Слово в среду недели 6-й Великого поста

"Иже в девятый час нас ради плотию смерть вкусивый, умертви плоти нашея мудрование, Христе Боже, и спаси нас".
Итак, у плоти нашей есть не только тяжесть и дебелость, нас гнрту-щие, не только слабость и бренность, непрестанно запинающие стопы наши, не только болезни и смертность, обращающие в ничто все наши замыслы и предприятия; но есть наконец и свое мудрование, такое опасное мудрование, что от него нельзя иначе избавиться, как умертвив его, чего, однако же, мы, при всей нужде в том, сами по себе сделать не можем, а должны молить о сем Того, Кто один имеет силу и власть, как оживить и укрепить в нас то, что для нас необходимо, так низложить в нас и умертвить то, от чего мы гибнем. Что это за мудрование, и откуда оно у плоти, которая как плоть, то есть, сложность вещества, хотя движущегося и одушевленного, но неразумного, по тому самому должна быть неспособна ни к какому мудрованию? Для понятия этого, надобно войти в рассмотрение нашего состава и взаимного отношения духа и плоти.
Понятие, рассуждение, умствование принадлежат собственно в нас одной душе; подобно как одной плоти в нас принадлежит очертание, цвет, тяжесть и движение; и пока в человеке происходит все, как должно, и каждая часть его состава, так сказать, на своем месте, в своем чине и действии; до тех пор в духе нашем нет дебелости, тяжести и бессмыслия плотского; а в плоти нет замыслов и умствований, принадлежащих душе. Дух, как владыка и руководитель, соображает, определяет и управляет; плоть, как орудие, повинуется и служит, сколько может. Но когда человек, уклонившись от воли своего Творца и, что то же, от порядка и закона своей природы, повергается в грех и предается страстям и похотям, тогда это прекрасное согласие частей, его составляющих, нарушается; чин и послушание прекращаются: что должно оставаться внизу, является вверху, а верхнее падает и унижается; плоть - раба-делается владыкой, а дух владычественный обращается в орудие плоти. Вследствие этого злополучного превращения отношений духа и плоти, они как бы меняются своими качествами: дух становится грубым л плотянеет; а плоть, не делаясь нисколько тоньше и духовнее, восхищает некоторые качества духа, является как бы смыслящею и мудрствующею, предприимчивою и мечтательною; только все это не на добро, а на зло. То есть, говоря точнее, не плоть сама по себе, как вещество, получает мысль и ум, что невозможно; а дух, смешавшись, так сказать, с плотью, и став с нею на одном месте, начинает мыслить, судить и действовать по ее требованиям и внушениям. Такое состояние духа и плоти, очевидно, есть состояние неестественное человеку, и потому не только предосудительное для его достоинства, но и крайне вредное по его последствиям. Низшая сторона человека -плоть - приобретает, по-видимому, в таком случае высшее совершенство, начиная действовать наподобие духа - стороны высшей: но это мнимое совершенство, как ей несвойственное, по этому самому не составляет никакого достоинства, подобно тому как в самозванце не составляет достоинства, что он ложно именует себя царем. Притом такое возвышение плоти сопряжено с крайним унижением духа, с лишением его своего места, своей чистоты и власти. Тут бывает то же, как если бы подданный и притом недостойный, стал повелителем, а природный владыка его сделался его слугою.
Судя по тому, откуда и как является у плоти способность к мудрованию, уже легко предвидеть, в чем будет оно состоять. Это мудрование крамольника и бунтовщика, который, захватив в свои руки власть, не иначе может удерживать ее, как средствами самыми незаконными и насильственными; это мудрование вора, который о том только и думает, как бы сокрыть следы своего хищничества и умножить неправедное стяжание новыми хищениями; это мудрование человека, погубившего ум, который, вообразив себя не тем, что он есть, и сам внушает это всем, и от других требует, чтобы говорили то же самое. В самом деле, посмотрите на мудрование, то есть, н понятия, суждения и замыслы людей плотских - из чего состоят они? Прямо или непрямо, явно или тайно, все они проникнуты ядом греха, все дышат самолюбием, устремлены к удовлетворению не истинных и существенных потребностей человека, а различных прихотей и требования страстей; потому все, рано или поздно, ведут человека к погибели. В отношении к Богу и вере мудрование плоти, в самом лучшем виде его, выражается холодностью и невниманием к предметам веры, как бы вовсе несуществующим или маловажным; в обыкновенном же состоянии своем соединено с отвержением всего непостижимого в вере и с превращением, по своему вкусу, всего, что в ней постижимо; а в худшем виде его нередко доходит до той гордости и самозбавения, что, подобно древним нечестивцам, готово бывает сказать Самому Богу: отступи от нас; путий Твоих ведети нехощем (Иов. 21; 14); или с Фараоном вопрошать: Кто есть, Егоже послушаю гласа! (Исх. 5; 2). В отношении к ближним, мудрование плоти состоит в превозношении себя выше всех, в присвоении себе, если бы то было возможно, всего, что видят очи и чего жаждет необузданное сердце, в обращении всех людей в слепое орудие своих прихотей. Даже в отношении к самому человеку мудрование плоти хотя все дышит самолюбием, раздражается постоянно похотями вреждающими и душетленными, замыслами несбыточными и пагубными, делами пустыми и мертвящими. Ибо, с одной стороны, мудрование плоти вредит человеку тем, что позволяет ему все, уничтожая различие между пороком и добродетелью, с другой - тем, что отъемлет у него все, уничтожая надежду жизни вечной и не веля ничего видеть далее могилы и тления. Прорываясь, наконец, из частной жизни на поприще общественного действования, мудрование плоти, не остановленное вовремя властью предержащею, не уврачеванное, или, по крайней мере, не умеренное благотворным влиянием веры и Церкви, сопровождается потрясением всего, чем держится сила царств и благоденствие народов. Где воцарилось это пагубное мудрование, там все хотят властвовать и никто не хочет повиноваться, разум человеческий приветствуют именем Божества, а следуют все явному безумию; провозглашают всеобщее блаженство и златой век, а плавают в крови собратий; стремятся к невозможному совершенству, и теряют, одно за другим, все возможные блага.
Иначе и быть не может: ибо мудрование плотское, - как замечает апостол, - закону Божию не покаряется, ниже... может покоряться (Рим. 8; 7). Поскольку же только в законе Божием жизнь, свобода и блаженство человека; то, сколько ни выдумывай иных законов, сколько ни изобретай иных средств к благоденствию человека и общества, все они должны оказаться, наконец, пустыми, несбыточными и гибельными.
Что же после этого делать с таким неисправимым мудрованием, как не стараться лишить его всех сил, искоренить его до конца? Ибо, доколе оно будет живо, дотоле не будет истинной жизни в человеке. Какая та жизнь, когда бренная и греховная плоть мудрует и распоряжает, а дух вечный слепо выполняет эти безумные распоряжения? Но как и отнять силу и жизнь у плотского мудрования, когда оно соделалось в человеке грешном началом всеуправляющим, единственным источником его деятельности? Сама плоть не откажется от своего владычества, как оно ни противозаконно; дух, хотя бы и захотел, не может возвратить себе права свои: ибо оплотянеть ему нетрудно; а оплотянев, очиститься, освободиться, просветлеть, стать на свое место, взять в руки власть, - крайне трудно: для этого нужна помощь свыше, необходима сила, которая сняла бы с него узы, подняла бы его из праха, наполнила бы силою и жизнью, и таким образом дала бы ему возможность быть тем, чем должно.
И вот, это-то самое испрашивается в молитве, нами рассматриваемой!
"Иже в девятый час на кресте нас ради плотию смерть вкусивый, умертви плоти нашея мудрование, Христе Боже, и спаси нас!"
Ты, - как бы так говорилось в ней за всех нас, - Ты, Который для того и вкусил смерть плотью, да мы все оживем и поживем духом, призри на бедственное состояние духа нашего, гнетомого узами плоти, и умертви ее мудрование! Свяжи этого необузданного зверя: порази его в самое сердце, да престанет грехолюбивая плоть наша влачить нас по дебрям страстей и пороков, да обратится в то, чем ей быть должно, - в послушное орудие духа!
Само собою разумеется, что произносящий эту молитву должен решиться на все действия, которые Умерший ради нас плотию Сам сочтет нужными для умерщвления в нас мудрований нашей плоти: - и поскольку никакое умерщвление не может быть произведено без боли и страданий, то должен решиться на перенесение сих страданий. Ибо без таковой решимости, что значила бы и наша молитва? Она была бы или обманом, или самообольщением.
Но, вот наша странность, или лучше сказать, наше безумие! Когда мы призываем врача для отнятия какого-либо неизлечимого члена, то уже не противимся его действиям, как они ни болезненны; а еще помогаем ему всем, чем можем: стонем, кричим, но повинуемся и благодарим за самые страдания наши. А с Врачом небесным поступаем большею частью напротив. Несмотря на то, что сами умоляем Его умертвить мудрование нашей плоти, - когда Он начинает Свое дело, то есть начинает смирять, поражать нашего плотского человека - болезнями ли, бесчестием ли, другими ли какими ударами: то мы тотчас обращаемся вспять, жалуемся и ропщем, ставим преграду за преградой, и таким образом, вместо умерщвления мудрований плотских, часто впадаем еще в большее рабство плоти.
Все это от того, что мы большею частью не убеждены в зловредности для нас плотского мудрования и вообще жизни плотской и греховной: если молимся об избавлении от них, то единственно потому, что так велит молиться Церковь; а сами по себе, в душе своей, нисколько не чувствуем нужды в этом.
Поэтому, чтобы нам не произносить столь святой молитвы напрасно, надобно прилежно размыслить о том, как вредно для нас мудрование плоти; надобно убедиться вместе с апостолом, что это мудрование есть вражда на Бога, что оно есть смерть для нас. Как убедиться в этом? Во-первых, размышлением о том, откуда происходит в нас мудрование плоти, - к чему указан нами путь для каждого, - и какою пагубой оно обнаруживается в нас, - для чего может служить опыт и наш собственный, и других людей. Ибо если будем внимательны, то увидим, что всякий раз, когда мы слушались мудрования плотского, никогда не выходило из действий наших для нас ничего, кроме худого и зловредного. Аминь.

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

Вкусите и видите, яко благ Господь. (Пс. 33; 9)
Драгоценные слова эти никогда так часто не возглашаются, как в течение Святого и Великого поста. Мы слышим их по два раза в седмицу, то есть, на каждой преждеосвященной литургии. И действительно, если когда прилично им часто повторяться, то в настоящие недели; ибо под конец каждой из них устраивается обильная трапеза для всех желающих причаститься Тела и Крови Господней. Где же можно более видеть всю благость Господа, как не на этой божественной трапезе? Большого и очевиднейшего доказательства своей благости, мне кажется, нельзя было дать людям Самому Богу. Ибо, скажи пожалуй, что же бы еще можно было сделать? Нет большей любви, изрек Сам Спаситель, да кто душу свою положит за други своя (Ин. 15; 13); за други только, а мы что были Богу, когда Единородный Сын Его полагал за нас душу Свою на кресте? Были грешниками, следовательно, врагами Божиими, и притом такими, которые вовсе не думали о примирении. И вот, за этих-то врагов непримиримых, не за другов и присных, - положил Единородный Сын Божий душу Свою. Уже это верх любви, какой нельзя найти в целом мире. Но Он, как Бог, возшел любовью Своею к нам еще выше: ибо изобрел в премудрости Своей средство полагать за нас душу Свою, можно сказать, не раз, а многократно. Ибо что делается в каждой литургии? Повторяется священнотайне то, что было на Голгофе; повторяется до того, что в пречистых Тайнах Он снова приносится за нас в жертву, не образно только и припоминательно, а с полной силой и действием. Потому и принесенное не остается простым символом Тела и Крови Его, а обращается в это самое Тело и в эту самую Кровь; так что Божественное Тело Спасителя, которое висело некогда на кресте и было погребено Иосифом, которое теперь сидит на престоле одесную Отца, является и на наших престолах и жертвенниках. Одно такое присутствие и явление Тела Христова пред нами уже показывает величайший избыток Его любви к нам. Но Он этим не удовольствовался, а что делает? То, чего мы сами по себе не могли и вообразить - предает Себя под видом хлеба и вина на вкушение всем желающим! Не знаем, провидел ли сие святой Давид, когда возглашал: вкусите и видите, яко благ Господь! Но мы, которые видим, мы, которые вкушаем, что должны мыслить и чувствовать при этом? Не должны ли мы вострепетать всем существом от любви, удивления и благодарности? Подлинно, если от радости умирают, то не было бы ничего удивительного, если бы кто, по причащении Тайн Господних, вдруг разрешился от уз телесных и перешел от веры к блаженному видению.
Подумай еще при этом и о том, кому предлагается этот Божественный дар, кому говорится, вкусите и видите! Не одним избранным, не пророкам и апостолам, не мученикам и подвижникам, не постникам и девственникам, а всем, самым последним грешникам. Господь и ныне, так же, как на последней вечери, знает, что не все чисты суть (Ин. 13; 10) из приступающих к Его тайнам; ведает, что уже не один, а многие предадут Его, и только малая часть останется верною: и, несмотря на эту нечистоту почти всех, на эту неверность многих приступающих, никого не отвергает от Своей вечери; всем подает равно то же самое Тело и ту же -Свою собственную Кровь. Если бы такое чудо любви сделано было и единожды; если бы, то есть, каждому из нас только раз в жизни дано было причаститься Тела и Крови Господней: и тогда мы не имели бы, чем возблагодарить Господа.
Но нам всем предоставлено это благо на всю жизнь: приступай когда хочешь, вкушай сколько угодно, во храме и дома, в жилище и на пути, на суше и воде, днем и ночью, в какой угодно час. Скажите, - можно ли бы было даже поверить этому, если бы не ручались за то ясные слова Самого Господа? - Здесь-то познаем, что каждому из совершенств Божиих нет меры и предела: всемогущество - оно рассыпает без счета мириады солн-цев и звезд; премудрость - она творит числом, весом и мерой каждую былинку полевую; правосудие - оно не оставляет ни одного покаянного вздоха без награды, и ни одного нечистого взора без наказания; благость -она не удовлетворяется тем, что кладет печать щедроты на всех делах своих, дает пищу всякой плоти, но наконец сама воплощается, чтобы дать себя в снедь верным.
И после этого, еще некоторые могут доходить до отчаяния в милосердии Божием и думать, что у Отца Небесного может недостать любви, когда они прибегнут к Нему с верою и покаянием? - Такие мысли, если приходят к кому, то приходят большей частью от врага нашего спасения, который обыкновенно поступает так, что, когда мы живем в беззаконии, то представляет грех вещью маловажной, до которой Царю неба и земли, по самому величию Его, нет будто никакого дела; а когда увидит, что мы начинаем каяться во грехах и решаемся разорвать узы страстей: то изображает Бога немилосердым судиею, а грехи наши совершенно неотпустительными. Когда придут к тебе, кающийся грешник, подобные мысли отчаяния, то, оградив себя крестным знамением, тотчас вспомни Таинство Святого Причащения, и скажи: возможно ли, чтобы Тот, Кто дает мне вкушать Тело и Кровь Свою, отверг мое покаяние? Для чего же Он и питает меня, недостойного; Самим Собою, как не для того, чтобы исцелить, помиловать и оправдать? Скажи так, и продолжай в мире дело своего покаяния. Господь благ ко всем, но первее и более всего - ко грешникам кающимся. Аминь.

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

"Душеполезную совершивше Четыредесятницу, и Святую Седмицу Страсти Твоея, просим видети, Человеколюбие, еже прославите в ней величия Твоя, и неизреченное нас деля смотрение Твое, единомудренно вопиюще: Господи, слава Тебе".
День за днем, седмица за седмицею, - и вот прешла уже вся Святая Четыредесятница, хотя иным, по непривычке к воздержанию и посту, она казалась, может быть, безконечною. Пост еще продолжится одну седмицу: но дни эти не принадлежат уже Четыредесятнице, а имеют особенное название, будучи посвящены на воспоминание Страстей Господних. Это как глава и крест на храме. Поэтому сама Святая Церковь останавливает в настоящий день наше внимание, неоднократно возглашая: душеполезную совершивше Четыредесятницу! Так поступает она для того, чтобы мы, достигнув конца Четыредесятницы, собрались с мыслями и рассмотрели, достигнута ли в нас цель Святого поста? Ибо можно, и много сеяв, ничего не пожать; можно употребить разные лекарства, иждить даже, как говорит Евангелие о жене кровоточивой, все имение врачам, и не получить исцеления.
Итак, что теперь с нами, то есть, с душою и совестью нашею? Чувствуем ли в себе какую-либо перемену благотворную? Можем ли сказать с описанною в Песни Песней невестою: се, зима прейде, дождь отыде... цвети явишася на земли... нашей! (Песн. 2; 11-12). Ах, мы привыкли называть природу, нас окружающую, неразумною: но посмотрите, как все разумно исполняет она свой долг и делает свое дело! Едва только обратилось к ней лицо летнего солнца, она тотчас начала раздеваться, и теперь совершенно избавилась от своей тяжелой зимней одежды; освященная, согретая лучами весенними, она немедля омылась от нечистот зимних; отдала сполна всю дань вод морю; и теперь, что ни день, то более и более износит из недр своих все, что прошедшей осенью вверила полям и нивам рука земледельца. К светлому Празднику всюду явится у земли новая праздничная одежда из зелени и цветов; горы и холмы препояшутся радостью, и новый хор пернатых возгласит новую песнь радости и благодарения Творцу природы. И к нам, братие мои, с самого начала Святого поста, можно сказать, приблизилось духовное Солнце, Господь и Спаситель наш: ибо не напрасно возглашала тогда Церковь слова апостола: ныне... ближайшее нам спасение! (Рим. 13; 11). Что же произвело в нас это приближение к нам и это умножение вокруг нас света и теплоты духовной? Растаял ли внутри нас лед бесчувствия сердечного? Омылись ли мы от нечистот греховных слезами веры и покаяния? Готова ли душа наша, подобно земле, к несению плодов любви и правды? - Встречая день Воскресения Господня, возможем ли сказать, что и мы уже не мертвы духом, что в нас, по благодати Божией, есть хотя малый начаток жизни вечной? -Пост настоящий для этого именно был и предназначен. Ибо, чего хотела Святая Церковь, налагая его на нас? Конечно не того, чтобы сберечь от употребления несколько снедей, или лишить нас известных удовольствий. Нет, пост должен был обуздать нашу чувственность; укротить, а потом и умертвить наши страсти; очистить наши мысли и желания; дать большую свободу духу и совести; пробудить в нас печаль по Бозе и святую тоску по небесному отечеству; приблизить нас к небу; очистить, просветлить и освятить все существо наше.
По этому самому Четыредесятница и провозглашается душеполезною. - Таковою ли она была для нас? Что приобрели мы от такого числа чтений, молитв, коленопреклонений, тем более от нашей исповеди и причастия Святых Тайн Христовых? Не с видом суровых приставников требуем мы, братие мои, от вас плодов поста; а, подобясь врачам, для вашей же пользы хотим обратить внимание ваше на состояние души и сердца вашего. Ибо легко может быть, что некоторые, и желая спасения душе своей, не умели воспользоваться поприщем великопостным. Это бывает, например, когда во время поста ограничиваются одним воздержанием от пищи и пития, одним более или менее частым хождением в церковь, одним поверхностным исповеданием своих грехов пред священником, исправлением каких-либо маловажных недостатков в своем поведении и жизни: тогда как для спасения нашего требуется гораздо большее, - необходима совершенная перемена наших плотских мыслей и чувств, всецелое обновление нашего духа и сердца, или, как выражается слово Божие, целое новое рождение свыше. Если кто имел неблагоразумие остановиться на указанной нами малоплодной поверхности благочестия, тот да ведает, что он, и много, по-видимому, делая, еще ничего не сделал как должно; ему надобно трудиться снова, и начать, так сказать, сначала. То есть, что сделать? - Углубиться в свое сердце и совесть, убедиться, что, без освящения свыше, корень всех его действий, даже благих, есть самолюбие, а не святая и истинная любовь к Богу и ближнему, что все, произрастающее от этого корня, есть нечисто пред очами Божиими и не достойно Царствия Небесного; должно познать это и молить Господа, да Сам изведет его из плена страстей и злых навыков, да Сам созиждет в нем сердце чистое и дарует ему дух сокрушен, - то сердце, из которого сами собою явятся воистину благие мысли и деяния; тот дух; который один может быть приятелищем даров благодатных и обителью в нас Духа Божия.
Но как же сделать все это, вопросит кто-либо, когда уже миновала Святая Четыредесятница и пропущено время, самое удобное к тому? -Точно, время поста есть весьма удобное к сему важному делу; но наступающие дни страданий Господних, можно сказать, еще удобнее. Как на средине земного шара под равноденственной линией, или так называемым экватором, солнце действует так сильно, что в один день вырастает более, нежели у нас в неделю, так то же самое можно сказать и о наступающих днях Страстей Христовых. Это наш духовный экватор: тут сосредоточены все лучи духовного Солнца. Не было бы только недостатка с нашей стороны в слезах истинного покаяния, а то в час и минуту может произойти с душою и сердцем нашим то, чего в другое время трудно ожидать от целых седмиц и месяцев.
Итак, да не теряет надежды никто! Да соберутся под знамя веры и креста все остальные! Да возвратятся к своему месту самые беглецы! На Голгофе всем верующим доступ; всем кающимся - прощение; всем, любящим воистину - жизнь вечная! Аминь.
источник материала