«Любовь къ Царю» – «Сергiевъ Посадъ».
Кн. Н. Урусова.
Волга.
Прежде всего, нужно было спасти сыновей, т.к. всю молодежь и даже вообще мужчинъ, хватали на улицахъ, разыскивали по подваламъ и чердакамъ, ставили на высокомъ берегу́ Волги, съ завязанными назадъ руками цѣлыми ряда́ми и сзади разстрѣливали ихъ, такъ что они падали въ Волгу.
Найди они моихъ сыновей, то не стали бы разслѣдовать участвовали ли они или нѣтъ въ возстаніи, а подвергли бы той же участи. Самимъ имъ предпринимать, что либо, было немыслимо. На противоположномъ берегу Волги была товарная пристань и желѣзнодорожная вѣтка. Какимъ-нибудь образомъ нужно было переправить ихъ въ Москву, но въ самую́ Москву я боялась, т.к. тамъ, передъ возстаніемъ въ Ярославлѣ, были большіе бои́,
противъ контръ-революціи и всякій пріѣзжій, подвергался строгому допросу. Я избра́ла Тро́ицѣ-Се́ргіевскую Лавру, съ надеждой, что это будетъ лучшимъ мѣстомъ ихъ спасенія. Я сговорилась съ однимъ рыбакомъ, что онъ меня ночью перевезетъ черезъ Волгу на товарную пристань. И вотъ на маленькой лодочкѣ, которая вѣроятно, никогда не осмѣлилась бы даже думать, что она переплыветъ Волгу, которая осенью около версты́ въ ширину, я отправилась, взявъ руль въ руки, вдвоемъ съ очень старымъ рыбакомъ. Жутко было, каждую минуту мы рисковали попасть подъ идущій, освѣщенный огнями большой пароходъ, т.к. зажечь фонарь нельзя было; вы́вѣшенъ приказъ, что никто не имѣетъ права, переправляться на лодкѣ черезъ Волгу. Ночь темная и вѣ́треная. Вдругъ старикъ испуганно говоритъ: «Берите веде́рце на днѣ, и черпа́йте скорѣе воду». Оказалось, къ довершенію своей маленькой величины и ве́тхости, ло́дочка давала течь. Я, то за руль, то за выче́рпываніе; просто измучилась, но наконецъ добра́лись до того берега. Причалили недалеко отъ пристани. Теперь новое волненіе и новый страхъ. Что за люди, къ которымъ я буду обращаться? Можетъ меня безъ разговора арестуютъ и уведутъ безвозвратно! Раздумывать не приходилось; надо спасать дѣтей. Я взошла на пристань и спросила, гдѣ начальникъ пристани. Мнѣ указали. Вижу морякъ, среднихъ лѣтъ и не похожъ на разбойника-большевика. Такъ и оказалось. Я подошла и сказала, что мнѣ необходимо съ нимъ поговорить наединѣ. Онъ удивился и пригласилъ къ себѣ въ каюту. Я прямо и откровенно, все разсказала. Онъ подумалъ и говоритъ: «Да, дѣло трудное провезти ихъ незамѣченными, но Богъ дастъ сдѣлаемъ; пойдемте со мной къ начальнику желѣзной дорожной вѣтки, этотъ человѣкъ хорошій и что возможно, въ томъ поможетъ». Привели еще вѣсовщика́ и втроемъ обсуждали. Наконецъ сказали такъ: «Нужно, хоть недѣльку подождать, очень ужъ время неспокойное. Вы навѣ́дывайтесь и когда мы скажемъ, то перевезете сыновей и мы ихъ отправимъ». Цѣлую недѣлю, каждую ночь, я переносила этотъ страхъ переправы. Одинъ разъ, Волга была очень бурная и я не думала, что мы не перевернемся. Наконецъ они сказали: «Пусть лодочникъ ѣдетъ и сейчасъ перевезетъ ихъ по очереди». Длилось это, больше трехъ часовъ. Первымъ пріѣхалъ, старшій Сергѣй и его заперли въ багажный вагонъ. Когда пріѣхалъ и второй сынъ Николай, то ихъ посадили въ клѣтку, въ которой возятъ собакъ и закрыли рого́жами. Ѣхали они, часо́въ шесть до Лавры, согнувшись, на корточкахъ. Я дождалась пока поѣздъ ушелъ и съ облегченнымъ сердцемъ переправилась на дачу, рѣшивъ и само́й со всѣми дѣтьми, переѣхать въ Лавру. Сдѣлать этого немедленно я не могла, т.к. не имѣя никакихъ средствъ, рѣшила выучиться сапожному ремеслу, для чего ѣздила ежедневно въ городъ.
Я забыла написать, что когда мы переѣзжали на дачу, въ день возстанія, взяли корову, которая была у насъ въ городѣ. Ее привела горничная. Эту горничную Грушу никакими уговорами нельзя было уговорить разстаться съ нами, даже Николай лакей, о которомъ я писала, уѣхалъ домой, а эта сильная, молодая дѣвушка, ряба́я и некрасивая, но съ прекраснымъ сердцемъ, цѣлыхъ два года, не поддавалась увѣща́ніямъ.
Возсталъ «изъ мертвыхъ».
Послѣ отъѣзда моихъ сыновей произошелъ опять, страшный случай, но опять Любовію Божьей, прошелъ благополучно. Бывая въ городѣ, я навѣща́ла семью контръ-адмирала въ отставкѣ В., принимая участіе въ ихъ горе. У нихъ было трое взрослыхъ сыновей и всѣ участвовали въ возстаніи, средній смогъ скрыться, старшаго видѣли, какъ красноармейцы схватили и потащили въ тюрьму, а младшій, по словамъ очевидцевъ, былъ убитъ. О томъ, какъ убивались и въ какомъ отчаяніи были родители, писать не буду. По младшемъ служили панихиды на дому́. Вернувшись, одинъ разъ изъ города, я подъ вечеръ, была одна на берегу Волги и слышу, словно кто-то назвалъ меня по имени. Обернулась, кругомъ сосны и никого. Слышу уже громче свое имя и вижу за деревомъ какого-то блѣднаго мужчину въ сѣрой курткѣ. Я не узнала его, но подошла и спрашиваю, кто онъ, а онъ говоритъ: «Дайте мнѣ напиться и кусокъ хлѣба. Вы меня не узнаете? Вѣдь я Стива В.Т. я раненъ въ грудь и пробираюсь лѣсомъ куда глаза глядятъ». Я остолбенѣла. «Стива, вѣдь васъ считаютъ убитымъ. Какъ же Вы спаслись?» Онъ мнѣ сказалъ, что когда подбирали убитыхъ и перенесли ихъ въ Красный Крестъ, то сестра увидѣла, что онъ живъ и перенесла въ лазаретъ и т.к. изъ лазарета брали, все равно всѣхъ на разстрѣлъ, то они переодѣли его въ сѣрую куртку и ночью, рискуя жизнью, вывели за городъ. Одинъ моментъ только, мелькнула у меня мысль, что дѣлать, но это былъ одинъ моментъ. Я взяла его за́ руку и говорю: «Идемъ ко мнѣ». Онъ не соглашается и проситъ только хлѣба и воды. «Вѣдь Вы знаете, что на всѣхъ углахъ развѣшаны объявленія «Кто укроетъ, кого нибудь изъ мужчинъ у себя, тотъ будетъ разстрѣлянъ». «Знаю Стива, но я мать». Я привела его на дачу и положила на верху, въ маленькой комнаткѣ на антресо́ляхъ. Раненъ онъ былъ въ грудь навы́летъ и раны заклеены крестообразно пластыремъ.
Мнѣ предстояла и радостная и трудная задача, сообщить матери и отцу его, о томъ, что сынъ ихъ не только не убитъ, а находится у меня. Груша горничная на два дня отлучилась по своимъ дѣламъ и корову доила моя 16-ти лѣтняя старшая дочь Ирочка.
Я ушла съ утра къ В. и осторожно подготовляла ихъ, къ явленной имъ, Божьей Милости. Какъ разъ застала все пригото́вленнымъ къ панихидѣ и ожидали только священника. Какъ при́няли родители извѣстіе, каждому понятно. Мать сейчасъ же пошла со мной, а у отца, ноги почти не владѣли. Приходимъ на дачу и что же узнаю́? Дѣти ушли съ гувернанткой въ лѣсъ и дома одна Ирочка. Она, только что подоила корову и разливала по кри́нкамъ молоко, когда входятъ нѣсколько красноармейцевъ съ винтовками и спрашиваютъ: «У васъ тутъ никто не скрывается?» Она мнѣ сказала: «Знаешь, мамочка, я не знаю, откуда у меня явилось такое наружное спокойствіе, словно бы не я говорила: «Нѣтъ никого у насъ нѣтъ, а вы навѣрно устали; выпейте молока, молоко сейчасъ подоенное, хорошее». Я нали́ла имъ по стакану, они выпили; я налила еще. Встаютъ и говорятъ, указывая на винтову́ю лѣстницу: «А ну, сознавайся-ка, можетъ тамъ, кто и спрятанъ?» А я опять такъ же увѣренно и спокойно говорю: «Если у васъ время свободно, то пройдите и посмотрите сами». Одинъ и говоритъ: «Идемъ товарищи; она видно, что не вретъ». И ушли. И тутъ я разрыдалась», сказала моя Ирочка.
Встрѣча матери съ сыномъ была не только трогательная, но и не передаваемая. Черезъ два дня были на́няты лошади, которыя ждали его въ усло́вленномъ мѣстѣ, и снабже́нный всѣмъ необходимымъ, онъ былъ отправленъ еще не вы́лѣченнымъ и не окрѣпшимъ, до какой-то глухой станціи, откуда долженъ былъ ѣхать поѣздомъ, куда ему назначили родители.
Какое же было мое удивленіе, когда вернувшись, дня черезъ три, опять изъ города, я застаю́ у себя, старшаго сына В. Александра, который былъ арестованъ, и посаженъ въ тюрьму. Казалось невѣроятнымъ, чтобъ онъ не́ былъ, немедленно разстрѣлянъ. По немъ не служили панихидъ, потому только, что вѣрили въ то, что Богу нѣтъ границъ въ возможностяхъ, и вотъ, Онъ и его спасъ цѣлымъ и почти невредимымъ. Онъ ночью выпрыгнулъ со второго этажа, и къ счастью не сломалъ, а только сильно ушибъ ногу и хромалъ. Опять мнѣ выпало на долю сообщить и о этой радости родителямъ, и его молодой женѣ, которая тутъ же пошла со мной, и на слѣдующій день Александръ и она, ушли черезъ лѣсъ пѣшкомъ отъ насъ, и надо надѣяться, что имъ удалось скрыться, т.к. у нихъ было еще довольно для этого, денежныхъ средствъ.
Се́ргiевъ Поса́дъ.
Я очень легко обучилась шить кожаную обувь. Пробная пара вышла не плохо, но у меня такъ болѣли плечи отъ затяжки, что этимъ дѣломъ, я не могла, за недостаткомъ физическихъ силъ заниматься. По сда́чѣ этой пары ботинокъ, начали́сь для меня трудные дни хло́потъ для переселенія въ Лавру.
Въ это время изъ Москвы пріѣхалъ мой мужъ. Такъ какъ зданіе банка уцѣлѣло, то тамъ ему сказали о томъ, что я живу съ дѣтьми на дачѣ, куда онъ и пришелъ. Онъ предложилъ перевезти корову въ Лавру, т.к. на лодкѣ я не могла этого сдѣлать, а вести черезъ городъ я опасалась, т.к. и мой отъѣздъ былъ въ су́щности тайнымъ бѣгствомъ. Я нигдѣ и ни къ кому не могла обращаться, иначе немедленно была бы арестована и подвергнута допросу Чека, о моихъ сыновьяхъ. Такъ вотъ, привязали корову сзади къ телѣгѣ, на которую сѣлъ мужъ и Груша, которая должна была ее доить дорогой и кормить и поѣхали проселкомъ, до первой переправы, черезъ Волгу. Не помню точно, но знаю что это было не мало деся́тковъ верстъ. Описывать о томъ, какъ не легко было перевозить на лодочкѣ, по очереди, дѣтей, слѣпую старушку, и гувернантку, не буду; это само́ собой понятно.
Все было сдѣлано, со вся́кими предосторожностями. Поѣздъ тронулся съ вѣтки, черезъ городъ; волненій пережито было не мало, и только, когда проѣхали двѣ остановки, то всѣ вздохнули свободнѣй, дѣти весело заговорили. Мужъ пріѣхалъ раньше насъ и встрѣчалъ насъ на вокзалѣ Се́ргіева Поса́да. Комнаты найти не удалось и онъ провелъ насъ на кры́тый балконъ, брошенной дачи, гдѣ и пришлось пробыть недѣли двѣ, пока не взялъ насъ, на время, къ себѣ, одинъ добрый человѣкъ – поэтъ Александровъ, знавшій и уважавшій моего покойнаго отца. На балконѣ было грязно и сыро; ни у кого ничего́ теплаго; все сгорѣло, но дѣлать было нечего. Мужъ съѣздилъ въ Москву и привезъ обоихъ сыновей. Мнѣ необходимо было съѣздить въ Ярославль, т.к. переѣзжая на дачу, я сосѣдкѣ дала свою швейную машинку и кое-какіе, прежде казалось бы не нужные, а при данныхъ условіяхъ, необходимые, остатки вещей. Я уѣхала. Возвращаюсь черезъ день и узнаю́, очень испугавшее меня, обстоятельство. Въ Чека узнали о нашемъ переселеніи въ Лавру и прислали повѣстку, почему-то второму сыну. Мужъ мой уѣхалъ въ Москву къ брату, гдѣ и поселился.
Такъ вотъ, Коля мой, былъ вызванъ въ Чека, гдѣ его подвергли, страшно грубые и неотесанные люди, допросу о томъ принимали-ли они участіе въ возстаніи, и по какому праву, я переѣхала съ семьей въ Лавру, не взявъ на это разрѣшенія у Ярославскихъ властей; его отпустили съ требованіемъ меня, какъ только я вернусь. Пришлось идти. Исполнительный комитетъ занималъ зданіе старой монастырской гостинницы. Ужасно было переступать этотъ, еще такъ недавно мирный монастырскій пріютъ. Въ головѣ моей, промелькнуло одно изъ лучшихъ воспоминаній жизни, когда во времена ранняго дѣтства, въ возрасти 8-ми – 10-ти лѣтъ, мать моя, любившая говѣ́ть въ Лаврѣ, брала мою сестру, го́домъ старше меня и меня съ собой. Вспомнился мнѣ, безупречно чистый номеръ гостиницы, отецъ гости́нникъ старый почте́нный монахъ, послу́шники, приносившіе чай, и не въ чайникѣ или кастрюлькѣ, какъ теперь, а ставили на столъ, шипящій, блестѣ́вшій, какъ золото, мѣдный самоваръ; вспо́мнилась ночь, когда все казалось святы́мъ, и монахи, и самоваръ, и лампа́дочки, и даже тю́левые занавѣ́ски на о́кнахъ. Вспомнилось, то таинственное и важное ожиданіе и́сповѣди въ полуосвѣще́нномъ соборѣ у ра́ки Преподобна́го Се́ргія послѣ Все́нощной, ожиданіе въ легкомъ снѣ, перваго удара колокола къ ранней Обѣ́днѣ, стукъ монаха въ дверь, чтобъ разбудить насъ, а мы уже давно не спали и надѣвали, съ особымъ сознаніемъ благоговѣ́нія, новенькіе пла́тьица. Небо еще звѣздное, мирная тишина, нарушаемая, только мѣ́рными ударами чу́днаго, Ла́врскаго ко́локола; все это не передаваемо словами. Дѣтская душа моя вся была поглощена́ сознаньемъ страха и любви, передъ ожиданіемъ Свята́го Пріобще́нія. Затѣмъ вспомнились горячіе про́сфорки, игрушки, ку́пленные подъ воро́тами Лавры, крестики, образки́, поясо́чки съ молитвами; да много счастливаго и не повторяемаго. Все это, какъ лучъ свѣта, покры́вшагося черными тучами, мгновенно промелькнуло въ моей головѣ; и вотъ я вхожу. Мечты о прошедшемъ на минуту освѣтили мракъ страшной дѣйствительности, представшей глазамъ; ноги мои подка́шивались, я сама́ не узнавала своего голоса, когда спросила, куда мнѣ идти. Тотъ, кто не видѣлъ такихъ картинъ, тотъ можетъ и не повѣрить.
Съ перваго шага охватило сознаніе, присутствія нечистаго духа, да, именно нечистаго во всѣхъ смыслахъ. Такой гря́зи, что была́ передъ глазами, никогда не забуду. Сколько было пережи́то за 25 лѣтъ, если Господь приведетъ, постараюсь все описать, и условія ужасные жизни, и голодъ и холодъ и страхъ, но въ то время, это было вно́вѣ и казалось столь невѣроятнымъ, что думалось, не во снѣ ли все это, или я лишилась разсудка.
Вѣсь полъ заплеванъ, покрытъ грязными бумажками, шелухо́й отъ подсолнуховъ и мало этого, приходилось выбирать мѣста́, чтобъ не запачкать обуви. Въ номерѣ, куда меня провели, было тоже самое. Встрѣтили меня нѣсколько человѣкъ, если ихъ такъ можно было назвать. Комиссаромъ Чека былъ здоровый, краснощекій матросъ, въ бѣлой, грязной, матроской рубашкѣ, съ разстегнутымъ во́ротомъ съ большимъ краснымъ ба́нтомъ на плечѣ. Рукава у всѣхъ засу́чены, и всѣ страшные, словно дикіе звѣри; нѣтъ; звѣри пра́во и тѣ лучше. Я больше всего испугалась матроса, но, къ удивленію, въ немъ одномъ проявилось, какое-то чувство, похожее на жалость ко мнѣ. Много, очень много нужно было силы воли, чтобъ не вы́дать своего страха, передъ ними и казаться спокойной; но вѣдь судьба моихъ, не только старшихъ двухъ сыновей, но и остальныхъ дѣтей, зависѣла отъ воли, и была въ рукахъ, этихъ людей.
Меня спросили, почему я уѣхала изъ Ярославля, но какъ спросили! Я отвѣтила, что все потеряла во время пожаровъ и не имѣя средствъ къ дальнѣ́йшему существованію, рѣшила, что въ небольшомъ Поса́дѣ, я легче чѣмъ-нибудь заработаю и затѣмъ, что буду близко отъ мужа и родственниковъ, живущихъ въ Москвѣ. На это въ отвѣтъ, нѣсколько голосовъ закричало съ угрозой: «Немедленно убираться, со всѣми вашими дѣтьми и кто еще при Васъ, обратно въ Ярославль». Пришлось просить разрѣшенія остаться ввиду безвыходности положенія и невозможности оплатить обратный переѣздъ и наня́ть въ сгорѣвшемъ городѣ помѣщеніе. По адресу моему, была примѣне́на, самая невозможная брань, требованія и угрозы, когда вдругъ матросъ заявилъ: «Брось товарищи, чего ее мучить, можетъ она и не сдѣлала нечего, пусть ее семья остается пока здѣсь; и обратившись ко мнѣ, сказалъ: «Если Вы докажете намъ бумагой отъ властей Ярославля, что Ваши сыновья не участвовали въ возстаніи, то можетъ, я Вамъ разрѣшу поселиться здѣсь, въ Посадѣ». Господь, какъ всегда Милосердный, осѣнилъ меня мыслью, и я отвѣтила: «Въ Ярославлѣ никому́ не извѣстно, гдѣ были въ это время, мои сыновья, какъ вамъ объяснилъ, сынъ мой Николай, они были въ Саратовѣ, куда ѣздили за мукой и ничего о возстаніи не знали. Прописаны они были въ волостно́мъ правленіи, которому подлежа́ла дача, гдѣ мы жили, и дать свѣ́дѣнія о нихъ, можетъ только волостно́й старшина́». Я понятія не имѣла, ни о какомъ волостно́мъ правленіи ни о томъ дѣйствительно – ли дача была въ его вѣ́дѣніи. «Поѣзжайте немедленно и привезите документъ, подтверждающій Ваши и Вашихъ сыновей показанія». Пришлось оставить дѣтей. Къ счастью, было молоко и я не боялась, что они пропадутъ съ голода. Поѣхала въ Ярославль и прямо прошла къ владѣльцу дачи, который насъ выручилъ, отдавъ ее намъ. Онъ радостно меня успокоилъ и пріободри́лъ, сказавъ, что старшина и пи́сарь, отъ котораго все зависитъ, его пріятели и за деньги, конечно дадутъ, какое угодно доказательство. Онъ на́нялъ для меня, за большíе деньги подво́ду, т.к. въ разрушенномъ городѣ, это было очень трудно, вложилъ 25 рублей въ конвертъ съ письмомъ и я уѣхала въ во́лость, за 18 верстъ отъ дачи.
Что эта была опять за поѣздка! Лѣсъ, какъ я писала, мѣста́ми, на десятки верстъ непроѣ́зжій и непроходимый изъ за болотъ, и, такъ какъ была уже поздняя осень, то проло́женная по га́тямъ, трудно проѣ́зжая и лѣтомъ дорога, нѣ́сколько разъ грозила намъ неминуемой гибелью. Но проѣхали благополучно, добравшись до правленія. 25 рублей имѣли свое дѣ́йствіе и я немедленно получила удостовѣреніе за печатью волостно́го старшины́. Владѣлецъ подво́ды отказался ѣхать по той же дорогѣ обратно и долженъ былъ сдѣлать объѣздъ за 70 верстъ (74.6 км.). Что было дѣлать? Во́лость на берегу Волги, пассажирскіе пароходы не ходятъ и можетъ быть, остано́вится какой-нибудь запозда́лый буксиръ, или торговый пароходъ. Положи́лась на Волю Божію и сѣла на берегу́. Часа́ черезъ два, показался пароходъ, общества «Ка́шинъ» и остановился недалеко отъ берега. На лодку, сгрузившую, какую-то кладь, меня взяли и я на пароходѣ доѣхала до Ярославля и оттуда по желѣзной дорогѣ въ Лавру.
Надо сказать, что сынъ Николай мой, рѣшилъ во что бы то ни стало уѣхать на Югъ, чтобъ вступить въ Бѣлую Армію. Рѣшено было, что на слѣдующій день, онъ уѣзжаетъ. Охъ! Какъ тяжело было, все это мнѣ, но я соглашалась на разставаніе, сознавая въ этомъ, святое дѣло, передъ Родиной.
Старшій мой, Сергѣй былъ не приспособленъ къ житейскимъ трудностямъ, но Николай, былъ моей поддержкой и помощникомъ. Утромъ, на другой день по пріѣздѣ, я пошла въ Исполкомъ (исполнительный революціонный комитетъ) и вручила привезенное удостовѣреніе. Его взяли, прочли и затѣмъ подаю́тъ мнѣ бумагу и говорятъ: «Согласны Вы подписать?» Содержаніе ее было слѣдующее: «Я нижеподписавшаяся, даю сію́ расписку въ томъ, что если одинъ изъ моихъ сыновей, уйдетъ въ Бѣлую Армію, то я буду разстрѣляна». Я подписала и черезъ часъ, проводила своего Николая на поѣздъ, который навсегда увезъ его отъ меня.
Любовь къ Царю.
Послѣ неудачи Бѣлой Арміи, куда Николай добрался, онъ бѣжалъ съ ней, и поселился во Франціи, гдѣ черезъ нѣсколько лѣтъ, скончался отъ несчастного случая. Вскорѣ затѣмъ, я проводила и старшаго сына, о судьбѣ котораго узнала, только черезъ три года, изъ письма полученнаго мною тоже изъ Франціи, гдѣ онъ нахо́дится до сего́ времени. Пишу эти строки въ 1946 г., а разсталась я съ нимъ въ 1918 г. и того 28 лѣтъ тому назадъ.
Оставшись одна съ дѣтьми, я должна была изы́скивать вся́кіе способы для существованія, что было крайне трудно. Жили мы въ подвальномъ этажѣ́, сыромъ и полутемномъ. Какъ не старалась я, прокормить корову, какъ единственную возможность, поддержать молокомъ слабѣ́ющіе организмы дѣтей, это не́ было возможнымъ и пришлось, за безцѣнокъ ее продать. Мука стоила въ то время невообразимо дорого, такъ что деньги шли незамѣтно быстро.
Старшая дочь моя, которой было 17 лѣтъ, была во всемъ, мнѣ помощницей и утѣшеніемъ. Будучи всегда здоровой и крѣпкаго сложенія, она простудилась въ очень морозный день, когда въ одной вязанной кофточкѣ пошла на колодецъ за водой. Пальто не было никакого; все сгорѣло въ Ярославлѣ и купить не́ на что было; она слегла въ тяжеломъ воспаленіи легкихъ и никогда уже, не могла поправиться, за тѣ 10 лѣтъ, что прожила послѣ этого на свѣтѣ, получивъ туберкулезъ. Перíодами, быва́ло ей лучше особенно, когда мы переѣхали на Кавказъ въ Нальчикъ, но при вѣчномъ недоѣда́ніи оставалась исключительно худенькой.
Одна моя пріятельница въ Москвѣ подарила мнѣ, громадный, одноцвѣ́тный коверъ, изъ котораго я шила теплую обувь, вродѣ ботиковъ, и возила ее продавать, или мѣнять на съѣстны́е продукты, въ видѣ сухой картошки и сухихъ коре́ньевъ. Ѣздила я къ своему бывшему садовнику, въ Ростовскій уѣздъ, въ деревню, лежащую въ 8-ми верста́хъ (8.5 км.) отъ полуста́нка Дебо́лово. Этотъ добрый старикъ, много лѣтъ служилъ у насъ въ имѣніи и ушелъ послѣ революціи, когда имѣніе было сперва разграблено, а затѣмъ отнято. Его очень печалило мое положеніе, и онъ много помогалъ мнѣ, часто снабжая безплатно сухими овощами, или мѣнялъ у другихъ крестьянъ, привезенную для обмѣна теплую обувь.
Первый годъ я не ѣздила одна. Груша ни за что не хотѣла оставить меня и вездѣ и всюду провожала, помогая носить, что нибудь тяжелое, и трогательно заботилась обо мнѣ. Поѣзда́, въ то время, ходили только товарные и безъ расписаній. Если мы пріѣзжали поздно на станцію Дебо́лово, то оставались ночевать у дежурнаго по станціи, очень вѣрующаго и тоже пострадавшаго отъ революціи, почтеннаго старика. Жена его, гостепріимная, какъ и мужъ, не отпускала насъ идти въ деревню, когда уже было темно, и особенно въ сильный морозъ, безпокоясь о томъ, что на мнѣ, хотя и на ватѣ, но только коротенькая кофта.
Одинъ разъ мы пріѣхали, когда начинало темнѣть и шелъ рѣдкій снѣжо́къ. Меня стали уговаривать дождаться утра и я неохотно, (т.к. всегда торопилась скорѣй, обратно къ дѣтямъ), но согласилась, когда вдругъ на Грушу напало упрямство: «Идемъ и идемъ сейчасъ, еще успѣемъ дойти, всего 8-мь верстъ; чего мы ночевать будемъ; переночуемъ у Николая садовника». Желаніе поскорѣй вернуться домой, взяло верхъ и мы пошли. Не прошли версты, какъ стала подниматься метель, да какая метель! Снѣгъ повалилъ густой, вѣтеръ закружилъ такъ, что черезъ нѣсколько минутъ ничего не стало видно. Темнѣло быстро. Мы сбились и никакъ не могли уже отыскать дорогу; прова́ливались въ сугробы: стало совсѣмъ темно и жутко; выбивались изъ силъ и они мнѣ стали измѣнять. Я коченѣ́ла и чувствовала, что скоро не въ состояніи буду бороться со снѣжной стихіей. Не одинъ часъ прошелъ, когда я упала въ снѣгъ, чувствуя неминуемую смерть. Я стала засыпать и сказала Грушѣ: «Ты молодая и сильная, можетъ и выберешься, а я больше не имѣю силъ; передай дѣтямъ мое благословеніе», и больше и говорить не могла; она съ рыданіемъ умоляла меня, сдѣлать усиліе и встать, старалась поднять, но напрасно.
И вотъ, свершилось необыкновенное и чудесное: Надъ самой, какъ мнѣ показалось, головой моей, ударъ церковнаго ко́локола. Это было избавленіемъ, не только мнѣ, но и дѣтямъ моимъ, которые оставались бы совершенно безпомощными и осиротѣ́лыми. Какъ бываетъ въ такіе минуты, ко мнѣ вернулись силы, чтобъ встать. Второй протя́жный ударъ, мы гдѣ-то у са́мой церкви. Пройдя два шага, мы наткнулись на каменную ограду и касаясь ее, дошли до воротъ и увидѣли свѣтъ въ око́шечкѣ сторожки. На зовъ нашъ и стукъ, отворилъ намъ церковный сторожъ и зао́халъ отъ радости. Мы обогрѣлись, напились кипятку и переночевали у него. Онъ сказалъ, что въ такую страшную метель, душа у него, никогда неспокойна; все думается «А ну какъ, кто заблудился, да замерзаетъ въ полѣ, я и давай ударять въ колоколъ; вотъ и привелъ Господь; мой ко́локолъ и далъ Вамъ вѣ́сточку, что вы у са́мого храма Божія и Онъ не допустилъ васъ замерзнуть». Быва́я не одинъ разъ, и проводя́ вечера́ у добраго начальника станціи и его жены, мы скоро полюбили другъ друга, до поздней ночи дѣлились впечатлѣніями, пережи́тыхъ 17-го, 18-го и 19-го годовъ. Одинъ разъ, когда разговоръ шелъ о убитой Царской Семьѣ, онъ пришелъ въ сильное волненіе. Онъ и жена его были монархисты и безгранично любили и были пре́даны Государю и Государынѣ. «Не вѣрьте никому и ничему, все ложь, Государь и вся Семья Его живы и увезены́ изъ Росіи, я самъ свидѣтель тому». Пораженная такимъ сообщеніемъ, я тоже сильно взволновалась, и съ охватившемъ меня чувствомъ надежды и радости, просила его разсказать на чемъ основыва́лъ онъ, свое такое убѣжденіе:
«Былъ я, начальникомъ небольшой станціи, по линіи Во́логда-Архангельскъ, ближе къ Архангельску. Горевали мы съ женой и убивались тому, что Царь нашъ съ Царицей й Дѣтьми, сосланы въ Екатеринбургъ, и судьба Ихъ въ рукахъ и распоряженіи большевицкой Чеки́. Что-то будетъ съ ними? И вотъ, стою я одинъ разъ на платформѣ, поѣздо́въ, въ то время почти не было, а расписаній и тѣмъ болѣе. Вижу идетъ паровозъ со стороны Во́логды, на немъ, вооруженные военные, всѣ, по виду похожіе на гвардейцевъ. Паровозъ остановился, соскочилъ одинъ, какъ видно благородный офицеръ и даетъ приказъ: всѣмъ обернуться спиной и только черезъ пять минутъ, не раньше обернуться. Насъ было всего четверо служащихъ. Приказъ былъ въ такой формѣ данъ, что ослушаться было невозможно, тѣмъ болѣе, что офицеръ предупредилъ: «Кто обернется, будетъ застрѣленъ». Когда я поворачивался, то успѣлъ замѣтить, что за этимъ паровозомъ, шелъ другой съ однимъ вагономъ перваго класса. На паровозѣ и на площадкахъ, стояли тоже военные съ винтовками, и на задней площадкѣ, мальчикъ, въ возрастѣ Наслѣдника въ морской формѣ и рядомъ матросъ. Когда они проѣхали, я быстро побѣжалъ домой и съ невыразимой радостью, объявилъ женѣ, что какіе-то военные, кто ихъ знаетъ, рускіе или англичане, увезли Государя, и значитъ онъ спасенъ. Отдававшій команду офицеръ, былъ рускій, но другіе, могли быть иностранцами. Черезъ день, получаю газету и читаю о страшномъ убійствѣ Царя и Его Семьи».
Такъ вотъ, этого человѣка, нельзя было разубѣдить въ томъ, что убиты не были подставные лица, и что большевикамъ нельзя было сознаться, что Государя выкрали и увезли куда-то черезъ Архангельскъ. Я, этому разсказу повѣрила и много лѣтъ думала, что никого другого, съ такими предосторожностями и тайной, увозить не могли, но увы; съ тѣхъ поръ прошло почти 30 лѣтъ и какъ пишутъ разслѣдованія, доказаны факты подлинности убійства.
Преподобный Серафимъ Саровскiй.
Такъ прошла, первая Зима для меня и дѣтей, въ Се́ргіевомъ Поса́дѣ. Въ потѣ лица́, добывала я, съ помощью старшей дочери Ирочки, только самое необходимое, скудное пропитаніе. Иногда не́ было ничего, кромѣ овса́; его па́рили въ печкѣ, пропускали черезъ котлетную машинку, разводили водой и дѣлали кисель, которымъ питались, иногда безъ хлѣба, по нѣсколько дней.
Познакомилась я въ Посадѣ съ семьей графа Ю.А. Олсу́фьева, принявшей въ насъ, сердечное участіе, но они, тоже были, совсѣмъ разорены, и хоть очень хотѣли бы, но мало чѣмъ могли помочь. Графъ, въ то время, заве́дывалъ архивомъ Лавры, стараясь, что можно, изъ цѣнныхъ, историческихъ документовъ сохранить отъ варварскихъ рукъ большевиковъ. Онъ принесъ мнѣ, однажды, для прочтенія письмо, со словами: «Это я храню, какъ зѣ́ницу о́ка». Письмо пожелтѣ́лое отъ времени, съ сильно полиня́вшимъ черниломъ, было написано, собственноручно Святы́мъ Преподобнымъ Серафимомъ Саровскимъ – Мотови́лову. Въ письмѣ было предсказаніе о тѣхъ ужасахъ и бѣдствіяхъ, которые постигнуть Росію, и помню только, что было въ немъ ска́зано и о помилованіи и спасеніи Росіи. Года, я не могу вспомнить, т к. прошло 28 лѣтъ, и память, мнѣ можетъ измѣнять, да и каюсь, что не прочла́, съ до́лжнымъ вниманіемъ, т.к. годъ, указывался отдаленно, а спасенія хотѣлось и избавленія, немедленно еще съ самаго начала революціи; но думается, что это былъ 1947 г. ; во всякомъ случаѣ, въ послѣднихъ сороковыхъ годахъ 20-го столѣтія. Простить себѣ не могу, что не списала копію съ письма, но голова была такъ занята, и мозги такъ уставали, въ поискахъ насу́щныхъ потребностей для дѣтей, что этимъ только успокаиваю и оправдываю свою недальновидность. Подходили дни Страстно́й Недѣли и затѣмъ встрѣча Свѣтлаго Праздника Пасхи. Полная безпомощность. Дѣти го́лодны, раздѣты. Отъ всѣхъ условій жизни, у двухъ старшихъ дѣвочекъ моихъ, завелось въ головѣ столько насѣкомыхъ, что бороться съ ними не было возможности безъ частаго гребешка; у насъ его не было; купить не́ на что абсолютно, и если бъ и нашлась возможность, то достать нѣ́гдѣ. У обѣ́ихъ во́лосы длинные, хорошіе. Что дѣлать! Насталъ Четвергъ Страстно́й Недѣли. Такой день Великій, а мнѣ пришлось огорчить дѣтей и сказать: «Ничего не остается, дорогіе мои, какъ обрѣзать на́голо во́лосы. Обѣ въ слезы и я съ ними, но стараюсь, какъ всегда, уговорить ихъ, покориться неизбѣжности, разъ другого выхода нѣтъ. Никогда, за всю свою жизнь, до этого дня, я не разставалась съ дѣтьми, во время церковныхъ службъ. Всегда, всѣ они были при мнѣ, около меня, и мы вмѣстѣ молились, а тутъ, на меня, точно извнѣ́, напа́ло, неотступное желаніе, вечеромъ, ко Все́нощной, на 12-ть Еνа́нгелій, не идти съ дѣтьми въ Тро́ицкій соборъ, гдѣ поко́ились мо́щи Преподобнаго Сергія, а пойти, за четыре версты́, въ Черни́говскій скитъ, стоя́щій въ ело́вомъ лѣсу, гдѣ находилась Чудотворная Икона, Черниговской Божьей Матери. Я сообщила о своемъ желаніи дѣтямъ. Огорченіе ихъ было невыразимое: «Что это мамочка, у насъ и такъ столько горя, да еще передъ такимъ Праздникомъ, и ты еще прибавляешь намъ слезы. Какъ мы будемъ слушать 12-ть Еνангелій безъ тебя, и какъ ты пойдешь лѣ́сомъ, ночью одна? Нѣтъ, останься съ нами, пойдемъ, какъ всегда прежде, съ нами!» Но меня неудержимо влекла, необъяснимая сила, въ скитъ, и я не поддалась никакимъ просьбамъ и слеза́мъ бывшихъ, при мнѣ пяти дѣтей, изъ котрыхъ младшему Андрюшѣ, было четыре года. Они пошли заплаканные съ гувернанткой, продолжавшей до этого года, жить у меня безвозмездно, изъ за нѣжной привязанности къ Андрюшѣ, въ соборъ, а я лѣ́сомъ въ скитъ. Меня всегда влекло въ эту ски́тскую церковь. Чтобъ взойти въ нее, нужно было спуститься 12 ступеней внизъ, подъ землю. Церковь маленькая, безъ дневнаго свѣта, освѣщенная массой разноцвѣ́тныхъ, дороги́хъ лампадъ и громаднымъ количествомъ восковы́хъ, всѣхъ размѣровъ свѣче́й. Черниговская Чудотворная Икона, Матери Божьей, очень почита́ема, не только въ Московскомъ о́кругѣ, но и во всей Росіи. Въ церкви, черезъ крошечные отверстія, въ которые нужно согнувшись проходить, шли подземные, длинные ходы́. Два раза въ жизни, рѣшалась я посѣтить такіе святы́я, таи́нственные пещеры, бывшіе мѣстомъ, добровольнаго спасенія древнихъ монаховъ. Обычно впереди шелъ съ фонаремъ провожа́тый монахъ. Холодъ охватывалъ тѣло отъ сырости, текущей по стѣна́мъ тоненькими стру́йками воды́, а душу охватывалъ непередаваемый ужасъ и благоговѣ́йный почти́тельный страхъ, когда монахъ останавливался передъ вы́рытыми углубле́ніями въ этихъ стѣ́нахъ и объяснялъ, что тутъ проводилъ жизнь и умеръ не погребеннымъ тотъ или иной отшельникъ… Въ этотъ вечеръ, я войдя въ церковь, стала непосредственно близко, передъ Само́й Иконой Божьей Матери. Народу было по́лно.
Трогательное чтеніе 12-ти Еνангелій, строгіе ли́ца монаховъ, поющихъ стройно печальные пѣснопѣ́нія, все это сливалось съ моими личными переживаніями и го́рестями. Меня никто, ни одинъ человѣкъ не зналъ, и о томъ, что я должна была, огорчить въ тотъ день дочерей, объяснивъ имъ необходимость обрить волосы, никто не могъ знать, кромѣ Матери Божьей, которой я, въ слезахъ и просьбѣ о помощи, изложила свою печаль. Кончилось чтеніе, народъ прикладывался и сразу уходилъ, т.к. было часо́въ 12-ть ночи. Я подошла послѣдней. Служба закончилась; въ церкви полутемно, такъ какъ погасили, почти всѣ свѣчи и бо́льшую часть лампадъ, оставивъ только неугоси́мыя. Я приложи́лась и чувствую, что меня осторожно, беретъ кто-то за плечо. Обернулась…, вижу старенькій монахъ, но не ски́тскій, такъ какъ, на немъ былъ сѣрый, стеганный подрясникъ, подвя́занный ремешкомъ и темно синяя скуфе́йка. Онъ, привѣтливо улыбаясь, протягиваетъ мнѣ ладо́нь, со словами «Вамъ не надо?» На рукѣ у него, два частыхъ гребешка! Я, какъ говорится, остолбенѣла и спросила, не зная, что говорю: «Откуда у Васъ?» А онъ отвѣчаетъ: «А я продавалъ, вотъ два остались, можетъ Вамъ нужно? Я отвѣчаю: «Да, но у меня денегъ нѣтъ», а онъ говоритъ: «Мнѣ не надо денегъ». Я взяла одинъ и не успѣла его хорошенько поблагодарить, какъ онъ быстро вышелъ. Я пошла вслѣдъ за нимъ, но его нигдѣ не было. Я принесла домой, пораженнымъ своимъ дѣвочкамъ, частый гребешокъ и печаль ихъ, смѣнилась необъяснимой радостью.
Источникъ: Княгиня Н. В. Уру́сова. Отрывокъ изъ книги «Материнскiй Плачъ Святой Руси».
источник материала
