александрийский (с 328 г.), один из наиболее стойких и последовательных борцов за никейский Символ Веры.
Бадмаев Петр Александрович (Жамсаран; 1849-1920), врач. Совместно со старшим братом Александром Александровичем (ум. в 1873 г.) основал буддийский медицинский и лечебный центр в Санкт-Петербурге. Пользовался доверием императоров Александра III и Николая II.
Бекетов Петр Иванович (†1656), землепроходец, казачий сотник, основатель многих сибирских острогов, в том числе Усть-Прорвинского, Иргенского, Нерчинского, а также Ингодинского зимовья.
Бергсон (Bergson) Анри (1859-1941), французский философ, основоположник интуитивизма, доктор философии, профессор, член Академии моральных и политических наук, член Французской академии, лауреат Нобелевской премии (1927).
Бойчук Андрей Николаевич (1884-1941), протоиерей. Служил в Покровской и Преображенской церквах г.Киева. После выхода июльской декларации в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1931 г. арестован. Заключен в Сиблаг. После освобождения проживал в г.Белая Церковь Киевской области, тайно служил. Расстрелян.
Болотов Василий Васильевич (1853-1900), церковный историк. Профессор древней церковной истории в СПбДА.
Борис (Шипулин Владимир Павлович; 1874-1937), архиепископ. В 1912 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. С 1921 г. епископ Уфимский. В конце 1922 г. в тюремном заключении. 20.02.1924 г. по прошению уволен на покой. С 1924 г. епископ Уфимский. В 1927-1934 гг. в заключении в лагере и в ссылке. С 1936 г. архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский. Расстрелян.
Бычковский Анатолий Константинович, священник. Служил в Николаевской (бывшей военно-гарнизонной) церкви г.Симферополя. Осенью 1922 г. был привлечен к суду по «делу крымских церковников». Приговором революционного трибунала от 3.12.1922 г. оправдан. В 1924 г. административно выслан в Туркестанский край.
Валериан (Рудич Василий Несторович; 1889-1938), епископ. В 1921 г. хиротонисан во епископа. С 1924 г. в лагерях и ссылках с небольшими перерывами. Арестован в Ухтинском лагере и расстрелян.
Варлаам (Козуля Петр Карпович; 1871-1937), епископ. В 1926 г. тайно рукоположен во епископа Бершадского. В 1927 г. выслан в г.Харьков. С 1928 г. в.у. Винницкой епархией. С 1931 г. в.у. Пермской епархией. В том же году сослан на 3 года. С 1934 г. епископ Сарапульский, викарий Вятской (Кировской) епархии. С 1935 г. епископ Осинский, временно управляющий Пермской епархией, затем епископ Марийский, викарий Горьковской епархии. С 1937 г. епископ Сызранский, затем епископ Оренбургский и Тургайский. Расстрелян.
Варлаам (Лазаренко Григорий Яковлевич; 1879-1930), епископ. В 1919 г. хиротонисан во епископа. В 1920 г. епископ Хорольский, викарий Полтавской епархии, затем епископ Богучарский, викарий Воронежской епархии (?). В 1925 г. епископ Майкопский, викарий Кубанской епархии. В 1925-1926 гг. в заключении. После выхода июльской декларации 1927 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). Проживал на нелегальном положении в горах Черноморья. В 1929 г. арестован. Расстрелян.
Варнава (Накропин Василий; 1859-1922), архиепископ. В 1911 г. хиротонисан во епископа. В 1913 г. переведен на Тобольскую кафедру. С 1916 г. архиепископ. 7 марта 1917 г. уволен, согласно прошению, на покой с назначением управляющего Нижегородской епархией.
Варсонофий (Вихвелин Василий, 1863-1934), епископ. В 1910 г. хиротонисан во епископа. С 1921 г. епископ Никольский, викарий Володогодской епархии. В 1923 г. арестован. Выслан в Москву. 10.12.1925 г. арестован и выслан в Сибирь на 3 года. В марте 1929 г. переведен в Вологодскую губернию на поселение. После выхода июльской декларации 1927 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1930 г. арестован и сослан в Северный край. Скончался в ссылке.
Варсонофий (Лузин Александр Васильевич; 1884-1937), епископ. В 1922 г. хиротонисан во епископа Спасского, викария Казанской епархии. В 1927-1929 гг. находился в ссылке в Томской губернии. С 1929 г. епископ Иркутский. С 1930 г. епископ Владивостокский. В 1931 г. арестован. Приговорен к 10 годам ИТЛ. Расстрелян в лагере.
Василий (Беляев Павел Ильич; 1870 — после 1931), епископ. В 1925 г. хиротонисан во епископа Спасо-Клепиковского, викария Рязанской епархии. В 1925-1927 гг. находился в заключении в Соловецком лагере. С 1.08.1927 г. по 23.09.1927 г. в ссылке в с.Хэ Обдорского р-на Тобольского округа, проживал вместе с Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Петром (Полянским). В своем докладе митрополиту Сергию (Страгородскому) сообщил сведения об одобрении митрополитом Петром декларации митрополита Сергия, истинность которых митрополит Петр отрицал. В 1927-1929 гг. епископ Елецкий, викарий Орловской епархии; в 1929-1931 гг. епископ Бутурлиновский, викарий Воронежской епархии. Арестован в 1931 г.
Василий (Богдашевский Дмитрий Иванович; 1861-1933), архиепископ, доктор богословия, профессор. В 1914-1920 гг. ректор КДА. В 1914 г. хиротонисан во епископа Каневского, викария Киевской епархии. В 1923 г. арестован, до 1925 г. в ссылке. С 1925 г. архиепископ.
Василий (Зеленцов Василий Иванович; 1870-1930), епископ. Член Собора 1917-1918 гг. В 1925 г. хиротонисан во епископа. В 1926 г. арестован. Приговорен к 3 годам ИТЛ. Составил послание соловецких епископов «Необходимые канонические поправки к посланию митрополита Сергия и Временного при нем Патриаршего Синода». Причислен клику святых на Архиерейском Соборе 2000 г.
Василий (Зуммер Вячеслав Иосифович, 1885-1924), епископ Суздальский, викарий Владимирской епархии. В 1922 г. сослан в Ходжент (Таджикистан). Скончался в ссылке.
Вельмин Анатолий Петрович (1883-1958), сын настоятеля киевской Десятинной Церкви протоиерея П.Д.Вельмина, брат священника Виктора Вельмина. Окончил юридический факультет Киевского университета. Участник Первой мировой войны. Служил нотариусом в Киевском окружном суде. В начале 1920-х гг. входил в антибольшевистские организации. В 1925 г. бежал из России. С 1929 по 1949 г. представитель Русского заграничного архива в Праге, сотрудничал в газете «Последние новости». С 1953 по 1960 г. представитель в Париже Бахметьевского Русского архива (Нью-Йорк).
Венедикт (Чеботарев Владимир Максимович), архимандрит, настоятель Инкерманского монастыря Таврической епархии. В 1922 г. привлекался к суду за сокрытие церковных ценностей. Был осужден на 2 года тюремного заключения. В 1932 г. числился одним из последних четырех насельников уже закрытого Инкерманского монастыря.
Виктор (Островидов Константин Александрович; 1875-1934), епископ, священноисповедник. В 1903 г. окончил КазДА со степенью кандидата богословия. С сентября 1918 г. наместник Александро-Невской лавры. В 1919 г. хиротонисан во епископа Уржумского, викария Вятской епархии. С августа 1921 г. епископ Глазовский, викарий Вятской епархии. В феврале 1923 г. сослан в Нарымский край Томской губ. Весной 1926 г. вернулся в Вятку. В том же году выслан в г.Глазов Ижевской губ. Вотской автономной области. С осени 1926 г. епископ Ижевский и Боткинский. В июле 1927 г. назначен епископом Шадринским, временно управляющим Свердловской епархией; к месту назначения не поехал. Состоял в оппозиции к митрополиту Сергия (Страгородскому). 23.12.1927 г. уволен от управления Шадринским викарианством и Свердловской епархией и запрещен в священнослужении. Прещениям не подчинился. В 1928 г. отправлен в Соловецкий лагерь. В апреле 1931 г. сослан на 3 года в Северный край. В декабре 1932 г. вновь арестован. Скончался в ссылке. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Вирсавия (Полознякова Матрона Сидоровна; родилась в 1881 или 1882 г.). В 1922 г. была настоятельницей Космо-Дамианского монастыря Таврической епархии, затем Топловского Параскевиевского монастыря той же епархии. Осенью 1922 г. привлечена к суду по «делу крымских церковников». Приговором революционного трибунала от 3 декабря 1922 г. оправдана.
Владимир (Богоявленский Василий Никифорович; 1848-1918), священномученик, митрополит. В 1888 г. хиротонисан во епископа. С 1892 г. архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии. С 1898 г. митрополит Московский и Коломенский; с 1912 г. митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, первенствующий член Священного Синода. Доктор богословия. С 1915 г. митрополит Киевский и Галицкий. Член Собора 1917-1918 гг., почетный председатель Собора. 25.01(7.02). 1918 г. убит в г.Киеве. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 1992 г.
Галахов Яков Яковлевич (1865-1938), протоиерей. Профессор богословия Томского Императорского университета. Член Собора 1917-1918 гг. В 1918 г. член Сибирского Временного Высшего церковного управления. В 1920 г. настоятель Троицкого кафедрального собора г.Томска. В 1922-1924 гг. в заключении. После выхода июльской декларации 1927 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1927 г. арестован. Сослан в Туруханский край. С 1929 г. проживал в г.Казани. В 1930 г. арестован за связь в ссылке с митрополитом Кириллом (Смирновым) и участие в «монархической организации “РПЦ”».
Георгий (Делиев Спиридон Георгиевич; 1878-1937), епископ. В 1921 г. хиротонисан во епископа Богуславского и Липовецкого, викария Киевской епархии. В 1924-1925 гг. в.у. Киевской епархией. С 1926 г. епископ Таращанский. С 1928 г. епископ Днепропетровский. С 1930 г. архиепископ. В 1936 г. арестован. Расстрелян.
Герман (Ряшенцев Николай Степанович; 1884-1937), священномученик, епископ. В 1919 г. хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии. В 1922 г. арестован, сослан на 2 года в Тюменскую обл. В августе 1925 г. возвратился в Москву. 30.11.1925 г. арестован и сослан на 2 года в Казахстан. С 1928 г. епископ Вязниковский, викарий Владимирской епархии. В 1934 г. арестован и сослан в Коми край. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Гермоген (Ермоген) (Голубев Алексей Степанович; 1896-1978), архиепископ. Сын профессора КДА С.Т.Голубева. Окончил МДА. В 1919 г. принял монашеский постриг. В сентябре 1920 г. по благословению Патриарха Тихона переведен в Киев, принят в число братии Киево-Печерской Лавры. В 1922 г. архимандрит, Киевский епархиальный миссионер. С 1926 г. настоятель лавры. В 1931 г. арестован и приговорен к 10 годам лагерей. В 1939 г. освобожден, отчасти из-за резкого ухудшения состояния здоровья. После войны служил настоятелем нескольких церквей в Астраханской области. В 1953 г. хиротонисан во епископа Ташкентского и Среднеазиатского. С 1958 г. архиепископ. В 1960-е гг. выступил против навязанных Церкви решений Архиерейского Собора 1961 г. В 1960 г. отправлен «в отпуск». В 1962 г. архиепископ Омский, затем Калужский.
Глаголев Александр Александрович (1870 или 1871-1937), протоиерей. В 1898 г. окончил КазДА со степенью кандидата богословия. В 1903 г. хиротонисан во иерея. С 1906 г. профессор КДА. Автор многих богословских работ. Служил в церкви Николы Доброго в Киеве. В 1937 г. арестован в составе группы киевских священников вместе с митрополитом Константином (Дьяковым). Умер на допросе.
Голубев Степан Тимофеевич (1849-1921), профессор КДА по кафедре истории и обличения раскола. Отец архиепископа Ермогена (Голубева).
Горский Константин Гаврилович (1853-?), протоиерей. Проживал в г.Стародубе. В 1922 г. был под судом за сокрытие церковных ценностей. В 1929 г. проходил по одному делу с епископом Дамаскином. Был приговорен к высылке с лишением права проживания в крупных городах и ряде округов сроком на 3 года.
Григорий (Лисовский Григорий Яковлевич; 1945-1927), архиепископ. В 1921 г. хиротонисан во епископа Лубненского, викария Полтавской епархии. После смерти архиепископа Парфения (Левицкого) в январе 1922 г. исполнял обязанности правящего архиерея. С 1922 г. архиепископ Полтавский.
Григорий (Яцковский Гавриил Иулианович; 1866-1932), архиепископ, григорианский «митрополит». В 1908 г. хиротонисан во епископа. С 1917 г. епископ Екатеринбургский и Ирбитский. С 1922 г. архиепископ. В 1922-1925 гг. в заключении. В мае 1924 г. включен в состав членов Священного Синода. Глава самочинно образованного 22 декабря 1925 г. ВВЦС, именовал себя «блаженнейшим митрополитом». 29.01.1926 г. запрещен в священнослужении митрополитом Сергием (Страгородским). Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский) в послании от 1.01.1927 подтвердил запрещение.
Григорий, святой, епископ Назианский. Отец св.Григория Богослова. В 325 г. принял крещение, был рукоположен во иерея, а через девять лет во епископа.
Гроссу Николай Степанович (1867-?), протоиерей. В 1903 г. рукоположен во иерея. Профессор КДА. С 1920 г. служил в Георгиевской церкви г.Киева. В 1931 г. арестован по делу Киевского «филиала» ИПЦ. Приговорен к 5 годам ссылки в Казахстан. Срок приговора снижен до 3 лет.
Гурий (Степанов Алексей Иванович; 1880-1938?), архиепископ, ученый-востоковед. В 1906-1909 гг. исполнял обязанности доцента по кафедре калмыцкого языка КазДА. С 1910 г. экстраординарный профессор КазДА. В 1912 г. архимандрит, инспектор КазДА. Доктор церковной истории. Ординарный профессор КазДА по кафедре миссионерских предметов. Автор трудов по буддизму. Член Собора 1917-1918 гг. В 1920 г. хиротонисан во епископа. В 1920-1922 гг. в тюремном заключении. С 1924 г. архиепископ Иркутский. С 1925 г. в заключении и ссылке. С 1930 г. архиепископ Суздальский. С 1932 г. в заключении. Расстрелян.
Дамиан (Воскресенский Дмитрий Григорьевич; 1873-1937), священномученик, архиепископ. В 1918 г. рукоположен во епископа Переславского, викария Владимирской епархии. 22.12.1925 г. перешел в григорианский раскол, вошел в состав ВВЦС. 2.02.1926 г. вышел из состава ВВЦС. По покаянии принят в лоно Русской Православной Церкви. С 1927 г. архиепископ Полтавский и Переславский, в.у. Днепропетровской епархией. С 1928 г. архиепископ Курский и Обоянский. В 1932 г. арестован. В заключении в Соловецком лагере. Расстрелян. Причислен к лику святых на Архиерейском Соборе 2000 г.
Двоеглазов Иван Александрович (1898-1941), протоиерей. В 1924 г. рукоположен во иерея. Служил в селах Вятской области. В 1930 г. арестован. Заключен в Белбалтлаг. В 1933-1940 гг. служил в с.Елево Кировской обл. Несколько раз был арестован. В 1940 г. арестован за «неуплату налога». Умер в заключении.
Дикарев Борис, обновленческий протоиерей, член Всеукраинского Высшего церковного управления, участник Всеукраинского церковного обновленческого съезда духовенства и мирян (13-16 февраля 1923 г.) от обновленческой Таврической епархии.
Димитрий (Вербицкий Максим Андреевич; 1869-1932), архиепископ. В 1910 г. хиротонисан во епископа Уманского, викария Киевской епархии; с 1921 г. епископ Белоцерковский; с 1924 г. епископ Уманский; с 1925 г. в сане архиепископа; с апреля 1930 г. архиепископ Киевский.
Димитрий (Галицкий; Т1932), епископ. В 1923 г. хиротонисан во епископа Старобельского, викария Харьковской епархии. Уклонялся в обновленческий раскол. В 1924 г. по покаянии был принят в лоно Русской Православной Церкви. С 1925 г. епископ Пирятинский, викарий Полтавской епархии. В 1926 г. выслан в Киев без права выезда. Затем епископ Проскуровский, временно управляющий Подольской епархией.
Димитрий (Любимов Дмитрий Гаврилович; 1857-1935), епископ. В сентябре 1922 г. арестован, осужден на 3 года лишения свободы. Срок отбывал в Уральске и Туркестане. В декабре 1925 г. хиротонисан во епископа Гдовского, викария Ленинградской епархии. 26 декабря 1927 г. вместе с епископом Сергием (Дружининым) подписал акт отхода от митрополита Сергия (Страгородского). 7 января 1929 г. указом митрополита Иосифа (Петровых) возведен в сан архиепископа, 8 февраля 1928 г. назначен им временно управляющим Ленинградской епархией. 29 ноября 1929 г. арестован по обвинению в том, что «состоял руководителем церковной группы “Защита истинного православия”». 3 августа 1930 г. приговорен к расстрелу с заменой на 10 лет лагеря. Скончался в тюрьме г.Ярославля 17 мая 1935 г.
Дюшен Луи (1843-1922), аббат, французский историк Древней Церкви.
Евлогий (Георгиевский Василий Семенович; 1868-1946), митрополит. В 1903 г. хиротонисан во епископа. Депутат II и III Государственной думы. С 1914 г. архиепископ Волынский и Житомирский. Член Собора 1917-1918 гг., член Священного Синода. В 1918 г. арестован по распоряжению правительства С.В.Петлюры. До лета 1919 г. в заключении на территории Польши. В 1920 г. эмигрировал. С 1921 г. управляющий русскими приходами в Западной Европе. С 1922 г. митрополит. В 1930 г. уволен от управления западноевропейскими приходами митрополитом Сергием (Страгородским). В 1931 г. перешел в юрисдикцию Константинопольской Патриархии, назначен Экзархом Западной Европы. В 1945 г. воссоединился с Московской Патриархией, оставлен Экзархом Западной Европы.
Евсевий (Никольский Евгений Иванович; 1861-1922), митрополит. В 1896 г. хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. С 1897 г. епископ Благовещенский, Курильский и Камчатский. С 1899 г. Владивостокский и Приморский, основатель Владивостокской епархии. С мая 1906 г. архиепископ. С 1910 г. почетный председатель Православного Камчатского братства во Имя Всемилостивого Спаса. Член Собора 1917-1918 гг. В 1918 г. назначен постоянным членом Священного Синода при Св.Патриархе Тихоне. В 1919-1920 гг. в.у. Смоленской епархией. С 1920 г. наместник Патриаршего Престола, митрополит Крутицкий.
Евсевий (Рождественский Евгений Петрович; 1886-1937), архиепископ. В 1920 г. хиротонисан во епископа Яранского, викария Вятской епархии. С 1922 г. епископ Ставропольский и Кубанский. С 1923 г. епископ Ейский, викарий Краснодарской и Кубанской епархии. В 1923 г. арестован по обвинению в «противодействии изъятию церковных ценностей в пользу голодающих Поволжья». Выслан в Иркутскую губ. В 1926 г. епископ Нижне-Удинский, в.у. Иркутской епархией. С 1927 г. епископ Забайкальский и Нерчинский. С 1930 г. архиепископ Шадринский, в.у. Свердловской епархией. В 1930 г. арестован. Заключен в Сиблаг. Расстрелян.
Евстафий Антиохийский († около 346), святой, отец Церкви. Выступал против арианства. Умер в ссылке.
Емандыков Егор Алексеевич (1907 — после 1942). С 1929 г. странствовал. В 1934 г. был арестован, но скрылся при задержании. В 1936 г. арестован. Приговорен к 5 годам ИТЛ. В 1942 г. освобожден.
Ефрем (Кузнецов Епифаний Андреевич; 1876-1918), священномученик, епископ. Родился в Забайкалье. В 1898 г. рукоположен во священника. Окончил КазДА со степенью кандидата богословия. В 1904 г. назначен в Забайкальскую миссию. С 1907 г. протоиерей. В 1909 г. принял монашеский постриг, возведен в сан архимандрита. В 1916 г. хиротонисан во епископа. 30.05.1918 г. арестован. Расстрелян. Причислен клику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Жураковский Анатолий Евгеньевич (1897-1937), священник. В 1920 г. рукоположен во иерея. С 1920 г. настоятель церкви в с.Андреевка Киевской области, затем церкви св.Марии Магдалины, после ее закрытия настоятель церкви св.Иоанна Златоуста. В 1923 г. арестован, заключен в лагерь, где находился вместе с архимандритом Ермогеном (Голубевым). Зимой 1924 г. освобожден, вернулся в Киев. Служил в храме свт.Николая Доброго на Подоле, а с октября 1928 г. в церкви Преображения на Павловской ул. В октябре 1930 г. арестован, в 1931 г. приговорен к расстрелу с последующей заменой на 10 лет ИТЛ. В 1937 г. приговорен к новому сроку. Расстрелян.
Залесский Владислав Францевич (1861-1922), правовед, политический деятель и публицист, профессор Императорского Казанского университета.
Захаров Михаил Иванович (1879-?), диакон. Активный помощник о.Иоанна Скадовского и архиепископа Прокопия (Титова). В 1931 г. арестован.
Земляницына Екатерина Захаровна (1889-?), монахиня. В 1933 г. арестована. Выслана на 3 года в Северный край. В 1941 г. арестована в г.Архангельске.
Иванов Димитрий Николаевич (1883-1933), протоиерей. В 1905 г. рукоположен во иерея. В 1910 г. окончил КДА. Служил в Георгиевском храме г.Киева, затем в Покровском женском монастыре. Был духовным сыном Оптинского старца прп.Нектария. После закрытия Покровского монастыря окормлял общину бывших насельниц Покровского монастыря во главе с игуменией Софией (Гриневой) в пос.Ирпень под Киевом. Находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). С 1923 по 1930 г. несколько раз был под арестом. В 1931 г. приговорен к 5 годам заключения в ИТЛ. В 1933 г. отправлен на поселение в Архангельск, где и скончался.
Иларион (Троицкий Владимир Алексеевич; 1886-1929), священномученик, архиепископ. Член Собора 1917-1918 гг. В 1919 г. арестован. В 1920 г. хиротонисан во епископа Верейского, викария Московской епархии. В 1922-1923 гг. в ссылке. С 1923 г. архиепископ. С ноября 1923 г. в заключении. Скончался от брюшного тифа в больнице ленинградской тюрьмы Кресты. В 1999 г. прославлен в лике месточтимых святых Московской епархии. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Иннокентий (Ястребов Илья; 1867-1928), архиепископ. С 1893 г. исполнял должность доцента КазДА. Магистр богословия, доцент по кафедре калмыцкого языка. В 1902 г. пострижен в монашество, рукоположен во иеромонаха. С 1905 г. архимандрит. В 1906 г. хиротонисан во епископа Каневского, викария Киевской епархии. С 1910 г. ректор КДА. С 1914 г. епископ Полоцкий и Витебский. В 1915 г. уволен от управления Полоцкой епархией. С 1915 г. постоянно присутствующий член Св.Синода. Председатель Миссионерского совета при Св.Синоде и управляющий на правах настоятеля ставропигиальным московским Донским монастырем. С сентября 1917 по 19 марта 1918 г. и с сентября 1918 по 1922 г. епископ Полоцкий и Витебский. С 1920 г. архиепископ. С 1926 г. архиепископ Ставропольский. В 1927 г. архиепископ Астраханский.
Иоанн (Восторгов Иван Иванович; 1864-1918), священномученик, протоиерей. В 1887 г. рукоположен во иерея. Епархиальный миссионер Грузинского Экзархата. Член Предсоборного присутствия. С 1913 г. настоятель Покровского собора в Москве (храм Василия Блаженного). В 1917-1918 гг. секретарь Миссионерского совета при Святейшем Синоде. 30.05.1918 г. арестован. Расстрелян. Причислен к лику святых на Архиерейском Соборе 2000 г.
Иоанн (Мамаев Иван Степанович; 1889-1937), священномученик, священник. В 1918 г. рукоположен во иерея. Служил в селах Кировской обл. В 1930-1934 гг. находился в заключении. В 1936 г. арестован. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором в 2000 г.
Иоанн (Мельниченко Иван Сидорович; 1889-1937), священномученик, священник. С 1917 по 1922 г. был учителем в сельской школе. В 1922 г. рукоположен во иерея. Служил в Винницкой области. В 1935 г. арестован. Приговорен к 7 годам ИТЛ. Отправлен в Карагандинский лагерь. В августе 1937 г. арестован в лагере и расстрелян вместе с епископом Дамаскином. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Иоанн (Скадовский Иван Георгиевич; 1875-1937), священномученик, протоиерей. До революции владел большим имением в Херсонской губернии, конфискованном советской властью. Рукоположен во иерея примерно в 1918 г. Был тесно связан с архиепископом Прокопием (Титовым). В 1929 г. арестован. Отправлен в Вишерский лагерь. В 1934 г. заключение в концлагерь было заменено ссылкой в г.Камышине. В том же году арестован. Приговорен к 5 годам ссылки в Узбекскую ССР. В 1937 г. арестован и расстрелян вместе с архиепископом Прокопием (Титовым). Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Иоанн (Смирнов Феодор; 1857-1918), архиепископ. С 11 мая 1908 г. епископ Киренский, викарий Иркутской епархии. В 1912 г. епископ Забайкальский и Нерчинский. С 1916 г. архиепископ Иркутский. Член Собора 1917-1918 гг. Скончался в Иркутске.
Иоанн (Смоличев Иван Иванович; 1889-1937), священномученик, священник. В 1924 г. рукоположен во иерея епископом Дамаскином. В 1930 г. арестован. Осужден на 5 лет ИТЛ. В 1930-1933 гг. в Свирлаге. В 1933-1936 гг. служил в с.Малая Суна Зуевского района Вятской области. В 1936 г. арестован. Осужден на 5 лет ИТЛ. Расстрелян в Карлаге вместе с епископом Дамаскином. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Иоасаф (Удалов Иван Иванович; 1886-1937), епископ. В 1920 г. хиротонисан во епископа. С 1922 г. епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии. В мае 1924 г. по вызову ОГПУ выехал из Казани в Москву, арестован. Освобожден под подписку о невыезде, проживал в Московском Даниловом монастыре. С конца 1925 г. в заключении и ссылке. После выхода июльской декларации 1927 г. находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1932-1936 гг. в лагерном заключении. Расстрелян.
Иосиф (Петровых Иван Семенович; 1872-1937), митрополит. В 1909 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. В 1919 и 1922 гг. подвергался арестам. С 1920 г. архиепископ Ростовский, викарий Ярославской епархии. В мае 1924 г. включен в состав членов Священного Синода. По завещательному распоряжению митрополита Крутицкого Петра (Полянского) от 6.12.1925 г. назначен третьим кандидатом на должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. В 1926 г. назначен митрополитом Ленинградским, но был лишен возможности занять кафедру. После ареста в октябре 1926 г. митрополита Сергия (Страгородского) возглавлял Русскую Православную Церковь. В декабре 1926 г. арестован и сослан. В 1927 г. назначен митрополитом Одесским, назначения не принял. В начале 1928 г. сделал заявление об отделении от митрополита Сергия (Страгородского), возглавив оппозицию, получившую название «иосифлянской». Уволен митрополитом Сергием на покой с запрещением в священнослужении. В 1929-1936 гг. в ссылке. Расстрелян в г.Чимкенте вместе со сщмч.Кириллом (Смирновым), митрополитом Казанским.
Ираклий (Попов Илья Константинович; 1875 — после 1937) — епископ. С 1919 г. насельник Томского Богородице-Алексеевского монастыря. 27.09.1925 хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. В 1927-1928 гг. в ссылке. С 1937 г. епископ Пензенский. С конца 1937 г. в заключении.
Каганович Лазарь Моисеевич (1893-1991), партийный и государственный деятель. С 1918 г. на советской и партийной работе, в аппарате ЦК. С 1924 г. секретарь ЦК. В 1930-1957 гг. член Политбюро (Президиума) ЦК. Занимал ряд государственных постов: нарком железнодорожного транспорта, тяжелой промышленности и т.д. В 1962 г. исключен из КПСС.
Калиновский Сергей Васильевич (ок.1886-1930-е), бывший священник. С 1918 г. настоятель храма Гребневской Божией Матери на Лубянке в Москве. В 1919 г. безуспешно пытался создать «Рабоче-крестьянскую христианско-социалистическую партию». С 1922 г. один из идеологов обновленческого раскола, издавал журнал «Живая Церковь». 13.05.1922 подписал первый программный документ московских, петроградских и саратовских обновленцев группы «Живая Церковь» под названием «Верующим сынам Православной Церкви России». В мае 1922 г. входил в группу обновленцев, ведших переговоры со св.Патриархом Тихоном. С 18.05.1922 г. член обновленческого Высшего церковного совета. В августе 1922 г. вышел из ВЦУ, вскоре заявил о снятии с себя священного сана. Последние годы жизни вел антирелигиозную пропаганду.
Карин-Даниленко Сергей Тарасович (1898-1985), сотрудник органов госбезопасности. В 20 лет добровольцем вступил в Красную армию. Был арестован по доносу провокатора местным отделением ЧК. Будучи привлечен к работе в ЧК, принял конспиративную фамилию Карин. Внедрен в штаб атамана Ю.Тютюнника, благодаря чему была раскрыта антибольшевистская военная организация. Сотрудник ГПУ УССР в г.Харькове. В 1937 г. арестован, в 1939 г. освобожден. Умер в Киеве.
Квасницкий Борис Тихонович (1887-1943), священник. В 1911 г. рукоположен во иерея. С 1922 г. служил в Киевском Введенском монастыре. Примкнул к «иосифлянам». В 1929-1930 гг. служил в Покровской церкви г.Киева. В 1931 г. арестован. В 1931-1935 гг. в заключении. В 1935-1937 гг. служил в г.Остер Черниговской области. С 1937 г. в заключении в Карлаге. Скончался в лагере.
Келлер Федор Артурович (1857-1918), генерал от кавалерии. Отказался признать отречение императора Николая II и присягнуть Временному правительству. После провозглашения гетманом П.Скоропадским Федеративного союза с Россией 8 ноября 1918 г. был назначен командующим вооруженными силами Украинской державы. Арестован петлюровцами и расстрелян.
Кесарий (Чернявый Кузьма Емельянович), иеромонах. Служил на Украине. В 1934 г. арестован.
Кирилл (Смирнов Константин Илларионович; 1863-1937), священномученик, митрополит. В 1904 г. хиротонисан во епископа. С 1909 г. епископ Тамбовский и Шацкий. С 1913 г. архиепископ. Член Собора 1917-1918 гг., заместитель члена Священного Синода при Св.Патриархе Тихоне. С апреля 1918 г. митрополит Тифлисский и Бакинский, Экзарх Кавказский, к месту назначения прибыть не смог. В 1919 г. арестован в Москве. С апреля 1920 г. митрополит Казанский и Свияжский. В мае 1920 г. включен в состав членов Священного Синода. С августа 1922 г. в тюремном заключении в Москве. В 1923-1930 гг. в ссылке. По завещательному распоряжению св.Патриарха Тихона от 07.01.1925 г. назначен первым кандидатом на должность Местоблюстителя Патриаршего Престола. В 1926 г. тайно избран Патриархом. После выхода июльской декларации 1927 г. находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому), уволен им от управления Казанской епархией. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Киселева Анна Терентьевна (род. в 1889 или 1890). Вдова. В 1929 г. арестована как «член церковной к.-р. группировки». В следственном деле значится, что в ее квартире останавливались «все приезжавшие к епископу Дамаскину члены группировки». Приговорена к 3 годам ссылки в Северный край.
Константин (Дьяков Константин Григорьевич; 1871-1937), священномученик, митрополит. В 1924 г. рукоположен во епископа Сумского, в.у. Харьковской епархией. С 18.05.1927 г. член Временного Патриаршего Священного Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя митрополите Сергии (Страгородском). С 1927 г. архиепископ Харьковский и Ахтырский. С 1932 г. митрополит Харьковский и Ахтырский, Патриарший Экзарх Украины. В 1993 г. определением Синода Украинской Православной Церкви причислен к лику местночтимых святых Харьковской епархии. Скончался в тюрьме.
Корнилий (Соболев Гавриил Гаврилович; 1880-1933), архиепископ. В 1917 г. рукоположен во епископа Каширского, викария Тульской епархии. В 1921-1923 гг. епископ Вязниковский, викарий Владимирской епархии. В 1923-1926 гг. в ссылке в Западно-Сибирском крае. С 1926 г. архиепископ Свердловский и Ирбитский. В декабре 1926 г. арестован в Москве. Заключен в Соловецкий лагерь. Убит в ссылке.
Короткевич Александр, протоиерей. Упоминается в 1876 г. как настоятель Успенской церкви Носовкинского прихода Нежинского уезда Черниговской губернии. В 1920-х гг. служил в Черниговской епархии. Подвергался аресту.
Косткевич Георгий Александрович (1904-1973), врач по специальности, церковный историк. В 1930 г. был арестован и приговорен к 10 годам лагерей. В лагере работал врачом. Освободился перед войной, жил в Архангельске. В 1950-х гг. арестован и сослан в г.Курган. Написал работу о лечении туберкулеза, благодаря которой был переведен в кремлевскую больницу. В начале 1960-х гг. переехал в Киев, заведовал кабинетом истории медицины института им.Стражеского.
Красницкий Владимир Дмитриевич (1880-1936), священник, обновленческий «протопресвитер всея Руси». Родился в местечке Маяки Херсонского уезда Одесской губернии. До 1917 г. священник церкви Елизаветинского института в Санкт-Петербурге. В 1922 г. активный участник «прогрессивной группы петроградского духовенства», один из инициаторов обновленческого раскола, глава «Живой Церкви». С августа 1922 г. «первый протопресвитер всея Руси». В 1923-1924 гг. «служил» в Казанском соборе Петрограда. Являлся активным сотрудником ГПУ. В мае 1924 г. принес фиктивное покаяние перед св.Патриархом Тихоном, принят в общение с Православной Церковью. Последние годы жизни служил в церкви на Серафимовском кладбище в Ленинграде.
Ластовская Ксения Степановна (1882 или 1883-?), председатель церковного совета в г.Стародубе. 27.11.1929 г. арестована. Проходила по одному делу с епископом Дамаскином. Приговорена к 3 годам ссылки в Казахстан.
Лащинский Алексей Иванович (1887-?), председатель церковного совета одного из храмов г.Чернигова. Сослан на 3 года. В 1929 г. проживал в Стародубе. В ноябре 1929 г. арестован. Проходил по одному делу с епископом Дамаскином.
Лебедев Григорий Митрофанович (1878-?), священник. 27.11.1929 г. арестован. Проходил по одному делу с епископом Дамаскином. Приговорен к 3 годам ИТЛ.
Леонтий (Филиппович Константин Филиппович; 1904-1971), архиепископ. С 1923 г. послушник Киево-Печерской лавры. В 1927-1930 гг. учился на Высших богословских курсах в Ленинграде. В 1927 г. принял монашеский постриг. В 1932 г. арестован. С 1935 г. архимандрит. С 1937 г. служил тайно. Во время оккупации в Житомире возобновил открытые богослужения. В 1941 г. хиротонисан во епископа Бердичевского. Эмигрировал, был принят в юрисдикцию РПЦЗ. Занимал различные южноамериканские кафедры РПЦЗ.
Липковский Василий Константинович (1864-1937), протоиерей. Глава «самосвятского» раскола на Украине. В 1917 г. вошел в состав самочинной Церковной рады, пытавшейся захватить власть в Киевской митрополии. В 1919 г. запрещен в священнослужении за раскольническую деятельность. С 1920 г. в составе Всеукраинской церковной рады. В октябре 1921 г. один из инициаторов Всеукраинского церковного собора. 23.10.1921 г. мирянами и пресвитерами «рукоположен» в «митрополита», что положило начало «самосвятскому» расколу («липкивщине»), именовавшему себя «Украинской автокефальной православной церковью» (УАПЦ). В 1927 г. на соборе УАПЦ был смещен по требованию ГПУ. В 1930 г. после самороспуска УАПЦ был арестован и расстрелян.
Лопушанская Елена Николаевна (?-1972), журналист и писатель. Обучалась в Смольном институте благородных девиц в Санкт-Петербурге. Выполняла обязанности секретаря епископа Дамаскина в период его управления Глуховской епархией. Позднее присоединилась к общине о.Адриана Рымаренко (будущего епископа Андрея), стала его секретарем и помощником. Во время Второй мировой войны приговорена к административной высылке, после оккупации немцами Киева эмигрировала в США. Автор жизнеописания святителя Дамаскина.
Лукьянов Евгений Павлович (1904-1937), священник. В начале 1927 г. рукоположен во иерея. В 1928 — январе 1931 г. служил в Преображенской церкви г.Киева. Примкнул в «иосифлянам». В 1931 г. арестован, заключен в Белбалтлаг. В 1933 г. освобожден, вернулся в Киев. Служил тайно. В 1937 г. арестован, расстрелян.
Лысенко Константин Павлович (1887-1966), протоиерей. Исследователь В.Пуцко пишет:
В молодые годы он служил в окрестностях города Стародуба на Брянщине; рано овдовел, был безотказным в исполнении треб и при этом бессребреником. «Моя церковь, — вспоминал отец Константин, — осталась единственной на несколько районов, и дома я бывал лишь в течение нескольких ночных часов, потому что привозили ближе к полуночи, а рано утром увозили снова на требы. Однажды осенью 1934 г. пришли поздней ночью местные комсомольцы и, показав ордер на арест, посоветовали уходить немедленно, “потому что утром будет уже поздно”. Батюшка в крестьянской свитке отправился в сторону Гомеля, где, будучи превосходным регентом, устроился работать режиссером». С началом войны отец Константин, передвигаясь на восток, добрался до г.Середина-Буда. Был грузчиком, бухгалтером. Скоро его опознали и пригласили организовать приход. Из Середины-Буды он переехал в Глухов
(Пуцко В.Г. Глуховский епископ Дамаскин // Московский журнал. 2002. № 10. С. 47).
Макарий (Гневушев Михаил Васильевич; 1858-1918), священномученик, епископ. В 1909 г. настоятель Новоспасского монастыря в Москве. В 1914 г. рукоположен во епископа. 4 сентября 1918 г. расстрелян в Смоленске. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Макарий (Кармазин Григорий Яковлевич; 1875-1937), священномученик, епископ. В 1902-1918 гг. служил военным священником. С 1918 по 1922 г. служил в различных приходах Киевской епархии. В 1922 г. принял монашеский постриг и в том же году хиротонисан во епископа Уманского, викария Киевской епархии. В период ссылки митрополита Михаила (Ермакова) был фактическим главой Православной Церкви на Украине. В 1923 г. арестован, провел в тюрьме 4 месяца. В 1925 г. вновь арестован. Его обязанности принял на себя епископ Георгий (Делиев). В 1925 г. епископ Екатеринославский, в декабре 1925 г. вновь арестован, выслан в Харьков. В 1927 г. арестован и сослан в Томскую губернию. Находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). С 1930 г. проживал в г.Вязьма, с 1933 г. в г. Костроме. В 1935 г. арестован и сослан в Казахстан. Арестован в ссылке и расстрелян. Архиерейским Собором 2000 г. причислен к лику святых.
Макарий (Опоцкий Николай Михайлович; 1872 — после 1933), епископ. 14.09.1922 г. хиротонисан обновленческими архиереями старого поставления во «епископа Крестецкого, викария Новгородской епархии». В 1922 г. в сане архимандрита. 20.02.1923 г. за критику обновленческого движения уволен обновленцами на покой с запрещением в священнослужении. После покаяния с марта 1924 г. епископ Череповецкий. Был арестован в 1926 г. и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения. Впал в догматическое расхождение с учением Православной Церкви, за что группой православных иерархов был отлучен от Церкви. По освобождении изменил свои ошибочные взгляды, покаялся в обновленчестве и оставался православным епископом на покое. Вновь арестован 20.04.1933 г., приговорен к 5 годам заключения в лагерь. Дальнейшая судьба неизвестна.
Максим (Руберовский Михаил Иванович; † 1937), епископ. В 1923 г. хиротонисан во епископа Полонского, викария Волынской епархии. С 1927 г. проживал в Харькове без права выезда. С 1929 г. епископ Волынский. В 1929 г. сослан. Расстрелян.
Малахия (Тышкевич; в схиме Пимен; † 1986), иеромонах. Служил в Черниговском Свято-Троицком монастыре. В 1928 г. после закрытия монастыря служил в Свято-Ильинской церкви г.Чернигова. В 1936 г. арестован вместе с игуменом Лаврентием (Проскурой), игуменом Смарагдом (Чернецким) и другими монахами. Приговорен к лишению свободы сроком на 5 лет с отбыванием в лагере строгого режима. В середине 1950-х гг. вышел на свободу. В 1960-е гг. принял схиму с именем Пимен.
Малов Евфимий Александрович (1835-1918), протоиерей, духовный писатель. До июля 1863 г. преподавал в Казанской духовной семинарии. В том же году принят в КазДА, где преподавал татарский и еврейский языки и миссионерские дисциплины. С 1868 г. профессор на кафедре противомусульманских предметов. В 1869 г. рукоположен во иерея к Богоявленской церкви в Казани, с 1880 г. протоиерей, с 1886 г. кафедральный протоиерей, с 1870 по 1884 г. занимал кафедру еврейского языка и библейской археологии. В 1884 г. перешел на миссионерское татарское отделение, где преподавал татарский язык, этнограф тюркских и финно-угорских народов. С 1886 г. профессор, с 1889 г. заслуженный профессор. Автор многочисленных статей и книг.
Мальцев Николай Никанорович (1892 или 1893-?). В 1913 г. рукоположен во иерея. Присоединился к обновленцам. Осенью 1924 г. добровольно снял с себя сан священника. Проживал в г.Остере. Состоял на службе в комитете Красного Креста.
Матвеев Кирилл Александрович (1905-?) был близок к семье Самариных. В 1925 и в 1926 г. подавал властям заявления с протестом против ареста невиновных людей. 20.03.1927 г. был арестован по «делу митрополита Петра (Полянского)».
Матфей (Храмцев, Храмцов Матвей; † l931), епископ. В начале 1920-х гг. протоиерей Крестовоздвиженской церкви г.Чернигова. Уклонялся в обновленческий раскол. По покаянии был принят в общение с Православной Церковью. В 1923 г. хиротонисан во епископа Новгород-Северского, викария Черниговской епархии. С 1926 по 1927 г. епископ Городнянский, викарий той же епархии. С 1929 г. Брянский и Севский.
Мефодий (Герасимов Маврикий Львович; 1856-1932), митрополит. В 1894 г. хиротонисан во епископа Бийского, викария Томской епархии. С декабря 1898 г. епископ Забайкальский и Нерчинский. С 1912 г. Томский и Алтайский, с июля 1914 г. Оренбургский и Тургайский. Член Собора 1917-1918 гг. С 1918 г. архиепископ. В начале 1919 г. эмигрировал. С 1920 г. архиепископ Харбинский и Маньчжурский. С 1929 г. митрополит.
Михаил (Ермаков Василий Федорович; 1862-1929), митрополит. В 1899 г. хиротонисан во епископа. С 1905 г. епископ Гродненский и Брестский. С 1912 г. архиепископ. Член Собора 1917-1918 гг. В 1918-1920 гг. член Священного Синода. В 1920 г. управляющий московским Донским монастырем. С 1921 г. Патриарший Экзарх Украины. В 1923-1925 гг. в ссылке. По завещательному распоряжению митрополита Петра (Полянского) от 6 декабря 1925 г. назначен вторым кандидатом на должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, отклонил это поручение. В 1926-1927 гг. в ссылке. С 1927 г. член Временного Патриаршего Священного Синода.
Михаил (Новоселов Михаил Александрович; 1864-1938), мученик, православный религиозный деятель и писатель. В 1907 г. основал и возглавил «Кружок ищущих христианского просвещения в духе Православной Христовой Церкви». Издатель «Религиозно-философской библиотеки». В 1920-е гг. член Временного объединения православных приходов. В 1922 г. арестован. До ареста в 1929 г. жил в Москве и под Москвой на нелегальном положении. В 1929 г. арестован, приговорен к 8 годам заключения, в 1931-1937 гг. содержался в Ярославском политизоляторе. 17.01.1938 г. приговорен к расстрелу. Причислен клику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Михалюк Федор Корнилович (1879-1937), священник. Служил в Уссурийском крае, Хабаровске и других населенных пунктах Дальнего Востока. С 1919 г. в г.Моздоке Терской обл. С 1935 г. в с.Залазна Омутнинского р-на Кировской обл. Расстрелян.
Муравьев Михаил Артемьевич (1880-1918), большевистский военный деятель, полковник Красной армии. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1917 г. вступил в партию эсеров. После Октябрьской революции перешел на сторону советской власти. В начале 1918 г. был назначен главнокомандующим войсками, действующими против Украинской рады. При его участии большевистские военные подразделения расстреляли в Киеве около 5 тыс. человек. В июле 1918 г. поддержал левых эсеров, поднявших мятеж в Москве, был арестован и убит в Симбирске.
Назаревский Борис Владимирович († после 1918), литератор (псевдоним Бэн) и общественный деятель, активный участник монархического движения в Москве. Служил в московском цензурном комитете. Был в числе учредителей Русского монархического собрания. В 1918 г. арестован.
Назарий (Кириллов Николай Яковлевич; 1850-1928), митрополит. В 1893 г. хиротонисан во епископа Кирилловского, викария Новгородской епархии. С 1909 г. архиепископ. 28.09.1917 г. уволен на покой и назначен настоятелем Симонова монастыря в Москве. В 1919 г. управлял Донским монастырем. С 1920 г. архиепископ Курский и Обоянский. С 1921 г. митрополит.
Неплюев Николай Николаевич (1851-1908), общественный деятель и писатель. Окончил Санкт-Петербургский университет. В своем родовом имении Глуховского уезда Черниговской губернии стал заниматься обучением крестьянских детей. На свои средства основал детское общежитие при начальной школе, мужскую и женскую сельскохозяйственные школы, детский приют. В 1889 г. учредил Крестовоздвиженское трудовое братство, призванное заботиться о христианском воспитании детей и просвещении взрослых.
Несмелов Виктор Иванович (1864-1937), русский философ, богослов. В 1887 г. окончил КазДА со степенью кандидата богословия. Оставлен профессорским стипендиатом. С 1888 г. магистр богословия и доцент академии, с 1898 г. доктор богословия и экстраординарный профессор. С 1913 г. заслуженный ординарный профессор. Основной труд «Наука о человеке». В 1920-1922 гг. профессор истории и философии, логики и мировоззрения в Казанском университете. В 1932 г. осужден по групповому «Делу членов Казанского филиала “ИПЦ”». Приговорен к 3 годам ссылки в Казахстан. Скончался в Казани.
Нестор (Анисимов Николай Александрович; 1884-1962), митрополит. В 1916 г. хиротонисан во епископа Камчатского и Петропавловского. Член Собора 1917-1918 гг. В 1918 г. арестован. В 1919 г. возвратился на Камчатку. В 1921-1945 гг. настоятель Камчатского подворья в г.Харбине. С 1946 г. митрополит Харбинский и Маньчжурский, Экзарх Восточной Азии. В 1948-1956 гг. в заключении. С 18.07.1956 г. митрополит Новосибирский и Барнаульский. С 1958 г. митрополит Кировоградский и Николаевский.
Никифор (Богословский), епископ. Хиротонисан в 1922 г. во епископа Городнянского, викария Черниговской епархии. Уклонился в обновленческий раскол.
Никодим (Калиуш Иван Митрофанович; 1873-1953), схииеромонах. В 1892 г. поступил в Глинскую пустынь. В 1900 г. переведен в Чуркинскую Николаевскую пустынь Астраханской епархии. В 1901 г. пострижен в рясофор, а в 1903 г. в монашество с именем Николай. 15.12.1907 г. вернулся в Глинскую пустынь. В 1908 г. пострижен в схиму. После закрытия обители жил в Глухове, где совершал богослужения и требы на дому. Потерял зрение. В 1943 г. вернулся в Глинскую пустынь.
Никодим (Кротков Николай Васильевич; 1868-1938), священномученик, архиепископ. В 1907 г. хиротонисан во епископа. Слета 1917 г. епископ Чигиринский, викарий Киевской епархии. В 1919 г. арестован по распоряжению правительства С.В.Петлюры. До лета 1919 г. в заключении. С 1921 г. епископ Таврический и Симферопольский. В 1921-1922 гг. подвергался арестам. С 1922 г. архиепископ. В 1923-1932 гг. в заключении и ссылке. С 1932 г. архиепископ Костромской и Галичский. С 1936 г. в заключении. В 1995 г. прославлен в лике местночтимых святых Костромской епархии. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Николай (Добронравов Николай Павлович; 1861-1937), священномученик, архиепископ. Член Собора 1917-1918 гг. В 1921 г. хиротонисан во епископа. С 1923 г. архиепископ Владимирский и Суздальский. С конца 1925 г. в заключении и ссылке. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Николай (Казанский Николай Федорович; 1874-1942), священномученик, протоиерей. После 1917 г. служил в Александре-Невском кафедральном соборе г.Симферополя. В 1922 г. арестован вместе с архиепископом Никодимом (Кротковым) и приговорен к 3 годам тюремного заключения по обвинению в сопротивлении изъятию церковных ценностей. В 1922-1925 гг. в заключении. В 1925-1927 гг. вновь служил в г.Симферополе. В 1927 г. арестован, приговорен к тюремному заключению. С 1932 г. ближайший помощник епископа Порфирия (Гулевича). В 1933-1936 гг. служил во Всехсвятской церкви г.Симферополя. В 1936 г. арестован вместе с епископом Порфирием (Гулевичем). В 1937 г. приговорен к 3 годам ссылки в Красноярский край. В том же году арестован, без суда и следствия помещен на 10 лет в Красноярскую колонию для инвалидов. Скончался в Устьвымлаге. В 1998 г. канонизирован для местного почитания в Крымской епархии. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Николай (Могилевский Феодосии Никифорович; 1877-1955), священно-исповедник, митрополит. В 1919 г. хиротонисан во епископа Стародубского, викария Черниговской епархии. С 1920 г. епископ Борзенский и Сосницкий, викарий этой же епархии. С 1923 г. управлял Тульской и Одоевской епархией. В 1925 г. арестован. В 1927 г. епископ Орловский. В 1932г. арестован. Осужден на 5 лет лишения свободы. В 1937 г. освобожден. В 1941 г. архиепископ. В 1941 г. арестован, сослан в Казахстан на 5 лет. В 1945 г. назначен управляющим вновь образованной Алма-Атинской и Казахстанской епархии. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Николай (Пирский Николай Владимирович; 1855-1935), епископ. В 1923 г. рукоположен во епископа Кобелянского, викария Полтавской епархии. Окормлял также Кременчугский округ. В 1923-1927 гг. в обновленческом расколе. После принесения покаяния епископ Роменский, викарий Полтавской епархии. С 1931 г. архиепископ Новгород-Волынский. С 1932 г. архиепископ Полтавский.
Нилус Сергей Александрович (1862-1929), духовный писатель. В 1907-1912 гг. проживал в Оптиной пустыни под окормлением прп.Варсонофия, где написал большинство своих книг. После революции до 1923 г. проживал в родовом имении Жеваховых Линовице Пирятинского уезда Полтавской губернии, где была устроена домашняя церковь. Неоднократно арестовывался. После выселения в 1923 г. из Линовицы проживал в Киеве, Москве и Чернигове.
Новосельцев (Новосильцев) Петр Иванович; 1883-?), протоиерей. В 1926 г. арестован, в ссылке в Воронеже. В 1926-1927 гг. служил настоятелем Покровской церкви г.Воронежа. 25.10.1927 г. арестован, сослан на 3 года в Сибирь.
Онуфрий (Гагалюк Антон Максимович; 1889-1938), священномученик, архиепископ. В 1923 г. хиротонисан во епископа Елисаветградского, викария Херсонской епархии. В 1924-1925 гг. в заключении. В 1926-1928 гг. в ссылке на Урале, затем в г.Сургуте Тобольской губернии. С 1929 г. епископ Старооскольский. С 1933 (1934) г. архиепископ Курский и Обоянский. В 1935 г. арестован, заключен в лагерь. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Павел (Борисовский Павел Петрович; 1867-1938), митрополит. В 1916 г. хиротонисан во епископа. С 1921 г. епископ Вятский и Слободский. В 1922-1927 гг. в заключении и ссылке с коротким перерывом. С 1924 г. архиепископ. В мае 1924 г. включен в состав Священного Синода. С 1927 г. член Временного Патриаршего Священного Синода. С 1929 г. архиепископ Ярославский и Ростовский. Возведен в сан митрополита. В 1937 г. арестован. Расстрелян.
Павел (Кратиров Павел Федорович; 1871-1932), епископ. В 1922 г. хиротонисан во епископа Старобельского, викария Харьковской епархии. Проживал в г.Харькове без права выезда. С 1923 г. епископ Ялтинский, викарий Таврической епархии. Уволен на покой. С начала 1928 г. состоял в оппозиции к митрополиту Сергию. Автор посланий с протестом против нового курса митрополита Сергия. Возглавлял «иосифлянские» приходы в Харьковском, Сумском и Днепропетровском округах. В 1923-1931 гг. неоднократно подвергался арестам. В 1931 г. арестован. Скончался в тюрьме.
Палладий (Добронравов Николай; 1865-1922), епископ. 1903 г. хиротонисан во епископа Вольского. С 1914 г. епископ Саратовский и Царицынский. С 1918 г. епископ Сарапульский и Елабужский. В 1919 г. уволен на покой, согласно прошению. Назначен настоятелем Новоспасского монастыря.
Парфений (Брянских Петр Арсеньевич; 1881-1938), священномученик, епископ. В 1921 г. хиротонисан во епископа. В конце 1925 г. арестован и сослан. В 1928-1932 гг., высланный с Украины, проживал в московском Даниловом монастыре. В 1938 г. арестован. Расстрелян. Внесен в поименованный список Собора новомучеников и исповедников Российских 20 апреля 2005 г.
Парфений (Левицкий Панфил Андреевич; 1858-1922), архиепископ. В 1899 г. хиротонисан во епископа Можайского, первого викария Московской епархии. С 1911 г. архиепископ. С 1917 г. на покое, проживал в родном селе Плешивцы Полтавской губернии, занимался переводом богослужебных книг на украинский язык. С 1920 г. архиепископ Полтавский и Переяславский. В августе 1920 г. делегация от Всеукраинской церковной рады обратилась к архиепископу Парфению с просьбой принять украинских церковных автокефалистов под свое окормление. Архиепископ Парфений согласился и рукоположил для автокефалистов около 30 священников. По требованию Святейшего Патриарха Тихона и Священного Синода выпустил воззвание, в котором отмежевался от автокефалистов как нарушителей церковных канонов, однако на самочинном «соборе» автокефалистов в октябре 1921 г. заочно был возведен ими в сан митрополита. Будучи сторонником автокефалии, он не считал необходимым ее немедленное учреждение.
Пахомий (Кедров Петр Петрович; 1876-1937), архиепископ. В 1911 г. хиротонисан во епископа. С 1917 г. епископ Черниговский и Нежинский. Член Собора 1917-1918 гг. В 1922 г. арестован. С 1923 г. архиепископ. В 1925 г. проживал в Москве без права выезда. С конца 1925 г. в заключении и ссылке. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Пахомий (Якименко Павел Ефимович; 1881-?), иеромонах. В 1929 г. проживал в г.Стародубе. Проходил по одному делу с епископом Дамаскином. Приговорен к 5 годам ИТЛ.
Петр (Зверев Василий Константинович) (1878-1929), священномученик, архиепископ. В 1919 г. хиротонисан во епископа. С 1920 г. епископ Старицкий, викарий Тверской епархии. В 1921 и 1922 гг. несколько раз был арестован. В 1923-1924 гг. в ссылке. С декабря 1925 г. архиепископ Воронежский. В 1926 г. арестован. С 1927 г. в заключении в Соловецком лагере. После выхода июльской декларации 1927 г. находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). Скончался в лагере. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Петр (Полянский Петр Федорович; 1862-1937) — священномученик, митрополит, Патриарший Местоблюститель. Член Священного Собора Российской Православной Церкви 1917-1918 гг. В сентябре 1920 г. хиротонисан во епископа Подольского, викария Московской епархии. В 1921 г. подвергался арестам. В 1921-1923 гг. в ссылке. С 1923 г. архиепископ Крутицкий. В 1924 г. возведен в сан митрополита, член Священного Синода. По завещательному распоряжению св.Патриарха Тихона от 07.01.1925 назначен третьим кандидатом на должность Местоблюстителя Патриаршего Престола. 12.04.1925 собором сорока пяти епископов утвержден в должности Местоблюстителя Патриаршего Престола. С декабря 1925 г. в заключении. Расстрелян в г.Магнитогорске Челябинской обл. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 1997 г.
Петр (Рождественский; 1865-1932), обновленческий «архиепископ». Священник Николаевской церкви г.Усмани. В 1922 г. уклонился в обновленческий раскол. В 1922 г. «хиротонисан во епископа». 4.10.1922 г. командирован в г.Симферополь для устроения церковных дел. С 1923 г. обновленческий «епископ» Таврический, перемещен на Борисоглебскую кафедру Тамбовской епархии. С 1925 г. «архиепископ» Новочеркасский. 1931 г. архиепископ Ярославский.
Петр (Федосихин Дмитрий Андреевич; 1867-?), схиепископ. Последний духовник на подворье Сурского монастыря в г.Архангельске, ученик св.прав. о.Иоанна Кронштадтского. Тайно хиротонисан во епископа. В 1939 г. арестован и осужден на 5 лет заключения в Казахстанском лагере. В ссылке принял великую схиму. В 1941 г. арестован.
Петровский Григорий Иванович (1878-1958), советский партийный и государственный деятель. В 1919-1938 гг. председатель Всеукраинского ЦИК. В 1938-1939 гг. заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР. С 1940 г. сотрудник Музея революции.
Пироженко Илья Иоаннович (1888-1937), протоиерей. Служил на Украине. В 1923-1926 гг. в заключении в Соловецком лагере. После освобождения жил в Воронеже на положении административно-ссыльного. В 1927 г. сослан в Сибирь на 3 года. После освобождения жил в г.Казани. В 1925 г. арестован. Заключен в лагерь в Магадане. Расстрелян.
Пискановский Николай Акимович (1887-1932), протоиерей. В 1914-1922 гг. настоятель храма в г.Александрия Херсонской губернии. В 1923 г. арестован. Сослан в г.Полтаву на 3 года. В 1927 г. арестован в г.Полтаве. Сослан в г.Курск. Примкнул к «иосифлянскому» движению в Воронежской епархии. В 1928 г. арестован. Приговорен к 3 годам заключения в Соловецком лагере. Умер в заключении.
Позднеев Алексей Матвеевич (1851-1920), выдающийся монголовед. Совершил в Монголию две продолжительные поездки, из которых привез обширный этнографический и архивный материал. Ординарный профессор по кафедре монгольской словесности в Санкт-Петербургском университете. С 1899 по 1917 г. директор Восточного института во Владивостоке; позднее преподавал в Петербурге на восточном факультете Санкт-Петербургского университета. Автор многочисленных монографий, учебников.
Попов Иоанн Васильевич (1865-?), священник, писатель. Профессор КазДА по кафедре истории ламаизма и монгольского языка. Автор труда «Ламаизм в Тибете, его история, учение и учреждения» (Казань, 1898).
Прокопий (Титов Петр Семенович; 1877-1937), священномученик, архиепископ. В 1914 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. В 1914 г. хиротонисан во епископа Елисаветградского, викария Херсонской епархии. С 1919 г. епископ Николаевский, викарий Одесской епархии; с 1921 г. епископ Одесский и Херсонский. В начале 1920-х гг. арестован и приговорен к заключению. С 1925 г. архиепископ Херсонский и Николаевский. В ноябре 1925 г. арестован, приговорен к 3 годам заключения в Соловецком лагере. В ноябре 1928 г. в тобольской ссылке. В 1928 г. смещен с Херсонской кафедры в числе других ссыльных украинских архиереев. Во второй половине 1930-х гг. в ссылке в Узбекской ССР. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870-1920), организатор и руководитель Русского народного союза имени Михаила Архангела. Депутат II, III, IV Государственной думы. Принимал участие в работе съезда русских людей в 1909 г.
Рождественский Измаил Васильевич (1894-1937), протоиерей. В 1919 г. служил регентом в Новгородском монастыре Антония Римлянина. В 1920 г. рукоположен во иерея. Служил в соборе г.Тихвина Череповецкой губернии. В 1921 г. был арестован. Через 3 месяца освобожден с лишением права проживать в Череповецкой губернии. С 1922 г. настоятель Спасо-Преображенской церкви в с.Стрельна Петергофского уезда Петроградской губернии. После июльской декларации 1927 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). 25.02.1928 г. арестован. Приговорен к 3 годам ссылки на Урал. С 1934 г. служил в с.Быстрица Оричевского района Вятской области. С 1936 г. находился на нелегальном положении и служил тайно. В 1937 г. арестован. Причислен к лику святых Русской Православной Церковью за границей.
Розанов Александр Яковлевич (1883-1937), священник. Родился в г.Глухове Черниговской губернии. Сослан в Алтайский край. В 1936 г. арестован. Приговорен к заключению в Сиблаг. Расстрелян.
Рохлиц Леонид, священник, настоятель Покровского храма на Подоле в Киеве. Один из активных деятелей «иосифлянского» движения. В 1931 г. арестован.
Саблер (Десятовский) Владимир Карлович (1847-1929), российский церковный и государственный деятель, юрист. В1911-1915 гг. обер-прокурор Святейшего Синода. В ноябре — декабре 1925 г. был арестован. В 1926-1929 гг. в ссылке в г.Твери. Умер в ссылке.
Сальков Евгений Васильевич (1830-1937), протоиерей. Родился в г.Симферополе Таврической губернии. Окончил духовную семинарию, юридический факультет Таврического университета. Осенью 1922 г. Верховным революционным трибуналом при КрымЦИКе привлечен к суду по «Делу крымских церковников». Обвинен в противодействии изъятию церковных ценностей. Приговорен к 3 годам лишения свободы. С декабря 1922 г. находился в тюрьме г.Новгорода вместе с архиепископом Никодимом (Кротковым), протоиереем Николаем Казанским и протоиереем Николаем Мезенцевым. Через 10 месяцев отпущен досрочно. В 1924 г. рукоположен во иерея епископом Дамаскином. В 1924-1930 гг. служил в г.Глухове Черниговской губернии. В 1930 г. арестован. Осужден на 10 лет ИТЛ, заключен в Сиблаг. В 1934 г. вновь арестован и приговорен к заключению в лагере. Расстрелян.
Самарин Александр Дмитриевич (1868-1932), церковный и государственный деятель. В 1908-1915 гг. предводитель дворянства Московской губернии. С 1912 г. член Государственного совета. С мая 1907 по 25 сентября 1915 г. обер-прокурор Святейшего Синода. В 1917 г. участник епархиального съезда Московской губернии. Член Собора 1917-1918 гг. В 1918-1919 гг. председатель Совета объединенных приходов г. Москвы. В 1919 г. арестован по делу Совета объединенных приходов г.Москвы (Самарина — Кузнецова). В январе 1920 г. приговорен к расстрелу; расстрел был заменен заключением в лагере. В марте 1922 г. освобожден по амнистии. Осенью 1925 г. вновь арестован, приговорен к ссылке в Якутск на 3 года. В 1929 г. поселился в г.Костроме, где и скончался.
Секундов Александр Александрович (1876-1938), священник. Член Собора 1917-1918 гг. по избранию как клирик от Черниговской епархии. Служил в Крестовоздвиженской церкви на хуторе Воздвиженки Глуховского уезда Черниговской губернии. В 1925 г. арестован. Приговорен к году лишения свободы и 3 годам высылки из Глуховского округа. С января 1927 г. служил в с.Опеченский Посад Новгородской губернии. В 1937 г. арестован. Расстрелян.
Селецкий Григорий Гаврилович (впоследствии игумен Иоанн; 1885-1971), протоиерей. Окончил философский факультет Геттингенского университета (Германия). В 1914 г. был на фронте. В 1923 г. рукоположен во иерея. С 1926 г. проживал в г.Харькове с подпиской о невыезде. После выхода июльской декларации 1927 г. находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1931 г. осужден. Приговорен к 10 годам заключения. В 1938 г. проживал в Херсонской области. В том же году арестован. Приговорен к 5 годам ИТЛ. В 1940 г. в первый день Пасхи был неожиданно освобожден. Пострижен в монашество схиархиепископом Антонием (Абашидзе). В 1941 г. находился в оккупации, где был возведен в сан игумена. С 1944 г. жил в Почаевской лавре, затем в г.Кременце под подписку о невыезде. Служил тайно.
Серафим (Александров Дмитрий Александрович; 1867-1937), митрополит. В 1914 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. С 1919 г. епископ Тверской и Кашинский. С 1920 г. член Священного Синода. С 1922 г. архиепископ. В апреле 1922 г. арестован в Москве по обвинению в «сопротивлении изъятию церковных ценностей». С 1924 г. митрополит. В мае 1924 г. включен в состав членов Священного Синода и ВЦС. В декабре 1925 г. арестован, освобожден под подписку о невыезде. С ноября 1926 г. в ссылке. В 1927 г. включен в состав Временного Патриаршего Священного Синода. В 1933-1936 гг. митрополит Казанский и Свияжский. Расстрелян.
Серафим (Остроумов Михаил Митрофанович; 1880-1937), священномученик, архиепископ. В 1916 г. хиротонисан во епископа Вельского, викария Холмской епархии. С 1917 г. епископ Орловский и Севский. Член Собора 1917-1918 гг. В 1922-1924 гг. в заключении. С 1924 г. архиепископ. В 1926 г. арестован. Выслан из пределов Орловской епархии. В 1927 г. архиепископ Смоленский и Дорогобужский. В 1936 г. арестован, заключен в лагерь. Расстрелян. Причислен к лику святых на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 2000 г.
Серафим (Самойлович Семен Николаевич; 1881-1937), священномученик, архиепископ. В 1920 г. хиротонисан во епископа Угличского, викария Ярославской епархии. В 1922 г. в тюремном заключении. С 1924 г. архиепископ. По завещательному распоряжению-посланию митрополита Иосифа (Петровых) от 08.12.1926 г. назначен третьим кандидатом на должность временно исполняющего обязанности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. С декабря 1926 по март 1927 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя. В начале 1928 г. в составе группы архиереев Ярославской епархии подписал декларацию об отделении от митрополита Сергия (Страгородского), вскоре арестован и сослан. С 1929 г. в заключении. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Серафим (Чичагов Леонид Михайлович; 1856-1937), священномученик, митрополит. В 1905 г. хиротонисан во епископа. С 1912 г. архиепископ. Член Собора 1917-1918гг. В 1918 г. митрополит Варшавский и Привислинский, для управления епархией выехать не смог. В 1921 г. арестован. В 1922-1924 гг. в ссылке. В 1928-1933 гг. митрополит Ленинградский. Расстрелян. Причислен клику святых Архиерейским Собором Русской Православной Церкви 1997 г.
Сергий (Дружинин Иван Прохорович; 1863-1937), епископ. 1900-1918 гг. духовник великих князей Константина и Дмитрия Константиновичей Романовых и членов их семей. В 1924 г. хиротонисан во епископа Нарвского, викария Ленинградской епархии. 26.12.1927 г. вместе с епископом Димитрием (Любимовым) подписал акт отхода от митрополита Сергия (Страгородского). 30.12.1927 г. запрещен митрополитом Сергием в священнослужении. Заявил о своем раскаянии. В начале января 1928 г. запрещение было снято, назначен епископом Копорским, викарием Ленинградской епархии. После письма митрополита Иосифа (Петровых) от 7 января 1928 г. вновь в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). 27.03.1928 г. митрополитом Сергием (Страгородским) уволен с кафедры и запрещен в священнослужении. После ареста епископа Димитрия (Любимова) в ноябре 1929 г. возглавил «иосифлянское» движение. В 1930 г. арестован. В 1931-1934 гг. в ярославском политизоляторе. В 1935 г. сослан в Марийскую АО. В 1937 г. арестован. Расстрелян.
Сергий (Зверев Александр Михайлович; 1870-1937), священномученик, епископ. В 1922 г. хиротонисан во епископа Севастопольского, викария Таврической епархии. С 8 октября 1923 по 1924 г. в тюрьме. В 1924-1926 гг. в.у. Самарской епархией. В 1926 г. арестован. Приговорен к ссылке. В 1927-1929 гг. в заключении. В 1929-1935 гг. архиепископ Елецкий. В 1935 г. арестован. Приговорен к 5 годам ИТЛ. Заключен в Карагандинский лагерь. Арестован в лагере. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Сергий (Куминский Александр Сергеевич; 1869-1937), епископ. 1.09.1923 хиротонисан во епископа Радомышльского и Чернобыльского, викария Киевской епархии. В 1924 г. арестован. В 1925 г. в.у. Киевской епархией. В 1925 г. арестован. Отправлен в Краснококшайский лагерь. С 1928 г. епископ Бершадский, викарий Киевской епархии. С 1930 г. епископ Бузулукский, викарий Самарской епархии. В том же году арестован. Приговорен к 3 годам ссылки в Северный край. С 1934 г. епископ Бузулукский, викарий Самарской епархии. С 1935 г. епископ Вольский, викарий Саратовской епархии. С 1936 г. епископ Ачинский, в.у. Красноярской и Енисейской епархией. Расстрелян.
Сергий (Страгородский Иван Николаевич; 1867-1944), митрополит, впоследствии Патриарх Московский и всея Руси. В 1901 г. хиротонисан во епископа. С 1905 г. архиепископ Финляндский и Выборгский. С 1911 г. член Святейшего Синода. С 1912 г. председатель Предсоборного совещания при Святейшем Синоде. С августа 1917 г. архиепископ Владимирский и Шуйский. Член Предсоборного совета и Собора 1917-1918 гг. Член Священного Синода. С ноября 1917 г. митрополит. В 1922 и 1923 гг. подвергался арестам. В июне 1922 г. перешел в обновленческий раскол. В августе 1923 г. принес покаяние, принят в сущем сане. С марта 1924 г. митрополит Нижегородский. С мая 1924 г. член Священного Синода. По завещательному распоряжению митрополита Петра (Полянского) от 06.12.1925 г. назначен первым кандидатом на должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. С декабря 1925 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя. С ноября 1926 по март 1927 г. в заключении в тюрьме. 29.07.1927 г. издал декларацию, вызвавшую разделение в Русской Православной Церкви. С 1934 г. Блаженнейший митрополит Московский и Коломенский. С 1936 г. Патриарший Местоблюститель. С 19.09.1943 г. Патриарх Московский и всея Руси.
Симеон (Холмогоров Михаил Михайлович, в схиме Даниил; 1874-1937), архимандрит. С 1906 г. ректор Тамбовской духовной семинарии в сане архимандрита. Во время студенческих волнений 7.04.1907 г. стал жертвой покушения семинаристов, был прикован к инвалидной коляске. В 1907 г. в Седмиезерной пустыни Казанской губ. В 1908-1915 гг. жил в Спасо-Елеазаровой пустыни Псковской губернии, у своего духовного отца, старца Гавриила (Зырянова), о котором написал книгу. После смерти старца поселился в г.Сергиеве, затем в Даниловом монастыре. С 1930 г. в ссылке в г.Владимире, а затем в г.Киржаче. В 1936 г. арестован. Расстрелян.
Синицкая Людмила Ивановна (урожденная Бабура; 1878-1964), супруга протоиерея Григория Синицкого. В 1896 г. сочеталась браком с Григорием Дмитриевичем Синицким, псаломщиком Успенского собора г.Александрии. Вскоре ее супруг был рукоположен во священника и получил назначение в с.Троицкое-Сафоново Херсонской губ. В семье родилось пять дочерей. В 1916 г. семья переехала в г.Николаев, куда был назначен настоятелем собора Рождества Богородицы о.Григорий. В 1922 г. умерла 12-летняя младшая дочь Синицких. В 1931 г. Людмила Ивановна была арестована спустя две недели после ареста мужа. В апреле 1931 г. были арестованы две их дочери, которые были сосланы на 3 года в Казахстан. Последние годы жила в г.Костроме.
Синицкий Григорий Дмитриевич (1873-1941), протоиерей. В 1896 г. рукоположен по иерея. Служил в с.Троицкое-Сафоново Херсонской губернии. С 1916 г. настоятель собора Рождества Богородицы в г.Николаеве Херсонской губернии. После выхода июльской декларации 1927 г. находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). С 1928 г. о.Григорий был отстранен от служения. В 1931 г. арестован. Сослан в Вологодскую область на 3 года. После окончания ссылки о.Григорий приехал в Самарканд к своей жене и двум старшим дочерям, поселившимся там после трехлетней ссылки в г.Аулие-Ата. В 1937 г. арестован. Осужден на 10 лет ИТЛ. Скончался в заключении на второй день Пасхи.
Скадовская Екатерина Владимировна, супруга протоиерея Иоанна Скадовского. Когда в 1931 г. был арестован ее муж, она взяла на себя связь со ссыльным духовенством, распространение документов и писем, приходивших из ссылки, и пр. В 1932 г. арестована. Приговорена к 5 годам ИТЛ.
Скворцов Василий Михайлович (1859-1932), известный миссионер, общественный деятель, участник монархического движения. Основатель журнала «Миссионерское обозрение», который издавал и редактировал в течение 20 лет (1896-1916). Чиновник особых поручений при обер-прокуроре Святейшего Синода. С 1906 г. издавал и редактировал ежедневную церковно-политическую газету «Колокол». На Съезде русских людей в Москве 27 сентября — 4 октября 1909 г. выступал с приветствием от Союза правой русской печати, был товарищем председателя двух отделов (по церковным вопросам и вопросам печати). После Октябрьской революции эмигрировал, жил в Югославии, умер в г.Сараево.
Скоропадский Павел Петрович (1873-1945), гетман Украины. С 1917 г. командующий вооруженными силами Центральной рады Украинской народной республики. С 29 апреля 1918 г. гетман Украины и глава Украинского государства. 14 декабря 1918 г. отрекся от власти. Эмигрировал в Германию.
Смидович Петр Гермогенович (1874-1935), советский партийный и государственный деятель. Член РСДРП с 1898 г. В 1924-1929 гг. возглавлял секретариат по делам культов при председателе ВЦИК. В 1929-1934 гг. председатель постоянной Комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК.
София (Гринева Софья Евгеньевна; 1873-1941), игумения. В конце 1912 или начале 1913 г. была назначена игуменией Покровского монастыря г. Киева. В 1917 г. была арестована большевиками. Через некоторое время выпущена. После закрытия Покровского монастыря вместе с некоторыми сестрами монастыря проживала в поселке Ирпень под Киевом В 1934 г. пострижена в великую схиму епископом Дамаскином.
Софроний (Несмеянов Софроний Харитонович; 1870-1937) преподобномученик, иеромонах. С 1910 г. иеродиакон, служил в Свято-Духовском монастыре в г.Царицыне. В 1915 г. рукоположен во иеромонаха. 1915-1917 гг. служил в Хвалынском монастыре Саратовской губернии. С 1917 г. в миссионерской школе с. Подлесное Саратовской губ. В январе 1919 г. поступил в Добровольческую армию Деникина полковым священником, где прослужил до разгрома белого движения. В 1920-1922 гг. служил на подворье Георгиевского монастыря вместе с епископом Дамаскином, затем в храмах различных сел Саратовской губернии. Неоднократно арестовывался. В 1931 г. сослан на 3 года в Северный край. С 1935 г. служил в селах Калининской области. Расстрелян. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 2000 г.
Спиридон (Кисляков Георгий Степанович; 1875-1930). В 1903 г. принял монашеский постриг, рукоположен во иеромонаха. Нес миссионерское служение в Забайкалье. С 1905 г. духовник читинской тюрьмы и нерчинской каторги. В 1905 г. арестован как политический деятель, в 1906 г. под арестом. В 1908 г. переселился на Украину. В 1913 г. служил в Одессе. В 1915 г. на Юго-Западном фронте. Возведен в сан архимандрита. Придя к выводу о несовместимости христианства с войной, написал послание Священному Синоду с изложением взглядов о войне, государстве и Церкви. В 1917 г. переехал в г.Киев, основал Братство Сладчайшего Иисуса, духовно окормлял нищих и бездомных киевлян. Опубликовал несколько своих книг («Из виденного и пережитого», «Исповедь священника перед Церковью», «Царь Христианский»). Настоятель Преображенского храма на ул.Павловской в г.Киеве. За нововведения в богослужении подвергнут прещениям. В конце 1927 г. активно выступил против июльской декларации митрополита Сергия.
Стефан (Адриашенко Степан Максимович; 1870-1941?), епископ. В 1924 г. хиротонисан во епископа Александровского, викария Екатеринославской епархии. В том же году выслан в г.Харьков без права выезда. С 1926 г. епископ Александровский и Павлоградский, в.у. Екатеринославской епархией. В том же году выслан в Казахстан. С 1933 г. епископ Рыльский, викарий Курской епархии. С 1934 г. архиепископ. В 1935 г. архиепископ Арзамасский, викарий Горьковской епархии. В том же году арестован, сослан в Архангельск. 1941 г. арестован, умер в лагере.
Стефан (Архангельский Николай; 1861-1914), архиепископ. С 1902 г. епископ Сумский, викарий Харьковской епархии. На Съезде русских людей 1909 г. епископ Стефан был председателем отдела по школьным вопросам. С 1911 г. архиепископ Курский и Обоянский.
Стефан (Знамировский Николай Иванович; 1879-1937), архиепископ. Член Собора 1917-1918 гг. В 1924 г. хиротонисан во епископа Шадринского, викария Свердловской епархии. В 1925 г. в.у. Пермской епархией. В 1926-1927 гг. в.у. Свердловской епархией. В 1926 г. арестован. Приговорен к 3 годам ссылки. С 1927 г. епископ Калужский. Назначения не принял, находясь в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). Запрещен в священнослужении. Воссоединился с митрополитом Сергием (Страгородским) и Временным при нем Патриаршим Священным Синодом. С 1929 г. епископ Вятский. В 1929 г. арестован и приговорен к 3 годам заключения. С 1933 г. епископ Ульяновский, затем Вологодский. С 1934 г. архиепископ. В 1935 г. арестован. Приговорен к 5 годам ссылки в Северный край. Расстрелян.
Стефан (Проценко Степан Максимович; 1889-1960), архиепископ. В 1926 г. хиротонисан во епископа Козелецкого, викария Черниговской епархии. В 1926-1928 гг. проживал в г.Харькове без права выезда. В 1931 г. находился в заключении. В 1932 г. епископ Черниговский и Козелецкий. В 1936-1942 гг. в заключении. В 1942 г. епископ Уфимский. Возведен в сан архиепископа. 8.09.1943 г. участвовал в Соборе, избравшем Патриархом митрополита Сергия (Страгородского). С 1944 г. архиепископ Полтавский и Кременчугский. В 1945-1959 г. архиепископ Харьковский и Богодуховский. В 1948 г. участвовал в совещаниях Патриархов и представителей автокефальных Православных Церквей в Москве. С 1959 г. митрополит Харьковский и Богодуховский.
Титов Федор Иванович (1864-1935), профессор-протоиерей КДА по кафедре русской церковной истории, редактор «Киевских епархиальных ведомостей». С 1920 г. в эмиграции, профессор богословского факультета Белградского университета в Югославии.
Тихон (Беллавин, Беллавин Василий Иванович; 1865-1925), Патриарх Московский и всея России. В 1897 г. хиротонисан во епископа Люблинского, викария Холмско-Варшавской епархии. С 1898 г. епископ Алеутский и Аляскинский. С 1900 г. именовался Алеутским и Северо-Американским. С 1905 г. архиепископ. С 1907 г. архиепископ Ярославский и Ростовский. С 1913 г. архиепископ Литовский и Виленский. С 13 августа 1917 г. митрополит Московский и Коломенский, возведен в сан митрополита. 21 ноября (4 декабря) 1917 г. на Соборе 1917-1918 гг. избран Патриархом Московским и всея России. В апреле 1922 г. арестован и находился в заключении до июня 1923 г. Скончался 25 марта 1925 г. на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы. Мощи свт.Тихона почивают в соборном храме Донского монастыря в г.Москве. Причислен к лику святых Архиерейским Собором 1989 г.
Тихон (Оболенский Иван Иванович; 1856-1926), митрополит. В 1901 г. хиротонисан во епископа. Член Собора 1917-1918 гг. С 1918 г. архиепископ Уральский и Николаевский. В 1922 г. выслан в Москву без права выезда. С 1924 г. митрополит. С мая 1924 г. член Священного Синода и Высшего церковного совета.
Тихон (Шарапов Константин Иванович; 1886-1937), епископ. В 1925 г. хиротонисан во епископа Гомельского, викария Могилевской епархии. В 1925 г. арестован, доставлен в Москву, где проживал без права выезда. Осужден по «делу митрополита Петра (Полянского)». Сослан в г.Чимбай Каракалпакской области. В 1927 г. арестован в ссылке. Заключен в Соловецкий лагерь. С 1930 г. в ссылке в г.Архангельске. В 1931-1934 гг. в заключении. С 1934 г. епископ Рязанский. В том же году сослан в Казахстан. Архиепископ Алма-Атинский. Расстрелян.
Токаревский Владимир Петрович (1882-?), иподиакон. В 1925 г. иподиаконствовал у епископов, которые служили в Даниловом монастыре. 1.12.1925 арестован и сослан в Туруханский край.
Тучков Евгений Александрович (1892-1957), сотрудник ОГПУ. В 1922 г. назначен заместителем начальника 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ. В 1922-1929 гг. начальник 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ. С сентября 1922 г. секретарь АРК. В 1939 г. уволился из ГУГБ НКВД.
Фаррар Фредерик Вильям (1831-1903), англиканский духовный писатель. Автор книг «История Древней Церкви», «Жизнь Иисуса Христа» и др.
Феодор (Власов; около 1880-1924), епископ. Священник в Киевском Флоровском женском монастыре. В 1924 г. хиротонисан во епископа Новозыбковского.
Феодор (Поздеевский Александр Васильевич; 1876-1937), архиепископ. В 1909 г. хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии. В 1909-1917 гг. ректор МДА. С 1.05.1917 г. настоятель Московского Данилова монастыря. В 1920-1925 гг. подвергался арестам. С августа 1923 г. архиепископ. В 1925-1927 гг. в ссылке в г.Аулие-Ата (Казахстан). В 1929 г. арестован, приговорен к 3 годам лагерного заключения. В 1929-1932 гг. в заключении в Свирлаге. В 1933 г. приговорен к 5 годам ссылки. В июле 1937 г. арестован. Расстрелян.
Феофил (Булдовский Феофил Иванович; 1865-1944), митрополит. С 1923 г. епископ Лубненский. Возглавил движение по получению автокефалии Полтавской епархией (так называемые «феофиловцы» или «лубненский раскол»). Возведен в сан архиепископа. С 1926 по 1937 г. служил в Луганске и в Харькове. С 1941 г. митрополит Харьковский; с 1942 г. в юрисдикции Украинской Автокефальной Православной Церкви, основанной митрополитом Поликарпом (Сикорским). После вступления советских войск в г.Харьков написал прошение о переходе в Московскую Патриархию. В 1943 г. был арестован советскими органами по обвинению в сотрудничестве с гитлеровцами. Скончался в заключении.
Филарет (Линчевский Андрей Константинович; 1873-1941), епископ. 2.12.1923 г. хиротонисан во епископа Черкасского и Чигиринского, викария Киевской епархии. В 1926-1928 гг. в ссылке на Урале. С 1932 г. архиепископ Винницкий. С 1934 г. архиепископ Уманский, викарий Киевской епархии, в том же году архиепископ Волынский и Житомирский. В 1937 г. арестован. Умер в заключении.
Филипенко Александр Леонтьевич (1883-1960-е), протоиерей. В 1920-е гг. служил в Одесской губернии. 16.04.1927 г. арестован. Выслан на 3 года в г.Воронеж. В оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В мае 1928 г. арестован. Приговорен к 3 годам концлагеря. В заключении в Соловецком лагере. В 1931 г. сослан на 3 года в Севкрай. Позднее принял монашество, возведен в сан архимандрита. В 1930-е гг. жил нелегально в Мичуринске (Козлове), работал печником, служил тайно. В 1946 г. арестован. Приговорен к 10 годам ИТЛ. В заключении в Горьковской области. В 1954 г. освобожден. В 1956-1960 гг. возглавлял тайные общины ИПЦ в Темиртау (Казахстан) и соседних рабочих поселках. Арестован в 1960 г.
Цокот (Цокота) Кирилл Михеевич (1888-?), диакон. Родился г.Нежине Черниговской губернии. В 1926 г. был арестован как «злостный неплательщик налогов». Приговорен к конфискации имущества. В 1929 г. служил в с.Выровка Конотопского округа УССР. 2.12.1929 г. арестован. Приговорен к 10 годам ИТЛ. Проходил по одному делу с епископом Дамаскином.
Цыбиков Гомбожап Цэбекович (1873-1930), русский ученый бурятского происхождения, автор трудов по истории и культуре Тибета, грамматике монгольского языка и тибетских наречий. Предпринял путешествие в Тибет. Автор труда «Буддист-паломник у святынь Тибета», который принес ему мировую известность. Был удостоен премии имени Н.М.Пржевальского и золотой медали «За блестящие результаты путешествия в Лхасу».
Чернозубов Федор Григорьевич (1863-1919), генерал-лейтенант. С 1.4.1915 г. начальник 4-й Кавказской казачьей дивизии на Кавказском фронте. С 4.07.1916 г. командир 2-го Кавказского кавалерийского корпуса. После развала фронта состоял в распоряжении донского атамана, был управляющим военным и морским отделом Войска Донского. Автор статей по разведке.
Шечков Георгий Алексеевич (1856-1920), правовед, публицист. Входил в монархическую организацию «Кружок москвичей».
Шипунов Леонид Иванович (1878-?), деятель Церкви. В 1908-1918 гг. гласный Иркутской думы. В 1925 г. арестован, заключен в Соловецкий лагерь. В 1927 г. арестован вместе с епископом Ираклием (Поповым), протоиереем Иаковом Галаховым и др. Приговорен к высылке из Иркутской области.
Шпаковский Димитрий Венедиктович (1886-1942), священник. В 1921 г. рукоположен в диакона, затем во иерея. Служил в церкви с.Василькова Киевской губернии. В 1930 г. в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). В конца февраля 1931 г. настоятель Преображенской церкви г.Киева. После закрытия церкви в октябре 1933 г. тайно окормлял общину прихожан. Периодически служил в Ильинской церкви. В мае 1934 г. епископом Дамаскином назначен киевским благочинным. В июле 1935 г. арестован. Приговорен к ссылке в Северный край. В 1939 г. арестован и приговорен к 5 годам ИТЛ. Скончался в Обозерском лагерном отделении Архангельской области.
Щербаков Андрей Никанорович (1898-1937), священник. Служил в г.Стародубе Черниговской губернии. 29.10.1929 г. арестован как «член церковной к.-р. группировки». Помимо основного обвинения о.Андрей обвинялся в том, что в бытность епископа Дамаскина в ссылке оказывал ему материальную поддержку. Осужден на 10 лет ИТЛ. Расстрелян в Медвежьегорском лагере.
Экземплярский Василий Ильич (1875-1933), богослов, религиозный публицист, профессор по кафедре нравственного богословия КДА. Защитил магистерскую диссертацию по теме «Библейское и святоотеческое учение о сущности священства». Секретарь Киевского религиозно-философского общества.
Эндека Евгений Павлович (1883-?), протоиерей. В 1914 г. настоятель Николаевского собора г.Бахчисарая. В 1922 г. присоединился к «Живой Церкви». В 1923 г. был арестован и выслан из Крыма. По возвращении служил в различных храмах Крыма. Был настоятелем греческой Афанасьевой церкви в Керчи. В 1936 г. арестован как греческий националист. Осужден на 4 года ИТЛ.
Юденич Николай Николаевич (1862-1933), военачальник, генерал от инфантерии. Участник русско-японской войны 1904-1905 гг. В 1913-1915 гг. начальник штаба Кавказского военного округа, в 1915-1917 гг. командующий Кавказской армией, в 1916 г. успешно провел Эрзурумскую и Трапезундскую операции. В марте — апреле 1917 г. главнокомандующий Кавказской армией. В июне 1919 г. возглавил Северо-Западную армию, с которой в октябре — ноябре 1919 г. предпринял поход на Петербург, но вынужден был отступить в Эстонию. Умер во Франции.
Юлиан Отступник, Флавий Клавдий (331-363), римский император. Став императором, открыто объявил себя сторонником языческой религии, реформировав ее на базе неоплатонизма; издал два эдикта против христиан, восстановил языческие храмы. Является автором ряда сочинений, направленных против христиан.
Для составления биографических справок использовались издания: «За Христа пострадавшие: Гонения на Русскую Православную Церковь. 1917-1956: Биографический справочник. Кн.1: А-К. М.: Изд-во ПСТБИ, 1997; История иерархии Русской Православной Церкви: Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. (с приложениями) / М.Е.Губонин, П.Н.Грюнберг и др. М., 2006. С.861-870; Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 год (включительно): В 6 т. Erlangen, 1979-1989; Обновленческий раскол: Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики / Сост. И.В.Соловьев. М., 2002; Феодосий (Процюк), митр. Обособленческие движения в Православной Церкви на Украине, 1917-1943. М., 2004. С.255; Православная энциклопедия. Т.I-XV. М., 2000-2007 и др.; электронные ресурсы: база данных кафедры информатики ПСТГУ; http://zarubezhje.narod.ru/tya/f_032.htm; http://www.ortho-rus.ru/cgi-bin/ps_file.cgi?2_1166 и др.
..............................
Основные события жизни священномученика Дамаскина
1878, 29 октября — родился в заштатном г.Маяки Одесского уезда Херсонской губернии в семье чиновника.
1887 — поступил в приготовительный класс Херсонского духовного училища.
1891 — оставлен в 3-м классе повторно.
1893 — окончил Херсонское духовное училище и удостоился перевода в Одесскую духовную семинарию.
Обучался в Одесской духовной семинарии, из 2-го класса уволен.
1895 — обучался в Херсонской учительской семинарии.
1902 — окончил миссионерские курсы при Казанской духовной академии.
Управлял хором Спасского монастыря в Казани.
1902, 9 июня — принял монашеский постриг.
1902, 10 июня — рукоположен в сан иеродиакона.
1902, 30 июня — рукоположен в сан иеромонаха в г.Перми.
1902, 26 октября — назначен заведующим Читинским миссионерским училищем.
1903, 15 ноября — назначен миссионером в Агинский Николаевский и Иргенский Знаменский стан.
1904, 1 января — перемещен в Курумкано-Гагаринский стан с оставлением на прежнем месте.
1904, 10 июня — перемещен в Иргенский миссионерский стан.
1904, 15 июня — объявлена благодарность с выдачей грамоты и Архипастырским благословением за пожертвование двух икон: Спасителя и Божией Матери.
1905, 22 января — награжден набедренником.
1905, 2 сентября — откомандирован с оставлением в должности для поступления во Владивостокский Восточный институт.
1905, 12 сентября — зачислен слушателем курсов Владивостокского Восточного института.
1905, 11 ноября — 1906, 7 ноября — учитель пения Владивостокской мужской гимназии.
1906, 16 сентября — законоучитель Владивостокской мужской гимназии.
1907, 22 января — уволен из Забайкальской епархии.
1907, 1 февраля — принят на службу во Владивостокскую епархию с причислением к Владивостокскому архиерейскому дому.
И. д. настоятеля церкви Владивостокского Восточного института. Служил в храме в г. Седанка.
1907, 1 июля — назначен настоятелем Петропавловского собора на Камчатке, и.д. благочинного Камчатского и Гижигинского округов, а также председатель местного отделения Епархиального училищного совета и окружной наблюдатель церковных школ.
1907, 2 августа — освобожден от назначения на Камчатку, причислен к архиерейскому дому во Владивостоке.
1908, ноябрь — настоятель церкви мужской гимназии г.Владивостока.
1909 — окончил Владивостокский Восточный институт.
1909, 3 июля — уехал из Владивостока в отпуск в Петербург. Во Владивосток не вернулся.
1909, 12 ноября — телеграмма из канцелярии Св.Синода архиепископу Евсевию о намерении о.Дамаскина поступить на 4-й курс Восточного факультета Петербургского университета.
1910, 31 мая — назначен миссионером в с.Болгун-Сан Черноярского уезда Астраханской губернии.
1911, 20 октября — уволен от службы в Астраханской епархии, принят в Донскую епархию.
1913-1914 — состоял на службе в Донском архиерейском доме.
13 мая — миссионер среди калмыков, награжден наперсным крестом.
С 1914 — служил в отряде Красного Креста на Кавказском фронте, сначала на Ванском направлении. Начальник врачебно-питательного отряда Красного Креста.
1916-1917 — начальник отряда по борьбе с заразными болезнями на Джульфинском направлении.
1917, 2 марта — приказом главнокомандующего Кавказской армией награжден орденом Св.Анны 2-й степени.
Участвовал в военных действиях как санитар и войсковой священник 10-го армейского пехотного полка в августе 1917 г.
Награжден орденом Св.Анны 3-й степени.
1918, 9 мая — уволен по демобилизации.
Арестован в Орловской губернии.
1918-1919 — слушатель Киевской духовной академии. Окончил два курса.
Митрополитом Антонием (Храповицким) назначен епархиальным миссионером.
1919 — принят в число братии Михайловского Златоверхого монастыря г.Киева.
1919 (конец года) — 1920 (начало года) — назначен настоятелем Балаклавского Георгиевского монастыря архиепископом Димитрием (Абашидзе).
1920 — имел пребывание на подворье Георгиевского монастыря в г.Екатеринодаре.
1922 — возведен в сан архимандрита архиепископом Таврическим Димитрием (Абашидзе).
Арестован в г.Симферополе вместе с архиепископом Димитрием (Абашидзе). Провел в заключении 9 месяцев. Оправдан: выслан из Крыма.
1923, 19 ноября — хиротонисан во епископа Глуховского викария Черниговской епархии в Даниловском монастыре. Хиротонию возглавлял св.Патриарх Тихон, назначен в.у. Черниговской епархией. Епископ Глуховский, викарий Черниговской епархии.
1923-1924 — в заключении в тюрьме города Глухова.
1924 — выслан в г.Харьков; проживал в г.Харькове.
1925, 25 августа — участвовал в совершении хиротонии во епископа Прилукского архимандрита Василия (Зеленцова) в г.Полтаве.
1925, сентябрь — выслан в Москву.
1925, 30 ноября (1 декабря?) — арестован в Москве по делу митрополита Петра (Полянского).
1925, декабрь — 1926, июнь — в заключении во Внутренней тюрьме ОГПУ в Москве.
1926, 21 мая осужден ОСО при коллегии ОГПУ СССР. Приговорен к 3 годам ссылки в Нарым.
1926-1928, ноябрь — в ссылке в станке Полой Енисейской губернии (за Северным полярным кругом).
Осень — проживал в г.Красноярске, ожидая отправки в станок Полой; служил в храмах г.Красноярска.
1927 — встречался с митрополитом Кириллом (Смирновым), сосланным в станок Хантайка.
1928, декабрь — освобожден с прикреплением с определенному месту жительства.
1928, 11 декабря — имел беседу с митрополитом Сергием (Страгородским), после которой начался отход святителя от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и учрежденного им Синода.
С декабря — на поселении в г.Стародубе Западной обл.
1929, май — получил приглашение от ленинградского митрополита Серафима (Чичагова) быть его помощником, от предложения отказался.
1929, лето — организовал посылку гонцов к находившемуся в ссылке Местоблюстителю Патриаршего Престола митрополиту Петру (Полянскому); в письме, переданном митрополиту Петру (Полянскому), просил ответов на многие вопросы церковной жизни, в частности о границах полномочий Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), и передал митрополиту Петру (Полянскому) копии писем митрополита Кирилла (Смирнова) к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому), а также письма других архиереев, выражавших свои мнения относительно июльской декларации 1927 г.
Заключен в исправдом г.Стародуба, переведен в смоленский изолятор.
1930, 28 мая — коллегией ОГПУ приговорен к 10 годам ИТЛ.
1929, ноябрь — 1933, июнь — в Соловецком лагере особого назначения.
Находился в заключении на Анзерском острове.
1933, конец ноября — освобожден из Соловецкого лагеря как полный инвалид.
1934, 1 января — приехал в г.Херсон.
Проживал в г.Нежине, будучи прописан в г.Херсоне.
1934, 2 августа — арестован в г.Чернигове. Заключен в дом предварительного заключения г.Чернигова.
1934, 15 августа — переведен в дом предварительного заключения г.Киева.
Обвинен по ст. 54-10, 11 УК УССР.
1935, 15 февраля — осужден ОСО при НКВД СССР. Приговорен к 3 годам ссылке в Севкрай.
1936 — в ссылке в г.Архангельске.
1936, 2 марта — арестован в г.Соломале около Архангельска. Заключен в следственную тюрьму города Архангельска, переведен в г.Киров.
Приговорен к 5 годам ИТЛ.
1936, 4 ноября — отправлен в Карлаг НКВД.
1936, 7 декабря — 1937 — в Бурминском отделении Карагандинского лагеря.
1937, 13 августа — арестован в Карагандинском лагере.
1937, 10 сентября — осужден «тройкой» при УНКВД СССР по Карагандинской обл. Приговорен к расстрелу.
1937, 15 сентября, 23 часа — расстрелян в Карагандинском лагере.
......................................
источник материала