«О. Алексѣй Мечевъ», «Владикавказъ», «Игуменiя Антонина».

Кн. Н. Урусова.

Въ Москвѣ встрѣтилась я со своимъ братомъ, бывшимъ послѣднимъ исполняющимъ обязанности прокурора: Свяще́ннаго Сνнода при жизни Государя, онъ былъ товаришемъ прокурора, когда на этой должности былъ А.Д. Сама́ринъ, и по удаленіи его механически вступилъ его замѣстителемъ. Изъ-за несогласія съ Распутинымъ онъ былъ тоже удаленъ, и его взялъ себѣ въ непосредственные помощники Великій Князь Николай Николаевичъ, который былъ въ то время Намѣстникомъ Кавказа. Въ само́мъ началѣ революціи братъ мой былъ разоренъ вконецъ. Когда Вел. Князь и братъ мой были арестованы, то Вел. Князю удалось спастись, а брату нѣтъ. Проведя́ два года въ тюрьмѣ онъ былъ отпушенъ, но бѣзъ права жить въ столицахъ. Онъ кое-какъ съ женой и двумя дѣтьми перебивался на дачѣ подъ Москвой, куда иногда пріѣзжалъ нелегально, чтобъ повидать родственниковъ. Онъ мнѣ далъ совѣтъ пойти къ отцу

Алексѣю Мече́ву, считавшемуся прозорливцемъ. Это одинъ изъ трехъ старцевъ, о которомъ упоминается въ книгѣ Су́рского у Отца Іоанна Кронштадтскаго.
О. Алексѣй Мече́въ.
Я съ радостью ухватилась за эту мысль и поѣхала въ Москву, надѣясь его повидать и поговорить, чтобъ успѣть вернуться въ тотъ же день къ дѣтямъ. Прихожу въ его квартиру на Маросе́йку, мнѣ указываютъ, гдѣ онъ живетъ. Поднялась во второй этажъ: на небольшой площадкѣ всего одна дверь къ нему. По всей лѣстницѣ и на площадкѣ полно́ людей. Я увидѣла, что вставъ въ очередь, не поспѣ́ю къ единственному поѣзду, ше́дшему въ Лавру, и придется оставаться до слѣдующаго дня, а это немыслимо; дѣтямъ не́чего ѣсть, и я должна что-нибудь раздобыть. Вѣжливо я рѣшилась обратиться къ ожидающимъ, предполагая, что разъ эти люди пришли къ старцу, то могутъ имѣть сочувствіе къ нуждѣ́ ближняго, и объяснила причину, почему прошу меня пустить безъ очереди. Но надежда моя не оправдалась, я получила грубый отвѣтъ на «ты»: «Думаешь, какъ прежде была ба́рыней и лѣ́зла впередъ, такъ и теперь, нѣтъ, становись-ка сзади всѣхъ». Я впала въ раздумьѣ: пришла къ Старцу за утѣшеніемъ и совѣтомъ и уйду, не дождавшись, а тамъ дѣти одни. Первое взяло́ верхъ и я рѣши́лась остаться, изъ-за тѣхъ же дѣтей. Подходитъ интеллигентная старая дама и говоритъ: «А Вы не смущайтесь, Вы вѣдь знаете, къ кому Вы пришли, къ прозорли́вцу. Если у Васъ такая нужда́, то онъ изъ тысячи Васъ вы́зоветъ первую». Я сѣла сзади всѣхъ на стоявшую тамъ скамейку. Открылась дверь, и въ ней показался маленькаго роста, совсѣмъ сѣдой, ста́ренькій священникъ. Онъ оки́нулъ всѣхъ взглядомъ и какъ бы искалъ кого-то. Уви́дѣвъ меня, помани́лъ меня пальцемъ со словами: «А ну-ка, ты, иди сюда». У двери́ стояли двѣ дѣви́цы, онъ сказалъ имъ: «А вы можете уходить, я вѣдь не гадаю». Я разсказала ему все положеніе, онъ отвѣтилъ: «Къ мужу поѣзжай, но я благословлю только тогда, когда отъ него будетъ отвѣтъ, и онъ найдетъ для тебя и дѣтей квартиру». Поговоривъ еще немного, я ушла успоко́енная и поспѣ́ла на поѣздъ. Прошелъ мѣсяцъ, ни на одно письмо отвѣта нѣть. Я опять поѣхала къ Старцу, а онъ опять не даетъ благословенія и подтверждаетъ, что до полученія извѣстія о на́йденной квартирѣ онъ не даетъ согласія на отъѣздъ. Еще мѣсяцъ прошелъ, и ни слова, и вмѣстѣ съ тѣмъ я изъ желѣзнодорожнаго управленiя знаю, что онъ живъ и имѣетъ достаточный за́работокъ. Дѣти совсѣмъ истоща́ли, работы у меня – ни какой. Ѣ́ду въ третій разъ: «Очень не хочется мнѣ отпускать тебя еще, но разъ настаиваешь, поѣзжа́й, а я буду молиться за тебя». У меня мелькнула мысль: «Воть я живу у са́мыхъ моще́й Преподобнаго Сергія и значитъ не надѣюсь на его помощь». Не успѣла подумать, какъ онъ встаетъ быстро подходить къ полочкѣ, беретъ съ нее́ ико́ночку Явле́ніе Матери Бо́жiей Преподобному Сергію благословляетъ меня е́ю и говоритъ: «А вотъ и Преподобный Сергій тебя благословляетъ! Помни что я буду молиться за тебя». И какъ же оправдалось на дѣлѣ его провидѣ́ніе, почему онъ не отпускалъ меня, пока не будетъ отвѣта о квартирѣ. Теперь нужно было хлопота́ть о возможности переѣ́зда на Югъ, нѣ имѣя абсолютно на это матерiальныхъ средствъ.
Были у меня еще двѣ золотые ве́щи, но въ то время я могла ихъ промѣнять всего на нѣ́сколько фу́нтовъ ржано́й муки, и это было неприкосновенно до вре́мени на слу́чай чьей-нибудь смерти, или тяжелой болѣзни.
Пока я хлопотала въ теченіе двухъ недѣль, въ Лаврѣ произошелъ одинъ изъ са́мыхъ тя́жкихъ, кощу́нственныхъ поступковъ большевицкой власти. Назначено было вскрытіе моще́й Преподобнаго.
Съ утра на площадь передъ огра́дой Лавры, гдѣ поко́ились Мощи, сталъ въ массѣ собираться народъ. Такъ какъ церкве́й въ Поса́дѣ очень было много, и каждый приходъ былъ отдѣльно со своимъ духовенствомъ. Воро́та были за́перты, изъ всѣхъ бойни́цъ и стѣнѣ выглядывали пулеметы. День былъ холодный но мысли уйти не было ни у меня, ни у дѣтей, даже у маленькаго пятилѣтняго Андрюши, совсѣмъ сознательно относившагося къ происходившему. Трогательно было! Поочередно вѣсь день все духовенство служило моле́бны, а въ промежуткахъ о́бщимъ хоромъ пѣли «Да Воскреснетъ Богъ». Молитвы, просьбы, надежды съ простира́ніемъ рукъ, рыданiя и истерическіе вопли не мо́гшихъ сдержать своего отчаянія отъ мысли разстаться съ Моща́ми такого чти́маго и любимаго Чудотворца, и сознаніе того, что за стѣной темные силы дерзко касаются Святы́ни, все это производило неизгладимое, потрясающее впечатлѣніе. Простояли 8-мь часовъ. Подъ вечеръ открылись ворота, и изъ нихъ вышелъ ничтожный еврей. Онъ всталъ на пригото́вленную бочку. Всѣ затихли. «Идите, смотрите чему вы поклонялись – тряпкамъ и костя́мъ». Съ этими словами онъ ушелъ, а вѣсь народъ бросился черезъ ворота въ Тро́ицкій соборъ. Мои дѣти стремились тоже, но я не разрѣшила, несмотря на ихъ просьбы, доказывая имъ, что Мо́щи 500 лѣтъ были подъ спу́домъ и не открыва́лись для людски́хъ глазъ, и кто же разрѣшаетъ? Власть сатаны! Съ этимъ до́водомъ они согласились. На другой день раннимъ утромъ я пошла въ Черни́говскій скитъ, чтобъ спросить у іеромонаха отца Порфи́рія, почте́ннаго и считавшагося прозорли́вымъ и свято́й жизни старцемъ. Смотрю, а онъ быстро идетъ мнѣ навстрѣчу. Я спросила его о томъ, можно ли было идти и видѣть Мо́щи, а онъ говоритъ: «Идемъ, идемъ, покло́нимся Преподобному, пока можно. Я самъ иду къ Нему». Я зашла за дѣтьми и мы пошли.
Вспоминать страшно, вѣдь это были еще первыя проявленія бѣсо́вскихъ кощу́нствъ и хуле́ній въ Божіихъ Хра́махъ. Смѣхъ, припля́сываніе, пѣсни наполня́вшихъ храмъ комсомольцевъ и молодежи изъ союза безбожниковъ, и тутъ же заглуше́нные рыданія вѣрующихъ, прикла́дывающихся къ Ра́кѣ. Все было разорено́, но какъ было прежде, такъ несмотря на всѣ творимыя безобразія, у Мощей стоялъ старый монахъ и читалъ вслухъ. Въ открытомъ, почернѣ́ломъ гробу́ лежалъ черепъ съ сохранившимися рыжева́тыми волоса́ми и цѣлыми зубами обѣихъ челюсте́й. Кости разбросаны какъ попа́ло въ гробу́. Для тѣхъ, кто ожидалъ увидѣть нетлѣ́нное тѣло, это было разочарованіемъ, но того, кто понимаетъ знаетъ, что такое Мо́щи это не играло роли и каждая отдѣльная кость была живо́й Святы́ней. Прису́тствующіе на вскры́тіи монахи утверждали, что когда вскрыли крышку Гроба, то Преподобный въ первый моментъ былъ вѣсь сохранившійся цѣликомъ, отъ прикосновенія воздуха сразу разсыпался. Но удивительно, оста́ки ма́нтіи еще сохранились и лежали около Моще́й: а вѣдь прошло 500 лѣтъ! На другой день графъ Олсу́фьевъ и другіе вы́хлопотали у власте́й разрѣшеніе пригласили врача – анатома, который сложилъ въ природномъ порядкѣ скелетъ, и покрыли стеклянной крышкой, т.к. нѣ́которые брали кусочки къ себѣ домой какъ великую Святыню. Вскорѣ я уѣхала, дальнѣйшей судьбы Моще́й не знаю. Говорять, Они были увезены́ въ музей, а теперь я́кобы возврашены и даны́ вновь на поклоненіе вѣрующимъ. Но кто докажетъ, что это Мощи Преподобнаго Сергія, а не скелетъ какого-нибудь коммуниста-хули́теля. Вѣдь вѣ́даютъ этимъ слу́ги отца лжи, не гнуша́ющіеся поэтому въ ухищре́ніяхъ вся́каго обмана, чтобъ заставить ему поклоняться.
Въ желѣзнодорожномъ управленіи удалось добиться сочувствія, все, конечно, по молитвѣ о. Алексѣ́я, и мнѣ съ дѣтьми вы́дали безплатные билеты. … Между прочимъ, въ дорогѣ былъ случай, тронувшій меня.
Передъ нашимъ вагономъ шелъ вагонъ третьяго класса, наполненный красноарме́йцами. Мы были уже въ Донской области. На большо́й станціи красный командиръ куда-то ушелъ съ нѣсколькими солдатами. Вскорѣ они вернулись, неся́ большіе, круглые, бѣлые хлѣ́бы. Мои дѣти стояли на платформѣ передъ вагономъ. Когда они увидѣли это, то вскричали, особенно маленькіе: «Мамочка, смотри, бѣлый хлѣбъ». Очевидно возгласъ ихъ былъ болѣе, чѣмъ удивленіе, т.к. командиръ подошелъ ко мнѣ и спросилъ: «Отчего Ваши дѣти такъ обрадовались бѣлому хлѣбу?» Я отвѣтила: «Потому, что они три года его не только не ѣли, но и не ви́дѣли». Онъ взялъ изъ рукъ красноармейца одинъ большой хлѣбъ и отдалъ его моимъ дѣтямъ. Мы пріѣхали на станцію уѣ́зднаго города К… между Новочеркасскомъ и Таганрогомъ, гдѣ долженъ былъ быть мой мужъ. Я оставила всѣхъ дѣтей на станціи съ узла́ми, съ послѣднимъ имуществомъ, а сама́ пошла въ городъ, въ управленіе службы мужа, чтобъ узнать адресъ его квартиры, т.к. пи́сьма писала всегда черезъ управленіе. Получивъ его, я отыскала домъ. На крыльцѣ стояла женщина, оказавшаяся домохозяйкой. Когда я спросила ее: «Здѣсь ли живетъ мой мужъ?» Она всплеснула руками: «Пріѣхали… а онъ-то обрадуется, онъ ждетъ васъ». «Странный человѣкъ», – лишній разъ подумала я. Она быстро пошла наверхъ. Домъ былъ маленькій, но двухъ этажный. Выбѣжалъ мужъ. «Ну какъ я радъ, что пріѣхали». Мой первый вопросъ былъ, получалъ ли онъ мои письма. Оказалось, что получалъ. «Есть ли квартира для насъ, или у тебя довольно мѣста?» «У меня одна комната, но я не искалъ, думая, что ты лучше себѣ подыщешь, а пока помѣ́стимся въ моей комнатѣ». Поднимаюсь съ нимъ наверхъ. Входимъ въ большую проходную комнату. Смотрю и удивляюсь: днемъ на нѣсколькихъ кроватяхъ лежатъ взрослые люди. У меня сердце екнуло и спрашиваю: «Что это, больные?» «Да, – отвѣтилъ онъ, – это сыпной тифъ». Можно себѣ представить мой ужасъ. «Да какъ же дѣтей приведу, что ты сдѣлалъ?» Я горько заплакала.
А онъ говоритъ: «Я рѣшилъ, что разъ эпидемія въ городѣ, то они все равно заболѣютъ во вся́кой квартирѣ». Вотъ когда я поняла́ провидѣ́ніе Отца Алексѣя. Положеніе безвыходное, дѣваться некуда. Я пошлъ на вокзалъ, уже темнѣло и моросилъ дождь. Дѣти сидѣли подъ дождемъ на платформѣ. Въ вокзалъ съ узлами не разрѣшали войти. По моему лицу они по́няли сразу, что какая-то новая бѣда. Когда я сказала, въ чемъ дѣло и что нужно идти въ домъ, гдѣ пова́льный тифъ, то старшая дочь категорически отказалась сильно обидѣлась на отца «Давай останемся здѣсь хоть и подъ дождемъ, а съ утра будемъ искать помещеніе». Подходитъ железнодорожное ГПУ и заявляетъ: «Съ вокзала уходите, здѣсь не разрѣшается оставаться на́ ночь!» Мы: пошли. Было это въ четвергъ на шестой Недѣлѣ Великаго Поста. Пригото́влено ничего не́ было. Подостла́ли кое-что на́ полъ изъ привезеннаго заснули отъ усталости прижавшись другь къ другу. Въ домѣ водились крысы, и одна изъ нихъ прыгнула мнѣ на одѣяло, а я ихъ боюсь смертельно. Больше не спала, оберегая отъ этого дѣтей. На другой день съ утра пошли искать квартиру, ничего не нашли, такъ каждый день съ утра до но́чи вплоть до Пятницы Страстно́й Недѣли. Въ этотъ день мы искать не пошли. Въ субботу такъ же безъ результата. Готовить что-либо къ Пасхѣ мнѣ не было на́добности. У меня всего было въ изобиліи и помогала хозяйка. Въ день Воскресенія Хрiстова, конечно, осталась дома. Намъ неволей приходилось проходить черезъ комнату больныхъ. Очень понравился мнѣ мѣстный, уже довольно старый священникъ, отецъ Георгій. Онъ понималъ меня, я это чувствовала. Понедѣльникъ Свято́й Недѣли тоже прошелъ въ безплодныхъ поискахъ. Во вторникъ я взяла́ вторую дочь Танечку мы пошли въ ближа́йшія деревни, думая тамъ найти избу́. Лѣто приближалось: и въ са́мой пло́хонькой избѣ будѣть лучше, чѣмъ въ нашихъ условіяхъ, да мы уже на́чали свыка́ться и покоряться всѣмъ неудобствамъ жизни. Ходили мы вѣсь день, онъ былъ весенній, теплый, но мнѣ было холодно я долго перемога́лась и наконецъ затряслась въ сильномъ ознобѣ, наси́лу дошла, подня́лся жаръ и очень скоро дошелъ до 40 гр.
Прише́дшій утромъ докторъ, очень симпатичный, тоже учелъ сразу мое положеніе съ дѣтьми, да можетъ уже зналъ отъ священника, при́нялъ большое участіе и сказалъ, что, къ сожалѣнію, у меня сыпной тифъ.
Я совсѣмъ какъ-то не думала о томъ, что я могу заразиться, а мысль, что заболѣютъ дѣти, меня убивала. Почти сейчасъ же я впа́ла въ безсознаніе. Смутно помнила, что меня везли куда-то, чувствовала иногда дѣтей около себя; помню, что батюшка пріобща́лъ меня и казался мнѣ колосса́льной вышины́, такъ что голова его упиралась въ потолокъ, но ни на что не реагировала. Двадцать одинъ день я была безъ сознанія и была между жизнью и смертью. Когда стала приходить въ себя, то увидѣла, что лежу въ маленькой избѣ́ съ земляны́мъ поломъ. Оказалось, что священникъ и докторъ вы́хлопотали у милиціи для насъ избу́, изъ которой только что за часъ передъ тѣмъ вышелъ строй красноармейцевъ. Помню, было много вшей, главные разсадники сыпно́го тифа, они тысячами набросились на насъ. Я лежала просто на до́скахъ, и мои дорогіе дѣвочки подложили подъ меня все, что нашлось, и сами спали всѣ какъ попа́ло. Все время моей болѣзни они поперемѣ́нно дежурили, ухаживая за мной, какъ взрослыя сестры милосердія, но, на удивленіе всѣхъ, никто изъ дѣтей не заболѣлъ. Я поняла́ всю силу молитвъ за насъ О. Алексѣя. Ихъ хранила его молитва отъ заболѣванія, а меня отъ смерти. Болѣзнью же я была наказана за недовѣріе усмотрѣ́нію. Тифъ, по словамъ доктора и священника, былъ исключительно тяжелый, съ точки зрѣнiя медицинской науки, не было ни одного процента надежды на выздоровленіе.
Поправилась я довольно быстро, но еще не окрѣ́пла совсѣмъ, какъ пришли съ обыскомъ. Забрали все, что казалось имъ еще годнымъ. Цѣнный образъ Св. Николая, о которомъ я писала въ началѣ, я сумѣла возить съ собой до этого дня, они его забрали. Еще въ бы́тность въ Лаврѣ я для забавы маленькихъ добы́ла 100 шт. мѣ́дныхъ полу́шекъ играли ими и покрывали карты лото́. Мѣшочекъ очень маленькій, и они его взяли съ собой. Увидѣвъ его, комиссаръ Чека просіялъ и не удержался, не сказать многозначительное а.., торжественно взялъ онъ его въ руки, предварительно поставивъ подъ ружьѣ сопровождавшихъ его солдать, встряхнулъ нѣсколько разъ, медленно развязалъ и, думая что это золото, высыпалъ на столъ. Лицо его исказилось злобой, я, несмотря на трагичность положенія дѣлала всѣ усилія, чтобъ не засмѣяться. Въ протоколъ внесли: «Обвиняется Урусовъ и его жена въ ута́йкѣ звонкой монеты». Видимо, и комиссаръ не нашелъ возможнымъ арестовать за это и и ушелъ, на время оставивъ. Пишу на время, т.к. вскорѣ опять былъ обыски взяли почти все, вплоть до теплой вя́заной курточки моего маленькаго сына. Мужа перевели по службѣ въ лѣсной участокъ по постройкѣ дороги. Помѣщеніе дали въ лѣсу въ сторожкѣ, отдаленной отъ другого жилья не менѣе какъ за версту́. Было очень неудобно, т.к. за всякой на́добностью и ѣдой нужно было далеко ходить. Когда мужъ уходилъ на работы, я оставалась совсѣмъ одна съ дѣтьми. Однажды одна добрая женщина, те́ща главнаго начальника Чека той мѣстности, пришла меня предупредить, что власти, узнавъ, что на желѣзной дорогѣ служитъ не коммунисть, да еще дворянинъ, постановили его разстрѣлять. Она лично слышала ночью, какъ онъ говорилъ это ее дочери. Въ то время ужасы и произволъ были невѣроятные. Разстрѣливали ежедневно (просто на площади) десятки людей, особенно молодежъ за нежеланіе вступить въ партію и комсомолъ. Въ числѣ ихъ былъ разстрѣлянъ и сынъ священника о. Георгія. Мужъ долженъ былъ тайно уѣхать, я и не знала куда. 28-го Сентября подъѣхали верховы́е изъ Чека и самъ комиссаръ. Съ ними была подво́да. Обыскали каждый уголо́къ и тутъ забрали все почти послѣднее, что у меня было. Первый вопросъ былъ: «Гдѣ Вашъ мужъ?» Я отвѣтила наугадъ: «Уѣхалъ въ командировку за пи́лами». «Куда?» – «Не знаю». «Какъ вернется, пусть немедленно, явится въ Чека. Если Вы его укроете, то отвѣтите, вы поняли?» Бѣдные дѣти, сколько на ихъ долю выпадало страшныхъ переживаній! При переѣздѣ въ лѣсъ къ намъ пристала довольно крупная и веселая дворняжка и сразу стала другомъ, и чувствовала себя какъ членомъ семьи. Очень чуткая на всякій шорохъ, она могла лаемъ предупредить о приближеніи кого-нибудь, и они боялись, чтобъ мужъ мой, если онъ съ нами, не успѣлъ бы скрыться ночью въ лѣсъ, т.к. одной рамы не было, и вмѣсто нея́ была занавѣска. Послѣ ихъ отъѣзда собака лежала отравленная, еще совсѣмъ теплая. Дѣти плакали. Страшно было непередаваемо. Три ночи подрядъ, часовъ около двухъ, въ полной темнотѣ, еще и́здали слышала я топотъ лошадей и будила дѣтей. Раздавался рѣзкій стукъ, крикъ: «Отворите!» Дочерямъ моимъ было уже 18-ть и 15-ть лѣтъ. Эти люди, разбойники, начинали любезничать съ ними. Невыносимо даже вспоминать! Всѣ здоровые, не старые, въ большихъ красныхъ ба́нтахъ на лѣвомъ плечѣ, въ военной формѣ и всегда съ засу́ченными рукавами, они были дiавольски страшны́. На нежеланіе дочерей съ ними разговаривать и на страхъ, заставлявшій ихъ трястись, одинъ изъ нихъ говоритъ: «Да знаете ли вы, кто я такой? Я палачъ, и кончаю лично со всѣми контрреволюціонерами».
Только и утѣшались молитвой, и читали акаѳистъ Св. Николаю передъ образомъ, да́ннымъ мнѣ при особыхъ обстоятельствахъ, который былъ намъ са́мой дорогой Святы́ней и неоднократно спасалъ отъ бѣдъ. Онъ – небольшой, бумажный, и потому темной силѣ не нуженъ. Въ послѣдній пріѣздъ ихъ, они мнѣ сказали: «Сегодня мы здѣсь послѣдній разъ. Я поняла́ что это означаетъ. Утромъ рано бѣжали тайно черезъ лѣсъ до ближайшей станціи, гдѣ оказался человѣкъ, а не звѣрь, начальникъ, который, рискуя жизнью, отправилъ насъ въ товарномъ поѣздѣ въ Ростовъ, куда предполагалъ скрыться мой мужъ, и я нашла его въ управленіи дороги.

Владикавказъ.
Я понимала, что нужно ѣхать дальше и са́мое лучшее на Кавказъ, но устроиться въ то время съ билетами было крайне трудно, и даже почти невозможно. Товарный вагонъ цѣлый, какъ это не странно, но легче было устроить, т.к. мужъ числился слу́жащимъ. Онъ не взялся хлопотать, будучи увѣренъ въ неуспѣ́хѣ. Надо было не терять времени, т.к. за спиной чувствовалась погоня. Я пошла сама въ управленіе. Меня посылали изъ одного отдѣла въ другой. Тамъ еще было много «пре́жнихъ», какъ говорилось, людей, и всѣ они считали успѣхъ моей просьбы сомнительнымъ, говоря: «Если Вы и получите нарядъ на вагонъ, то главный начальникъ, строгій коммунистъ, не подпишетъ». Я просила мнѣ указать его кабинетъ и безъ доклада, просто вошла къ нему. Отчаяніе положенія, при молитвѣ, всегда даетъ силы. Онъ удивился. Безъ дальнихъ словъ, я сказала: «Просьба моя большая, но вы можете сдѣлать доброе дѣло. Дайте мнѣ разрѣшеніе на вагонъ, для поѣздки съ семьей на Южный Кавказъ». Онъ молча посмотрѣлъ на меня пристально, и затѣмъ спросилъ: «А очень нужно?» Я говорю: «Да! очень!».
Взялъ и написалъ: «Исполнить немедленно мое распоряженіе о предоставленіи вагона на имя гражданки Н, съ назначеніемъ на службу въ управленіе дороги города Грознаго ее дочери».
Радости и удивленію не было конца. Вагонъ былъ прицѣпленъ въ тотъ же день, и мы уѣхали. Эта ѣзда́ первые два дня была однимъ изъ лучшихъ и счастливыхъ періодовъ нашей за́гнанной жизни. На третій день заболѣла дизентеріей моя старшая дочь, и когда пріѣхали въ Грозный, то она не могла встать и пойти къ начальнику дороги, чтобъ поступить на работу. Цѣлый мѣсяцъ, съ его разрѣшенія прожили въ вагонѣ; шелъ дождь, было грязно, сы́ро и холодно. Въ концѣ Октября на мою просьбу о поступленіия еще слабой послѣ болѣзни, дочери, инженеръ, мусульманинъ, начальникъ дороги отвѣтилъ: «Къ сожалѣнію, это немыслимо». У него нѣтъ ни одного свободнаго мѣста. Я разсказала ему еще разъ о горькомъ положеніи. Вѣдь мы были, буквально, какъ нищіе, голодные и измученные. Да, тогда въ 20-мъ году еще была возможность людямъ съ неокаменѣлымъ сердцемъ помочь другому въ нуждѣ. Онъ взялъ мой документъ на вагонъ и переписалъ его на Владикавказъ, сказавъ «Я начальникъ всего округа и даю распоряженіе принять тамъ Вашу дочь на службу, въ контору дорогъ. Я не знала, какъ благодарить. Опять затрещалъ по всѣмъ швамъ старый вагонъ и повезъ насъ обратно до Беслана, а оттуда по желѣзнодорожной вѣткѣ на Владикавказъ. Въ вагонѣ была желѣзная печка, и на каждой остановкѣ мы сбирали отбросы угля, кусковъ дерева и щепокъ.
По пріѣздѣ намъ начальство станціи дало разрѣшеніе только на трехдневный срокъ оставаться въ вагонѣ, до пріиска́нія помѣщенія, и то потому только, что была бумага о поступленіи (назначеніи) моей дочери на желѣзнодорожную службу. Доро́гой ей опять сдѣлалось хуже, – она лежитъ больная, холодъ тяжелый. Когда я пошла съ дѣтьми собирать что-либо, чтобъ затопить печку, меня едва не арестовало желѣзнодорожное Чека; по путямъ запрещено ходить, ѣсть совсѣмъ нечего. Что было дѣлать? Спрашиваю, есть ли въ городѣ монастырь. Знаю, что нигдѣ не встрѣтишь сочувствія въ нуждѣ́ и помощи ближнему, какъ тамъ. Монастырь женскій, во имя Иверской Божьей Матери есть и недалеко отъ вокзала. Пошла туда, попросила привѣтливыхъ монахинь провести меня къ игу́меньѣ. Съ перваго слова меня обвѣ́яло тепло́мъ отъ выраженія лица́ и обращенія этой доброй матушки Феофа́ніи, съ которой въ короткое время мы стали друзьями и полюбили другъ друга. Когда я разсказала и попросила о дачѣ мнѣ немного дровъ и сырой картошки, то окружавшіе и сочувственно слушающіе меня монахини въ одинъ голосъ вскричали: «Благословите, матушка, пойти съ ними и отнести дровъ и чего-нибудь покушать!»
Въ то время во Владикавказѣ уже наступалъ голодъ. У монастыря ото́брано почти все имущество. Я пришла обратно въ вагонъ въ сопровожденіи двухъ монахинь, несшихъ не только мѣшокъ съ дровами, и не одну кортошку, уже вареную, а хлѣба и постнаго масла. Ирочкѣ принесли лѣкарство. Три дня они сопровождали меня по городу и много помогли найти довольно большу́ю и свѣтлую комнату. Всѣ три дня приносили дрова и ѣду въ вагонъ. Ирочка могла уже встать и сама идти. Черезъ два дня она уже пошла въ управленіе, сразу получила работу въ канцеляріи по службѣ движенія. Мы стали получать ее небольшой, какъ называли, паекъ, и всѣ по 150 граммъ хлѣба, и мужъ, устроившійся въ той же квартирѣ рядомъ съ нашей комнатой, сталъ помогать. Трудно все же безъ имущества: нужно было платить за комнату, за дрова, ѣду и т.д. Монахини дали мнѣ совѣтъ пойти, попросить молитвъ у бывшей во Владикавказѣ Блаженной, звали ее всѣ по имени и отчеству, Анастасíей Андреевной.
Я считала высшимъ счастьемъ общеніе съ людьми такой праведной жизни и обрадованная пошла немедленно. Много лѣтъ, до революціи, жила она во дворѣ въ со́рномъ ящикѣ и зи́му, и лѣто. Юро́дствующіе, какъ извѣстно, пользовались у рускихъ православныхъ вѣрующихъ большимъ почита́ніемъ и вѣрой въ ихъ слова, смыслъ которыхъ приходилось иногда долго обдумывать, чтобъ понять, но ска́занное ими обычно исполнялось или немедленно или по истеченіи иногда и продолжительнаго срока и предсказаніе или предупрежденіе становилось яснымъ. Матушка Анастасíя Андреевна пользовалась особымъ почитаніемъ, она за свою святую жизнь имѣла отъ Бога даръ яснови́дѣнія. Монахини разсказали, что передъ са́мой революціей, въ Праздникъ Рождества Хрiстова, по окончаніи Литургіи, Епископъ закончилъ моле́бенъ и начали прикладываться ко Кресту, въ соборъ вошла Матушка Анастасíя Андреевна. Она ходила въ монашескомъ мантíйномъ одѣя́ніи и съ по́сохомъ. На всей мантіи у нея́ были пришиты красные, кумаче́выя ленты а подъ лѣвой рукой она несла индюка. Прихожане говорятъ: «Владыка, посмотрите, что такое съ Блаженной, что значатъ эти красные ленточки и въ соборъ она внесла индюка». «Оставьте ее, сказалъ Епископъ, она ничего не дѣлаетъ зря, ей нельзя мѣшать».
Въ соборѣ, какъ часто бываетъ, были съ правой стороны передъ соле́ей два Кресла подъ сѣ́нью были мѣста́ для Государя и Государыни, оста́вленные послѣ ихъ посѣщенія Владикавказа. Она подошла къ Царскому креслу, посадила на него индюка, поклонилась ему со всѣхъ сторонъ, взяла́ его опять по лѣвую руку и вышла изъ собора. Взволнованный Епископъ сказалъ: «Грозитъ, какъ видно опасность: нашему Государю, и на Тронѣ его будетъ другой, нежелательный для Росіи. »
По захватѣ большевиками власти, ей запрещено́ было жить въ со́рномъ ящикѣ во дворѣ, и въ переселиться куда-нибудь въ домъ, она согласилась только на то, чтобъ ей изъ фанерки сколотили крошечную хиба́рку въ одно маленькое окошечко безъ печки. Въ холодные зи́мы морозы доходятъ иногда свыше 20 гр. Всѣ, кто имѣлъ скорбь, шли къ ней. Я пошла, постучалась и съ волненіемъ произнесла, какъ полагалось: «Господи Іисусе Хрiсте Сынѣ Божій, помилуй мя!» Она отвѣтила за дверью «аминь» и вышла ко мнѣ со словами: «что тебѣ Марія?» Я поклонилась ей и говорю: «Матушка я не; Марія, Наталія», – она опять: «Нѣтъ, ты не Наталія а; Марія, » – гладила меня по щекѣ и вынесла яблоко со словами: «А это дѣточкамъ, дѣточкамъ».
Каждый разъ, что я у ней бывала, она ласково посылала имъ изъ принесеннаго ей почитателями пирожокъ, то еще, что-нибудь, а сама никогда ничего не ѣла. Какъ питалась и чѣмъ жива́ была́ даже и монахини, не дѣлавшія шага безъ ее благословенія удивлялись.
Въ монастырѣ я бывала почти каждый день. Очень сошлась съ моими монахинями, но особенно съ доброй матушкой игу́меньей. Она не была образованная и, какъ видно, происходила изъ крестьянской семьи, но была чу́дной, смиренной души.
Игу́менiя Антони́на.
Наступилъ 1922 г. Прихожу я какъ то къ ней и она мнѣ и говоритъ: «Я хочу открыть Вамъ одинъ секретъ, о которомъ кромѣ меня, матушки казначе́и, и моей келе́йницы, рясофо́рной монахини, никто не знаетъ. Пойдемте». Она провела меня черезъ нѣ́сколько комнатъ, и въ послѣдней, изъ которой вела́ винтовая лѣстница на чердакъ, сидѣла другая игу́менья. Я сразу поняла, что это игуменья, т.к. у нея на груди былъ золотой крестъ. Она была очаровательна, не только ласковой, какой-то чару́ющей духовной красотой, но и наружной необычайной красотой. Еще сравнительно молодая. Ей нельзя было дать 40 лѣтъ, какъ ей было. Три мѣсяца, несмотря на зимніе морозы, ее скрывали на чердакѣ, и только и́зрѣдка спускали внизъ въ эту комнату, чтобъ обогрѣться. Тайна хранилась полная. Ей носила ѣду и все нужное только келе́йница. Съ ней тоже мы очень скоро сошлись и тоже привязались другъ къ другу. Она, была очень образованная, изъ хорошей дворянской семьи.
Она мнѣ разсказала свою исторію. Была она игуменьей женскаго монастыря въ г. Кизля́рѣ на Кавказѣ. Въ началѣ революціи, когда грабили все круго́мъ, и монастыри особенно, къ нимъ ворвала́сь толпа бандитовъ большевиковъ, разорила все, ограбила и застрѣлила нѣсколько сопротивлявшихся монахинь.
Когда на короткое время Кизля́ромъ овладѣла Бѣлая Армія, то кто-то неизвѣстный указалъ имъ на лицъ, разорившихъ монастырь и убившихъ монахинь. Они были разстрѣляны. Когда же Бѣлая Армія отступила и большевики стали уже полными хозя́евами положенія, то стали дои́скиваться, кто вы́далъ ихъ Бѣлымъ. И вотъ ее, ни въ чѣмъ не повинную, обвинили и приговорили расправиться съ ней. Господь помогъ ей бѣжать ночью, и она дошла до Владикавказскаго монастыря, гдѣ игуменья Феофа́нія ее и спрятала. По всему Кавказу были расклеены объявленія: «Кто укажетъ мѣстонахожденіе бывшей игуменьи Кизля́рскаго Монастыря, Антони́ны, получитъ за ее голову 3.000 р. золотомъ». Цѣлыхъ полтора мѣсяца я съ ней видѣлась почти каждый день. Одинъ разъ въ очень морозную ночь, когда сверхъ обыкновенія лежало и снѣгу много, въ часъ ночи стучатъ въ мое окно. Всѣ проснулись и перепугались. Кто ночью можетъ стучать, какъ не ГПУ? Отдернула занавѣску и глазамъ не повѣрила. Вижу въ бѣлой бараньей шубѣ матушку Антони́ну и поддерживаютъ ее съ двухъ сторонъ мать казначе́я и келе́йница Анфи́са. «Скорѣй, скорѣй отворите, спрячьте матушку».
Вошли! Мы погасили свѣтъ, чтобъ не обращать ночью вниманія и что же услышали? Услышали о необычайномъ, я́вномъ чудѣ Божіемъ. За нѣсколько дней передъ этимъ, о чѣмъ я не знала, пришла въ монастырь молодая дѣви́ца, назва́вшаяся княжно́й Трубецко́й. Она въ слезахъ просила игуменью ее приня́ть, говоря, что отца и мать ее разстрѣляли, имѣніе разграбили и она осталась одинокой въ своемъ горе. Такъ поддѣ́лалась и сумѣла войти въ довѣрiе, что игуменья по простотѣ душевной не только обласкала и при́няла, но вскорѣ разсказала ей о тайнѣ матушки Антони́ны. Дѣви́ца тутъ же скрылась, это былъ агентъ ГПУ, разыскивающій Матушку Антони́ну. Въ ту же ночь монастырь былъ круго́мъ обло́женъ войска́ми, чтобъ никто не могъ выйти. Пошли съ обыскомъ, требуя выдачи ее. Когда къ ней прибѣжала келе́йница сообщить объ этомъ, она сказала: «Ну, что же дѣлать? Если Господу угодно, чтобъ меня нашли, пусть будетъ такъ, а если на это Его воли нѣтъ, то Онъ закроетъ людямъ глаза и они, видя, не увидятъ. Пойдемъ и выйдемъ посреди нихъ». На нее надѣли шубу, пошли и просто вышли на глазахъ у всѣхъ красноармейцевъ изъ воротъ. Командиръ кричитъ: «Кто сейчасъ вышелъ изъ воротъ, кого вывели?» Они все слышатъ, т.к. еще были тутъ же за нѣсколько шаговъ, а красноармейцы отвѣчаютъ: «Никого мы не видѣли». «Да какъ же, вышелъ кто-то въ бѣлой бараньей шубѣ и двѣ монахини ее вели». Но все отрицаютъ и не понимаютъ, что такое неладное съ командиромъ. Обыскали, перевернули все и должны были уйти ни съ чѣмъ. Итакъ, ее привели ко мнѣ. Я конечно была сча́стлива, что могла ее спрятать, хотя у насъ и бы́ло очень для нея рисковано, т.к. мы сами ожидали ежеминутнаго ареста. Я говорю: «Мнѣ больно то, чѣмъ я смогу кормить матушку, вѣдь мы такъ плохо питаемся», а монахини и говорятъ: «Да мы будемъ два раза въ день приносить обѣдъ и ужинъ». Просидѣли они до утра, матушка Антони́на осталась у насъ, а они пошли въ монастырь и скоро принесли ей ѣду, что и продолжалось ежедневно по два раза въ день въ теченіе двухъ недѣль, что у насъ жила. Ее нельзя было не полюбить. Дѣти души въ ней не чаяли, и даже мужъ мой, довольно вообще равнодушный ко многому, уважалъ и съ удовольствіемъ бесѣдовалъ съ ней. Въ то время бывали случаи, что можно было за деньги получить тайное убѣжище у ингуше́й въ гора́хъ. Монастырь хотѣлъ это сдѣлать, но они запросили такую сумму невѣроятную, что и все имущество, оставленное монастырю послѣ ограбленія не смогло бы уплатить за нее. Мы рѣшили, что у насъ она останется на Божію волю и ничего не предпринимать, тѣмъ болѣе, что мы ее такъ всѣ полюбили. Она страдала ужасно при мысли, что если ее найдутъ, то отвѣтитъ не только она, но и мы. Во всемъ ее дѣлѣ было, конечно, чудо и исключительный Промыселъ Божій. Вѣдь когда ее въ ночь обыска не нашли въ монастырѣ, при чудовищной слѣжкѣ ГПУ, никто не прослѣдилъ, куда хо́дятъ съ ѣдой два раза въ день монахини.
Такъ прошло двѣ недѣли. Я ей въ общей комнатѣ моей, съ пятью дѣтьми́, отдѣлила уголокъ за занавѣской изъ марли, гдѣ была кровать; надъ головой – икона и горѣла вися́чая лампа́дочка, принесенная изъ монастыря. Одинъ разъ вижу я, что матушка всю ночь, сто́я на колѣняхъ, такъ горячо мо́лится въ слезахъ. Мнѣ черезъ марлю видно, и я спать не могла, ее душевное состояніе передавалось и мнѣ. Рано утромъ она обращается ко мнѣ и говорить: «Исполните, пожалуйста, мою просьбу. Пойдите къ Блаженной Анастасíи Андреевнѣ, и ничего не говоря ей другого, скажите только: «Матушка Антони́на проситъ Вашего благословенія». Я пошла, она какъ всегда вышла съ привѣтствіемъ, назвала Маріей, спросила, въ чемъ у меня нужда́. Я ей сказала, что М. Антони́на проситъ ее благословенія. «Да! Да!… скажи ей, чтобъ ничего не боялась, что задумала и о чемъ молилась, пусть, пусть исполнитъ, пусть идетъ въ большой казенный красный домъ, пусть идетъ». Я передала Матушкѣ Антони́нѣ ее отвѣтъ, и лицо ее просто просіяло. «Я рѣшила сама себя сегодня отдать въ руки ГПУ, я очень мучаюсь тѣмъ, что вы отвѣтите за меня, и если молилась, и все же былъ страхъ и колебаніе, то теперь, послѣ словъ Блаженной меня ничто и никто удержать не можетъ». И дѣти, и я въ слезы. На что можно надѣяться. ГПУ вѣдь это непередаваемая страсть. Она ушла, простившись съ нами тоже со слезами, но съ удивительно спокойнымъ лицомъ, какъ бы просвѣтлѣвшимъ и похорошѣ́вшимъ. Она была въ мантіи и золото́мъ игу́менскомъ крестѣ́ на груди. Несмотря на всѣ приказы и требованія, она не снимала монашескаго одѣянія. Прошло немного больше часа. Всѣ мы сидѣли молча, отдавшись горю, и думали о ее судьбѣ, какъ вдругъ моя 11-ти лѣтняя Наташа, смотрѣвшая въ окно, закричала: «Матушка идетъ!» Она вошла такая радостная, такая необычайно хорошая, что описать нельзя словами. Вотъ что она намъ разсказала: «Я пришла въ ГПУ, дежурный спросилъ, по какому дѣлу. Я отвѣтила, что скажу и назову себя только начальнику. Подошли другіе съ требованіемъ подчиниться порядку и зарегистрироваться, я сказала: «Передайте начальнику, что я желаю его видѣть, и не ему не подчинюсь». Они пошли и доложили. Тотъ велѣлъ передать, что никому не разрѣшено нарушать законъ пріема; я отвѣтила, что хочу говорить только съ нимъ. Въ это время пріоткрылась дверь въ коридоръ, и начальникъ самъ выглянулъ. Увидѣвъ меня, онъ сказалъ: «Пройдите». Я вошла. «Что Вамъ угодно?» – «Вы за мою голову даете 3.000 р., я Вамъ ее сама принесла…» «Кто Вы?» – «Я игу́менья Антони́на Кизля́рскаго монастыря». Онъ былъ до того пораженъ. что всталъ и говоритъ: «Вы? Вы…. Игуменья Антони́на. И Вы пришли сами къ намъ?» «Да, я сказала, принесла Вамъ свою голову. Онъ досталъ изъ изъ стола мою фотографію, я достала изъ кармана такую же. «Вы свободны… идите куда хотите!» Когда я уходила, онъ сказалъ: «Черезъ годъ я обязанъ дать Вамъ какое-либо наказанье по закону». Ни кто не прослѣдилъ, куда она пошла и никто насъ не тронулъ. Она поселилась открыто въ монастыре, гдѣ про́жила годъ. Въ послѣдствіи я узнала, что ее назначили одинъ годъ прислуживать въ коммунистической гостинницѣ города Ростова. Все такъ же, не сняла ни мантіи ни креста. Ни одинъ коммунистъ не допускалъ ее прислу́живанія, всѣ относились безъ злобы и оскорбленій, и кла́нялись ей. Въ 23-мъ году возможны были такіе факты но, конечно, возможны какъ продолженіе бы́вшаго съ ней я́внаго чуда. Черезъ 12 лѣтъ встрѣтилась въ Казахстанѣ г. Актюбинскѣ, гдѣ жила съ вы́сланнымъ туда сыномъ тоже съ ссыльнымъ Архимандритомъ Арсе́ніемъ. Какъ-то то я вспомнила о ней въ разговорѣ, и вдругъ онъ говоритъ «Матушку Антони́ну, да я ее хорошо знаю, и могу Вамъ о ней сообщить. По окончаніи срока наказанія она собрала́ около себя 12-ть монахинь, поѣхала въ Туапсе́, съ цѣлью высоко́ въ горахъ основать тайный скитъ. Въ то время многіе монахи изъ разоренныхъ монастырей надѣялись отшельнически поселиться; въ горахъ для избавленія отъ гоненій большевиковъ. Но ГПУ было хитрѣе. Лѣсника́ми были поставлены сыщики и агенты, которые обнаружили всѣ скиты́ и жилища отшельниковъ, изъ которыхъ почти всѣ были на мѣстѣ разстрѣляны. Когда Игуменья Антони́на поднялась на верхъ большой, высокой горы, встрѣтилась съ однимъ монахомъ изъ того скита́, гдѣ былъ и я. Наши монахи предложили и немѣдлено исполнили и вырыли, какъ было у насъ, подъ корня́ми громадныхъ деревьевъ вродѣ пещеръ для помѣщенія, и затѣмъ оборудовали и церковь. Недолго прожили мы, съ радостью помогая имъ въ ихъ трудахъ. Изъ 14-ти монаховъ меня одного какъ еще юнаго, по сравненію съ другими, не разстрѣляли, а сослали на 8 лѣтъ въ дальній лагерь Сибири. По окончаніи 8-лѣтъ въ Алма-Ату на поселеніе. Игуменья Антони́на и ее монахини были арестованы, но не разстрѣляны на мѣстѣ, а увезены. О дальнѣйшей судьбѣ этой замѣчательной монахини я ничего не знаю».
Источникъ: Княгиня Н. В. Уру́сова. Отрывокъ изъ книги «Материнскiй Плачъ Святой Руси». Sea Cliff,N.Y.1953..
источник материала