«Судьбы монашествующихъ» - «Патрiархъ Тихонъ»

Кн. Н. Урусова.

Въ Лаврѣ, я познакомилась съ родителями одной рясофорной монахини Кати, изъ бывшаго Казанскаго монастыря, въ Ярославлѣ. Въ то время, монастыри были разорены́, разо́гнаны; монашеское одѣя́ніе, приказано было снять, и сопротивлявшихся, или не исполняющихъ этихъ непріемлемыхъ, для истинныхъ монаховъ и монахинь, распоряженій, аресто́вывали, увозили въ Москву на Лубянку (О.Г.П.У. ), и тамъ они или просто пропадали безъ вѣсти, или слухъ о нихъ, доходилъ изъ далекихъ лагере́й Сибири, иногда черезъ нѣсколько лѣтъ. Отецъ Кати монахини, былъ главнымъ оберъ кондукторомъ, на сѣверной желѣзной дорогѣ, и за много лѣтъ службы сумѣлъ вы́строить себѣ, въ Поса́дѣ, при Лаврѣ, маленькій домикъ. Я очень любила у нихъ бывать. Люди простые, вѣрующіе и гостепріимные. Уютно было; четыре комнаты, и въ каждой, какъ въ ке́льѣ, много иконъ, въ правомъ углу, и

лампады, горѣвшіе и день и ночь. На стѣнахъ олеогра́фіи изъ Библейскихъ и Новозавѣтныхъ временъ, и въ яркихъ краскахъ, портреты Государя непремѣнно, при Андреевской голубой лентѣ и Государыни одной, или со всѣми дѣтьми. За это они подвергались, ежеминутно разстрѣлу.
Побывавъ у нихъ раза два, три, уже становилось яснымъ почему ихъ единственная, очень красивая, скромная, преисполненная всѣми добрыми качествами дочь, избрала себѣ путь отреченія, монашества. Монахиня она была строгая, въ смыслѣ исполненія обѣтовъ и больша́я молитвенница. Долго не хотѣла она, одѣть на себя мірску́ю одежду, и много плакала объ этомъ, а когда ее уговорили, доказывая, что для души́, это не есть главное, она надѣла простое черное платье и бѣлый платочекъ на голову. Я не сумѣю объяснить, но какъ не переодѣнь бывшую монахиню, она чувствуется подъ всякой оболочкой. Въ 1919-мъ году, у ее родителей, была еще матеріальная возможность прожить, но въ 1920-мъ, наступилъ голодъ, и Катѣ пришлось наня́ться къ крестьянамъ, на лѣтніе сельскохозяйственные работы. Въ то время колхозовъ еще не было. Первое лѣто прошло благополучно и она вернулась Осенью домой, заработавъ хлѣбъ, на всю зиму. Затѣмъ, когда я разсталась съ Лаврой, прину́жденной уѣхать, изъ за невозможности существованія, я о ней года три, ничего не слыха́ла. Пришлось мнѣ, встрѣтиться съ ее матерью, которая разсказала мнѣ необыкновенную, но конечно не выдуманную, а несомнѣ́нную исторію. На второе лѣто Катя, Весной поѣхала, какъ и прошлое Лѣто въ городъ Александровъ, для подыска́нія работы. Городъ Александровъ...
Катя стояла скромно на базарной площади, съ другими работницами, ожидавшими, когда, кто нибудь изъ крестьянъ, подойдетъ ихъ нанимать, и условиться на лѣтніе работы. Подходитъ къ ней молодой парень и зоветъ къ себѣ на хуторъ. Очень скоро договорились. Когда онъ отошелъ, чтобъ привести свою лошадь и ѣхать, къ ней подходитъ старый крестьянинъ и говоритъ: «Избави Богъ; не ѣзди на этотъ хуторъ, тамъ живутъ колдуны; всего 14-ть дворовъ и стои́тъ онъ на болотѣ». Не повѣрила Катя, а подумала: «Какіе могутъ быть колдуны на свѣтѣ; это всѣ бредни старыхъ людей; да и что можетъ ей быть страшнымъ… ей, монахинѣ? Крестъ и молитва, оть всего уберегутъ». «Уѣхала» продолжала ее мать. «Прошло Лѣто, ни одного письма; Осень на исходѣ; всѣ работницы давно вернулись по домамъ, а Кати нѣтъ и нѣтъ. Затосковали мы съ отцомъ; только молитвой и утѣшались, не зная, что и думать! Они не знали вѣдь, даже куда и съ кѣмъ она уѣхала и къ кому нанялась. Одинъ разъ, уже передъ са́мой Зимой, сидимъ мы у окошка, полные печали, когда видимъ идетъ Катя, но не своей обычной, смиренной походкой, а словно она и не она.? Мы бросились навстрѣчу ей, съ желаніемъ обнять и порадоваться ее возвращенію, когда вдругъ, наша тихая голубка, молитвенница наша, не поздоровавшись, грубо оттолкнула насъ стариковъ родителей, и войдя въ домъ, первое, что сдѣлала, начала срывать иконы, и съ кощунственными словами, бросать ихъ на́ полъ. Затѣмъ, стала забирать вещи, но не свои, а все лучшее, принадлежащее намъ! Мы обезумѣли! Сперва, не могли проронить слова, а затѣмъ хотѣли уговорить: «Катя; дитя наше, что съ тобой? Да побойся ты Бога!» Она какъ закричитъ: «Какого Бога? Никакого Бога нѣтъ!» Мы рѣшили, что она помѣшалась. Забра́ла все цѣнное, что было, всѣ лучшія вещи и не простившись, ушла. Ясно, какое горе, овладѣло нами; только и разговору что о Катѣ; ни спать не можемъ, ни ѣда не идетъ въ горло. Исхудали оба; сосѣди а́хаютъ и никто, понять ничего не можетъ. Вотъ я рѣшила, съѣзжу я къ схимонаху Зоси́мѣ, подвизавшемуся въ то время въ Зоси́мовой Пу́стынѣ, недалеко отъ Лавры, за три остановки по желѣзной дорогѣ, близъ Хотько́ва монастыря. Какъ увидѣла его, такъ въ слезахъ и припала къ нему, все свое горе разсказала, а онъ и говорить: «Она у колдуновъ, и вышла за колдуна, къ которому поѣхала, замужъ. Вы не тоскуйте съ отцомъ, а молитесь усиленно о ней. Ровно черезъ годъ, въ этотъ день она придетъ къ вамъ, съ ребенкомъ на рукахъ. Примите ее, она будетъ уже свободна отъ бѣса, вселившагося въ нее». Длиннымъ показался намъ, этотъ годъ. И вѣрилось и не вѣрилось, такъ-ли оно будетъ, какъ сказалъ схи́мникъ, и всѣ молились и Преподобному Сергію свѣчи ставили. Ровно черезъ годъ, мы съ утра, уже не отходили отъ окна, и страшно было намъ, и хотѣлось радоваться, что увидимъ ее. Среди дня, видимъ, что къ дому нашему, идетъ женщина съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, до того худая, что словно не человѣкъ, а тѣнь. Всѣ же мы сразу поняли, что это она наша катя. Открыли дверь, и первое, что она сдѣлала; бросилась съ рыданіемъ намъ въ ноги, прося прощенье. Передъ нами была наша прежняя, смиренная монахиня, Катя. Старецъ не велѣлъ, ни о чемъ, ее разспрашивать, что мы и исполнили. Божьей Милостью, младенецъ черезъ три дня скончался, а Катя вся отдалась молитвѣ». Трудно было въ то время монахамъ. Еще, когда мы были въ Ярославлѣ, до возстанія, приходитъ лакей и говоритъ: «Въ кухню пришелъ какой-то обо́рванный монахъ и просить моего мужа или меня повидать. Конечно сказали его привести къ намъ на верхъ. Входитъ босикомъ, съ распухшими, въ кровь исцарапанными ногами; вѣсь въ лохмотьяхъ, безъ шапки, уже довольно старый монахъ. Было это, въ Апрѣлѣ, когда еще было холодно, и въ лѣса́хъ не растаялъ снѣгъ. Оказалось, что это игуменъ, одного изъ монастырей, подъ Ры́бинскомъ. Игуменъ, онъ былъ, какъ мы поняли, требовательный, и братія подда́вшись революціонной пропагандѣ, постановила его убить, но ему удалось вырваться и бѣжать черезъ лѣсъ, не одинъ десятокъ верстъ. Почему онъ попалъ къ намъ, не знаю. Вѣроятно потому, что домъ, гдѣ была квартира наша, былъ ви́дный и большой. Мы его переодѣли во все штатское. Какъ ему помогъ Господь дальше, не знаемъ. У насъ, онъ долго боялся оставаться, т.к. Рыбинскіе монахи, могли и здѣсь встрѣтить его. Страшно было въ то время, то-какъ быстро деморализи́ровано было, не только крестьянство, но и монашество. Конечно не всѣ, какъ въ одномъ такъ и въ другомъ случаѣ, былъ небольшой процентъ людей, искренно вѣрующихъ въ Бога, которые не поддавались никакой пропагандѣ, и за это, мучениками, умирали въ лагеря́хъ, или просто разстрѣлянными въ Москвѣ, обвиненные по 58 статьѣ, въ контръ-революціи. Часть, оставшихся въ живыхъ, въ тѣхъ нечеловѣческихъ условіяхъ, въ которыхъ ихъ держали, или сходили съ ума, или покорно отдавали душу Богу, претерпѣвъ всѣ ужасы до конца. Такъ гибло все лучшее духовенство, начиная съ Митрополитовъ и кончая псало́мщиками; такъ гибли истинные монахи и вѣрующіе, лучшіе труженики крестьяне. Надо вѣрить въ то, что страданіями и кровiю, этихъ новыхъ милліоновъ Мучениковъ, будетъ омы́та и спасена́ Православная Росія. Я лично, потеряла 12-ть человѣкъ изъ родныхъ въ лагеря́хъ и тю́рьмахъ; а о двухъ сыновья́хъ младшихъ, десятый годъ, ничего не знаю, но объ этомъ, напишу позднѣе.

Митрополитъ Агафа́нгелъ.
Это было незадолго до возстанія, въ Іюнѣ 1918 г., когда уже начало́сь гоненіе на Церковь. Мнѣ тогда пришлось перенести еще бо́льшую скорбъ въ разочарованіи по отношенію къ монахамъ. Въ одномъ монастырѣ, за 25 верстъ отъ Ярославля, была очень чтимая Икона «Ора́нской Божіей Матери». Ежегодно ее переносили на нѣ́которое время въ Спа́сскій монастырь въ г. Ярославль, и желающіе принимали ее на́ домъ.
Одухотворя́ющая и чу́дная это была картина. Кре́стные Ходы́ собирались со всѣхъ окрестностей, люди шли пѣшкомъ, неся впереди Икону: цѣлый лѣсъ хору́гвей, блестѣвшихъ на солнцѣ, и не одна тысяча крестьянъ въ праздничныхъ разноцвѣтныхъ, яркихъ платьяхъ. Всѣ пѣли однимъ могучимъ хоромъ.
Долго мы не знали, состоится ли въ этомъ году этотъ Праздникъ Перенесенія Иконы и торжество вѣрующихъ. Большевики разрѣшили, но тутъ же было пущено много смущающихъ слуховъ, подда́вшись которымъ болѣе малодушные рѣшили воздержаться и не идти какъ обычно съ Кре́стнымъ Хо́домъ изъ всѣхъ Ярославскихъ церкве́й навстрѣчу Иконѣ, чтобъ версты́ за двѣ за городомъ уже присоединиться къ общему Кре́стному Хо́ду. Обычно у заставы съ хору́гвями изъ Спа́сскаго монастыря встрѣчалъ общій Крестный Ходъ Ярославскій епархiальный Архіерей, каковы́мъ въ то время былъ Епископъ Агаѳа́нгелъ, будущій Московскій Митрополитъ. Волнуясь, будетъ ли вообще Крестный Ходъ, подъѣхала я къ заставѣ для встрѣчи. И́здали уже видна́ темная масса, медленно двигающаяся по дорогѣ. Епископа нѣтъ… Думаю, что-нибудь его задержало, но нѣтъ… время идетъ; уже вырисо́вываются и какъ звѣздочки двигаются невысо́ко надъ землей, и блестятъ на солнцѣ – хору́гви. Епископа нѣтъ… Уже видна́ Икона; но что это? Глазамъ не вѣрю, а зрѣніе абсолютное, не за одну версту́ вижу вдаль: громадный красный бантъ спускается концами по всей длинѣ́ Иконы. Несутъ монате́йные монахи, и у каждаго на лѣвомъ плечѣ большой красный бантъ. Народу, хоть и порядочно, но во много разъ меньше, чѣмъ бывало прежде. Въ головѣ у меня какъ молоткомъ застучало: монахи… монате́йные монахи… и тѣ защищаются красными ба́нтами, поддѣлываясь къ антихрiстовой силѣ. Я взяла́ перваго стоявшаго извозчика и сказала: «Въ Спасскій монастырь къ Епископу и гони лошадь, что есть мо́чи». Пріѣзжаю, звоню, отворяетъ келе́йникъ.
«Доложите Владыкѣ, что я его хочу видѣть». Келейникъ хорошо зналъ меня, т.к. Епископъ Агаѳа́нгелъ довольно часто пріѣзжалъ къ намъ провести за чаемъ вечеро́къ, какъ говорится. «Владыка нездоровы…» – «Мнѣ все равно, доложите, если онъ правда боленъ, я все равно пройду и въ спальню къ нему». Пошелъ доложить.
Возвращается и говорить смущенно: «Владыка проситъ Васъ…» Вхожу, онъ сидитъ, какъ обычно, одѣтый на диванѣ, совершенно здоровый. Я быстро, захлебывающимся голосомъ, говорю ему о красныхъ ба́нтахъ, что еще можно успѣть послать на лошади кого-нибудь и велѣть снять этотъ сνмволъ крови, какъ назывались красные банты, а онъ отвѣчаетъ: «Да, видите, это надо извини́ть, вѣдь это изъ чувства самосохраненія дѣлается, а что на Иконѣ большой бантъ, такъ это чтобъ Ее не оскорбили и не забросали камнями». Я читала у одного архимандрита, что зло всегда бываетъ темнымъ, а негодованіе можетъ быть и свѣтлымъ. Я пришла въ неи́стовое негодованіе и, забывъ, что передо мной Епископъ, высказала ему, что для меня ясно, что это не только грѣхъ великій со стороны манте́йныхъ монаховъ, давшихъ Богу послѣдній обѣтъ отреченія отъ мірско́й жизни, но и позоръ: «И не мнѣ Васъ учить, Владыка, что Богъ поруга́емъ не бываетъ и Матерь Божія не можетъ быть оскорблена́, а посрамлены́ будутъ тѣ, кто броситъ въ Нея камень». Съ этими словами я повернулась и быстро ушла домой, не пошла навстрѣчу такому Кре́стному Хо́ду. Вотъ какъ съ самаго начала былъ великъ страхъ передъ сатани́нской большевицкой силой: старые монахи не надѣялись на молитву, а на красные ба́нты! Епископъ Агаѳангелъ вскорѣ былъ посвященъ въ Митрополита Москвы и, бу́дучи Замѣстителемъ Патрiарха, былъ (но не знаю, или не помню какъ) уничто́женъ большевиками. Знаю только, что онъ поборо́лъ страхъ, отрекся отъ властей и сознательно отдался мученіямъ.

Всеросiйскiй Соборъ 1919 года.
Я писала, что мужъ мой былъ членомъ Церковнаго Собора отъ Ярославской губерніи. Я не берусь разсматривать дѣ́ятельность Собора въ подробностяхъ – это дѣло будушей исторіи, а только скажу въ нѣ́сколькихъ словахъ о своемъ личномъ впечатлѣніи. Такъ какъ мужъ мой былъ къ этому причастенъ, то я болѣзненно переживала все что слышала и видѣла. Къ сожалѣнію, въ собраніи всѣхъ высшихъ силъ Православнаго Рускаго духовенства (въ большинствѣ высшихъ не въ силѣ Духа, а только въ чина́хъ іера́рхіи, къ великому горю и гибели Росіи) царилъ все тотъ же страхъ: страхъ передъ надвигающейся страшной катастрофой. За немногими исключеніями, боялись открыто исповѣдовать свое мнѣніе по тѣмъ вопросамъ, по которымъ нужно было громить, предупреждать и открывать глаза въ то время еще въ большинствѣ вѣрующему въ Бога и любившему своего земнаго Царя, – народу. Соборъ этого не сдѣлалъ. Воззваніе Патріарха, написано богословомъ, княземъ Евгениемъ Трубецкимъ, если и было напечатано, то раздавалось тайно, изъ-подъ полы́, опять-таки изъ-за того земнаго страха. Мужъ мой привезъ мнѣ порученные ему для раздачи многіе такiе экземпляры воззванія. Онъ пе́редалъ ихъ мнѣ со словами: «Пожалуйста, постарайся раздать, но только такъ, чтобъ съ этимъ не попасться. Я отдала ему ихъ обратно, напомнивъ слова Спасителя, что зажегши Свѣчу́, ее не ставятъ подъ кровать, она должна открыто свѣтить всѣмъ: Эти воззванія должны быть расклеены на всѣхъ дверяхъ храмовъ и на угла́хъ улицъ, и если я первому крестьянину, отдавая тайно воззваніе, скажу: «Смотри, только не попадись», то я сразу отниму у него вѣру въ Соборъ и упованіе на его силу». А на него въ то время были устремлены глаза всѣхъ вѣрующихъ въ надеждѣ на спасеніе, да и сама я считала подобный рискъ этотъ неосновательнымъ и безсмысленнъ орудіемъ борьбы съ наглѣющей силой сатаны.
На Соборѣ постано́влено было не говоритъ о политикѣ. Всѣ вопросы, по которымъ подолгу говорили церковные ораторы, сводились только къ образованію будущей Церкви, могу́щественной своими капиталами, для чего должны были быть куплены два громадныхъ имѣнія: одно виноградное въ Крыму, для монополіи церковнаго вина, а другое на Кавказѣ, съ посѣвами пшеницы для монополiи муки на про́сфоры и надобности Церкви, причемъ отъ продажи излишковъ предви́дѣлись неисчерпа́емые богатства. Мужу моему было дано́ заданіе разработать уставъ будущаго церковнаго банка, обѣщаніемъ поставить его не только директоромъ этого банка, но и главноуправля́ющимъ обо́ихъ имѣ́ній. Мужъ не былъ богатъ и перспективы эти его радовали, онъ дни и ночи работалъ надъ этимъ. Я плакала, видя гибель Росіи благодаря такой дѣятельности Собора. Онъ уговорилъ меня поѣхать въ Москву хоть на одно засѣданіе, и я нехотя согласилась, все же думая найти, можетъ быть, твердую почву подъ ногами, чтобъ не утонуть въ трясинѣ болота. Первое, куда провелъ меня мужъ, это поразившій меня богатый буфетъ, гдѣ можно было имѣть что угодно, когда общей массѣ народа было очень трудно съ питаніемъ. Въ то время много было разговоровъ о томъ, что на Соборъ изъ Зо́симовой Пу́стыни пріѣхалъ іеросхимона́хъ Але́ксій, много лѣтъ проведшій въ затворѣ и теперь покинувшій его. Мы его встрѣтили въ дверяхъ, когда выходили изъ буфета. Я была названа по имени и получила благословеніе. Лучъ надежды осѣнилъ меня! Можетъ, этотъ старецъ-отшельникъ, худой, высокій аскетъ въ облаченіи схимника, скажетъ свое святое, могучее слово, которое сокрушитъ силу дiавола, дерзко надѣющагося овладѣть Росіей съ ее Православной Вѣрой. Вѣдь недаромъ же вышелъ изъ затвора. Такъ думали многіе, но онъ ни разу до закрытія Собора не проронилъ ни слова, а по окончаніи его не вернулся къ себѣ въ монастырь, а долгое время тайно жилъ въ Тро́ицко-Се́ргіевой Лаврѣ у жены убитаго министра Хвостова. Конечной его судьбы я не знаю, т.к. уѣхала изъ Лавры. Былъ ли это страхъ – Господь будетъ Судьей всѣмъ и всему. Все происходило въ Сνнодальномъ домѣ. Мы съ мужемъ прошли въ громадный залъ со сценой. На ней, во всю длину́ покрытый сукно́мъ, – столъ. Въ первыхъ ряда́хъ кре́селъ парте́ра сидѣло много духовенства и гражданскіе члены Собора отъ всѣхъ областей и губе́рній Росіи, тамъ же сѣлъ и мой мужъ, я сѣла сзади среди многочисленной публики, которой разрѣшенъ былъ свободный доступъ.
Патрiархъ Тихонъ.
Трепетъ прошелъ по тѣлу, когда на сцену вышелъ Патріархъ Тихонъ и занялъ среднее мѣсто, за нимъ – Митрополиты, Епископы, почтенные старцы, монахи, и іеросхимона́хъ Алексій. Хотѣлось плакать и закричать: «Спасите Росію и Церковь нашу, на васъ смотря почти 200 милліоновъ людей». На каѳедру, которая была между публикой и сценой, начали выходить поперемѣнно духовные и гражданскіе ораторы. Чѣмъ дальше тѣмъ болѣе и моей душой овладѣва́лъ страхъ и тревога: ни единаго слова въ защиту Вѣры, защиту Православія, защиту надежды на Бога, да́бы побѣдить надвигающуюся жуткую опасность, не было сказано! Вычисля́лись цифры, говорилось о созданіи громадныхъ зданій для будущихъ церковно приходскихъ школъ, покупкѣ имѣ́ній и т.д. вотъ объявляютъ: сейчасъ будетъ говорить профессоръ изъ Бѣлорусіи (фамилію я его забыла). Вышелъ маленькаго роста, скромнаго вида, невзрачный человѣкъ, и этотъ маленькій человѣкъ сказалъ не много, но сильныхъ и большихъ словъ. Я, конечно, не помню ихъ буквально, хоть ихъ и было мало, ему не дали говорить, и кто не далъ? Со сцены подняло́сь ши́канье, и его заставили сойти съ каѳедры. Сказалъ онъ, обращаясь къ Патріарху всему правящему духовенству: «Не этими вопросами должны мы сейчасъ заниматься! Росія гибнетъ Тронъ пору́ганъ. Безъ Помазанника Божія, Православнаго Царя, она скоро подпадетъ подъ власть тьмы». Онъ сошелъ съ каѳедры за то, что коснулся «политики», когда постано́влено было ее не касаться Я встала и вышла изъ собранія. Ничего больше могу написать ни о Соборѣ, ни о Церкви вообще т.к. благодаря безвы́ходной нуждѣ́ покинула Лавру переѣхала на Кавказъ, и только иногда узнавала что нибудь отъ пріѣзжавшихъ людей. Съ Патріархомъ я была лично очень хорошо знакома, это былъ добрый, умный, но не сильнаго духа Глава Церкви. Онъ самъ не чувствовалъ себя способнымъ къ такому отвѣтственному дѣлу, о чемъ не разъ говорилъ, и если бъ была его воля и онъ не прошелъ бы по жребію, онъ никогда добровольно не взялъ бы этого креста́ на себя, т.к. благодаря слабоволію могъ быть причиной несенія креста другими. Такъ и случилось въ вопросѣ по изъятію церковныхъ цѣнностей. Онъ не взялъ на себя (право) декретомъ отказать въ святыхъ цѣнностяхъ большевикамъ, а указомъ далъ каждому священнику право – дѣйствовать по личному усмотрѣнію. И вотъ тѣхъ, кому Святые Чаши были дороже жизни, погнали тысячами на мученіе въ Сибирь, эти люди стали Первому́ченниками во второй эрѣ хрiстіанскаго му́ченичества въ мірѣ. О судьбѣ Патріарха Тихона и его мученической кончинѣ, и издѣвательствахъ, и поруга́ніяхъ надъ нимъ я узнала только за границей изъ и́зданныхъ записокъ и воспоминаній очевидцевъ. Мнѣ посчастливилось быть и видѣть посвященіе Патріарха въ Успенскомъ соборѣ въ Кремлѣ. Пропускъ былъ по билетамъ, и въ то время еще можно было черезъ связи достать это право. Большевики еще не вполнѣ овладѣли властью. Съ вечера стояли мы (человѣкъ триста) у закрытыхъ Борови́цкихъ воротъ. Ночь была холодная. За стѣ́нами Кремля все время жгли красные бенгальскіе огни и стрѣляли изъ винтовокъ. Картина была мрачная и жуткая, три конныхъ милиціонера забавлялись тѣмъ, что вплотную давили насъ крупами лошадей. Раздались голоса: «Пропустите Митрополита Владиміра, пропустите Митрополита!» Онъ шелъ величественно, спокойно, въ бѣломъ клобукѣ́, опираясь на по́сохъ. Милиціонеры со смѣхомъ толкали его лошадьми. Кто видѣлъ когда-нибудь этого смиреннаго, строгаго аскета, монаха, который своей святой и мудрой жизнью пріобрѣлъ почитаніе всѣхъ истинно вѣрующихъ, тотъ въ тѣ минуты съ радостью упалъ бы передъ нимъ на колѣни, но и этого сдѣлать было немыслимо. Вскорѣ онъ былъ разстрѣлянъ. Ему открыли калитку въ большихъ чугунныхъ воротъ но пройти въ нея́ было нелегко, какъ и всѣмъ позднѣ́е, когда и для насъ открыли входъ. Снизу была загорожена до́сками, такъ что приходилось очень высоко поднимать ногу, чтобъ перешагивать. Когда насъ впустили, то отъ самыхъ воротъ вплоть до собора нужно было проходить при красномъ освѣщеніи между двумя ряда́ми солдатъ, съ направленными на проходящихъ ружьями. Чего они боялись? Непонятно! Когда я вошла въ соборъ, то увидѣла стоящую сзади всѣхъ Великую Княгиню Елисавету Ѳеодоровну. Я хотѣла подойти, но уловивъ мое движеніе, знакомъ пальца указала мнѣ это не дѣлать. Я поняла́ что она не хотѣла быть у́знанной, и одѣта была не въ формѣ своей общины. Керенскій былъ въ соборѣ, и она мнѣ послѣ сказала: «Я наблюдала за нимъ, онъ не могъ выносить Божественной службы, его просто корчило». При посвященіи Патріархъ былъ бѣлѣе снѣга опавшимъ и исхудавшимъ за нѣсколько часовъ лицомъ. Мнѣ пришлось видѣться съ нимъ не одинъ разъ и послѣ посвященія. Онъ сталъ спокойнѣе, какъ и ранѣе, отличался въ бесѣдахъ добродушнымъ юморомъ. Ко мнѣ былъ всегда крайне привѣтливъ, давно зналъ меня и посѣщалъ еще задолго до революціи. Принималъ сердечное участіе въ моемъ трудномъ матеріальномъ положеніи, выручалъ денежной помощью, очень деликатно заставляя меня ее взять. Между прочимъ, разскажу одинъ фактъ о Керенскомъ, характеризующимъ этого якобы идейнаго временнаго правителя Росіи, на котораго даже многіе не глупые, но недальновидные люди возлагали надежды. Вотъ неопровержимый поступокъ противъ его идейности и честности. Въ Нижнемъ Новгородѣ начальникомъ рѣчно́й полиціи былъ нѣ́кто П.А. Ресинъ, контръ адмиралъ въ отставкѣ. Былъ онъ на этой должности не менѣе 15 лѣтъ. Онъ и его жена были друзьями нашей семьи, и вотъ что онъ намъ разсказалъ: «Вскорѣ послѣ прихода Керенскаго къ власти, одной темной ночью мнѣ докладываютъ что внизъ по Волгѣ быстро идетъ неосвѣщенный буксиръ. Я велѣлъ дать сигналъ къ остановкѣ, онъ ускорилъ ходъ, послѣ третьяго сигнала, взявъ нѣсколько рѣчны́хъ матросовъ, я на моторномъ катерѣ пошелъ ему наперерѣзъ и освѣтилъ его. Онъ долженъ былъ остановить ходъ. Я поднялся на его палубу и потребовалъ капитана, спросилъ у него мандатъ на направленіе и назначеніе парохода. Онъ не хотѣлъ давать. Я произвелъ обыскъ и нашелъ у него письмо Керенского къ своему управляющему въ имѣньѣ Симбирской губерніи, гдѣ указано было мѣсто, куда онъ долженъ былъ тайно зарыть 14-ть золотыхъ блюдъ, взятыхъ (украденныхъ) Керенскимъ изъ Зимняго дворца въ Петербургѣ. Блюда оказались въ трюмѣ подъ углемъ. Они были возвращены мной во дворецъ, но огласкѣ дѣло предано́ не было!»

Мужъ.
Перехожу снова къ своей жизни въ Лаврѣ. Становилось все труднѣе и труднѣе. Лѣтомъ я съ дѣтьми уходила ежедневно въ лѣсъ за грибами. Мы набирали ихъ много, сушили, солили и зимой мѣняли на что-нибудь съѣстное, но это были лишь кро́хи питанія. Нужно было ѣздить, какъ я раньше писала, по деревня́мъ и мѣнять свои работы. Когда же не осталось матеріала на теплую обувь, я рѣшила лишиться своего одѣяла. Скрои́ла изъ него двадцать дѣтскихъ че́пчиковъ, сшила и надѣялась на что-нибудь обмѣнять, когда неожиданно ГПУ пришло съ обыскомъ. Чепчики сложены были по нѣ́скольку на столѣ. «Это что такое? Тайное производство у Васъ?» Грозно закричалъ на меня производившій обыскъ. Я объяснила, что должна была пожертвовать одѣяломъ ради голодныхъ дѣтей. На короткое распоряженіе – «забрать», красноармеецъ изъ ГПУ взялъ и унесъ мои чепчики. Черезъ день я увидѣла ихъ на пріютскихъ дѣтяхъ въ городскомъ саду.
Ѣзда по дорогамъ была кошмарная. Люди становились звѣря́ми въ борьбѣ за мѣсто въ товарномъ нето́пленомъ вагонѣ, куда набивались до ста человѣкъ, съ мѣшками, корзинами и сумками. На моихъ глазахъ былъ задавленъ насмерть старикъ. Онъ первый пытался влѣзть въ вагонъ, а влѣзать было очень высоко и молодому-то трудно. На него сзади навалилась толпа, не давъ ему влѣзть и подняться. Онъ до половины былъ лежа на животѣ въ вагонѣ, а ноги висѣли наружу. По нему съ дикой бранью и крикомъ стали влѣзать люди.
Я не рискнула на этотъ разъ влѣзать, хоть бы и сбоку отъ задавленнаго, такъ ужасно это было, но не одинъ разъ подвергалась опасности быть задавленной. Довезешь ли до дому то, что съ невѣроятнымъ трудомъ удастся достать (большею частью въ камешки замороженную картошку) или не довезешь было дѣломъ счастливаго случая. Не одинъ разъ въ дорогѣ налетали отряды и происходилъ невообразимый ужасъ. Изъ вагоновъ выбрасывали все, всѣ мѣшки, обыскивали людей, сопротивляться никому не приходило въ голову, если кто и рѣшался, то немедленно былъ бы схваченъ, выброшенъ изъ вагона и исчезалъ навѣки. Особенно опасенъ всегда былъ районъ г. Александрова ... коммунисты, отличались исключительной жестокостью. Время шло, здоровье моей старшей дочери ухудшалось. Сыроѣ помѣщеніе въ подвалѣ, почти никакой ѣды – все это создавало безвыходное положеніе. Я уже не ѣздила къ садовнику Николаю, т.к. и въ деревни гдѣ было производство сушеныхъ овощей, все стало отниматься, крестьяне богатыхъ селъ Ростовскаго уѣзда сами голодали. Если удавалось получить отъ добрыхъ людей въ помощь какой-нибудь матеріалъ, я шила ночные туфли на веревочной подошвѣ, а затѣмъ сдавала ихъ въ комиссіонный магазинъ въ Москвѣ, давали за нихъ тамъ безцѣнокъ. Передъ Рождествомъ 1920 г. я отдала туда три пары. Обычно по вечерамъ всѣ пять дѣтей сидѣли прижавшись ко мнѣ, и я что-нибудь разсказывала чтобъ отвлечь отъ голода. На этотъ разъ мы всѣ придумывали, какъ отмѣтимъ Рождество, если продастся моя обувь. По просьбѣ ихъ рѣшено было, что куплю имъ на черной биржѣ по 1 фунту (0.45 кг.) ржаного хлѣба на каждаго. При одной мысли объ этой возможности у всѣхъ у нихъ глазки блестѣли. Я поѣхала 23-го въ Москву. Пришлось стоять, или вѣрнѣе, висѣть на ступенькахъ вагона, сдавленной почти до невозможности дыханія, причемъ вагонъ (пассажирскіи былъ близко отъ паровоза, и пассажировъ обсыпало; градомъ искръ, такъ что приходилось гасить ихъ другъ на другѣ, рискуя каждую минуту загорѣться. Сильно би́лось сердце, когда я отворила, дверъ магазина. Когда мнѣ объявили, что ни одна пара не про́дана, мнѣ сдѣлалось дурно. Нужда́ была такъ безысходна, что пришлось согласиться отпустить 14-ти лѣтнюю Таню и 10-ти лѣтняго Петю попробова продавать оладіи въ Москвѣ. Не помню уже какъ добыла, или кто-нибудь подарилъ немного муки, только я испекла оладьи. Горько было мнѣ, вѣдь это была роскошь невозможная для моихъ дѣтей въ то время, каждый изъ нихъ съ радостью съѣлъ бы всѣ ихъ, а мнѣ пришлось только подразнить ихъ, давъ по одной.
Брались они весело и безстрашно за эту поѣздку, и полны́ были надеждой зарабатывать на ѣду. Страшная ѣзда по желѣзной дорогѣ, о которой я писала, и мысль о томъ, что мои дѣти стоятъ гдѣ-то на улицѣ, предлагаютъ оладьи, меня совсѣмъ убивала, и я рѣшила больше этимъ не пытаться ихъ прокормить. Вернулись они поздно вечеромъ, я терзалась му́кой осужденія себя, представляя всякіе ужасы. При обуя́вшей разну́зданности нравовъ у городского простонародья, хоро́шенькая дѣвочка могла подвергаться всякому нахальству. Вернулись голодные, измученные. Продавали на бульварѣ. Казалось бы, сердце должно было сжаться при видѣ этихъ двухъ дѣтей, но толпа проходила равнодушно, или даже насмѣхаясь. Безпризорные или малолѣтніе преступники, которые сразу же стали хозяевами положенія на улицахъ и базарахъ, старались просто вырвать корзинку, или стащить ола́дью; милиція грубо грозила забрать ихъ (дѣтей), если они не уйдутъ. Прода́ли въ полный убытокъ, дождались поѣзда и вернулись домой. Поѣли овся́наго киселя́ и стали со смѣхомъ разсказывать о всѣхъ событіяхъ этого скорбнаго дня. Мужъ мой уѣхалъ изъ Москвы, но я не знала куда. Въ разводѣ мы не были, но вмѣстѣ мы не жили. Иногда онъ пріѣзжалъ навѣстить меня съ дѣтьми. Мы не сходились во многомъ, между прочимъ, благодаря этому я не могла уѣхать заграницу со всѣми эмигри́ровавшими. Личныхъ средствъ у меня не было, а движимое имущество и цѣнности, какъ я писала потеряла во время возстанія въ Ярославлѣ. Будучи совершенно въ безвыходномъ положеніи, я рѣшила найти его, чтобъ онъ позаботился о помощи дѣтямъ. Мнѣ удалось узнать, что онъ получилъ хорошее мѣсто на желѣзной дорогѣ въ Донской области. Ростовскомъ о́кругѣ. Мнѣ дали и адресъ его. Я не знала, какъ поступить и какъ-то растерялась, (это) было въ то время еще не свойственно моему характеру. Нужно ли мнѣ ѣхать къ нему, добиваться ли этого? Мнѣ нуженъ былъ совѣтъ кого-нибудь на авторитетъ котораго я могла бы положиться. Въ Москвѣ встрѣтилась я со своимъ братомъ, бывшимъ послѣднимъ исполняющимъ обязанности прокурора: Священнаго Сνнода при жизни Государя, онъ былъ товарищемъ прокурора, когда на этой должности былъ А.Д. Сама́ринъ, и по удаленіи его механически вступилъ его замѣстителемъ. Изъ-за несогласія съ Распутинымъ онъ былъ тоже удаленъ, и его взялъ себѣ въ непосредственные помощники Великій Князь Николай Николаевичъ, который былъ въ то время намѣстникомъ Кавказа. Въ са́момъ началѣ революціи братъ мой былъ разоренъ вконецъ. Когда Вел. Князь и братъ мой были арестованы, то Вел. Князю удалось спастись, а брату нѣтъ. Проведя два года въ тюрьмѣ онъ былъ отпушенъ, но бѣзъ права жить въ столицахъ. Онъ кое-какъ съ женой и двумя дѣтьми перебивался на дачѣ подъ Москвой, куда иногда пріѣзжалъ нелегально, чтобъ повидать родственниковъ.
Источникъ: Княгиня Н. В. Уру́сова. Отрывокъ изъ книги «Материнскiй Плачъ Святой Руси».
источник материала