«Голодъ» - «Нальчикъ».

Кн. Н. Урусова.

До лѣта 1922 года прожи́ли сравнительно благополучно, благодаря работѣ дочери и поддержкѣ моего мужа. Мой сынъ Петръ 14-ти лѣтъ, зная, что не имѣетъ правъ по окончаніи семилѣтней школы на ученіе въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ благодаря своей фамиліи, просилъ отдать его въ четырехклассное желѣзнодорожное техническое училище. Это было очень трудно, и при́нятъ онъ былъ только потому, что директоръ не былъ коммунистъ, и еще потому, что, пройдя всего три класса школы, на конкурсномъ экзаменѣ сдалъ его лучше большинства. Здоровье старшей дочери было неважное, слабые легкіе плохо выносили Владикавказскій климатъ. Начальство ее службы предложило перевести ее на постройку желѣзнодорожной вѣтки въ г. Нальчикъ. Нальчикь извѣстенъ въ Росіи какъ лучшій бывшій курортъ для ле́гочныхъ больныхъ. Мы всѣ съ радостью при́няли это предложеніе. Помѣщеніе дали намъ за 4

версты отъ города, въ чьемъ-то отобранномъ фруктовомъ саду, къ плода́мъ котораго, конечно мы не имѣли права прикасаться, да и садъ былъ всего въ нѣсколько деревьевъ. Кругомъ во всемъ этомъ дачномъ поселкѣ были роскошные сады́, изоби́лующіе обычно прекрасными фруктами, но не для насъ. Да́чка лѣтняя на зи́му для жилья не приспособленная и совсѣмъ негодная, но для насъ, такихъ отбросовъ, какъ большевикики называли интеллигенцію, сойдетъ и это зимой. Лѣто прожи́ли. Ирочка служила до Аνгуста, когда неожидано прекратили постройку дороги и она осталась безъ мѣста. Ей нельзя было исполнять никакой физическъ работы, и я стала съ Іюля мѣсяца ѣздить въ осетинскій районъ, гдѣ были казачьи станицы, и работать при уборкѣ хлѣба и молотьбѣ́.
Поочередно брала́ съ собой кого-нибудь изъ среднихъ дѣтей, которые понемногу тоже помогали, а Ирочка съ младшими двумя оставалась дома. За работу хорошо кормили, и я возвращаяась каждые 3-4 дня на одинъ день домой, могла имъ привозить бѣлый хлѣбъ, арбузы, дыни и даже свиного сала, а по окончаніи уборки привезла и пшеницы на́ зиму. Три мѣсяца у каза́ковъ было еще въ томъ году чѣмъ питаться, за нихъ большевики еще не при́нялись, но на всемъ Кавказѣ наступалъ катастрофическій голодъ, отъ котораго въ города́хъ начали уже умирать. Трудна́ была съ непривычки такая работа, засоряла глаза, жара невыносимая, мнѣ обычно давали одну изъ самыхъ непріятныхъ обязанностей, отгреба́ть мяки́ну и солому отъ машины. Тутъ нельзя было разнѣ́живаться, приходилось, разъ наняла́сь, цѣлый день работать и стараться не отстать отъ другихъ. Таня моя подавала снопы́ въ машину, она была, по общему мнѣнію, исключительно хорошенькой, и мое сердце болѣло, когда молодые каза́ки шутили и, ухаживая за ней, кричали: «Ну, Танька, не отставай, живѣй, живѣй».
Дѣти любили эти поѣздки еще потому, что въ бывшей очень богатой станицѣ, съ населеніемъ въ нѣсколько тысячъ человѣкъ, нерѣдко бывали по́хороны, а священникъ, очень сочувствовавшій тому, что я должна изъ-за бѣдности наниматься къ крестьянамъ, водилъ насъ на поминки, что свя́то, традиціонно поддерживали каза́ки. Обычно во дворѣ поста́влены были ни́щенскіе длинные столы́, сколо́ченные къ этому случаю изъ до́сокъ. Табуретки и скамеечки для сидѣнья были только для священника, для при́чта, учителя школы и родственниковъ покойнаго. Меня съ дѣтьми, вѣроятно, по просьбѣ священника, всегда и включали въ ихъ число, а всѣ прочіе, которыхъ набиралось иногда больше сотни, главнымъ образомъ изъ городо́въ потянувшихся побира́ться изъ-за голода, сидѣли просто на землѣ. Тутъ подавался обычно жирный свиной супъ или борщъ, разные пироги, жарко́е, непременно взва́ръ и безъ конца домашняго пива и пу́хлаго бѣлаго хлѣба, сколько хотѣли. Не прошло года, какъ казаковъ за буржуйство стали уводить въ Сибирь, и станичники рады были сами у кого-нибудь просить хлѣба, а голодъ усиливался съ неудержимой быстротой. По окончаніи работъ я цѣлые дни ходила съ дѣтьми въ лѣсъ, примыка́вшій къ дачамъ. Въ началѣ его была масса дикихъ яблокъ-кисли́цъ, дикихъ грушъ и мушмулы́. Дальше въ горы уходилъ дѣвственный бу́ковый лѣсъ, деревья въ два обхва́та и бо́льше толщино́й. «Куда ты, мамочка, набираешь, смотри же, вѣдь половина балкончика завалена?» Я отвѣчала: «Ничего все пригодится, можетъ, это будетъ единственнымъ нашимъ питаніемъ и спасетъ отъ голодной смерти».
Населеніе тамъ кабардинцы. Народъ довольно мирный, но ненавидящій съ самаго начала большевиковъ, но не всѣхъ рускихъ. Интересно, что если имъ попадался рускій въ руки, то они, мусульмане, заставляли показать, есть ли крестъ на груди, и если крестъ оказывался, то отпускали, а кто безъ него, тѣхъ тотъ-часъ застрѣ́ливали. Конечно, не изъ-за уваженія къ кресту, а они слышали, что на комъ крестъ, тотъ не большевикъ. Скоро на коммунистахъ-безбожникахъ, которымъ по какимъ-нибудь обстоятельствамъ грозила опасность отъ кабардинцевъ оказывались кресты. Цѣль оправдывала средства. Когда я у ни просила поискать картофель на у́бранныхъ мѣста́ми поляхъ, то они всегда не только разрѣшали, а сами бросали въ корзинку нѣсколько штукъ карто́фелинъ, которыми мы и питались ежедневно стараясь растянуть муку, смо́лотую изъ заработанной пшеницы. Ходили кабардинцы всегда съ ружьемъ. Городской судья Нальчика только что женился, я его молодую жену знала. Они пошли гулять и зашли довольно далеко въ лѣсъ. Вечеромъ не вернулись, на другой день тоже. Зая́влено было въ ГПУ. Стали искъ и нашли обоихъ застрѣлянными.
Прошелъ Сентябрь, переби́лись. Въ Октябрѣ начали голодать. Петю я отвезла во Владикавказъ въ училищѣ гдѣ его помѣстили въ общежитіе. Кормили крайне мало и плохо. Мѣстное населеніе могло́ ученикамъ, своимъ родственникамъ, все же чѣмъ-то помогать. Здоровья онъ былъ сла́бенькаго, все по той же причинѣ страданій нашихъ отъ большевиковъ. Послѣ тяжелаго ревматизма, и суста́вного, и мы́шечнаго всего тѣла, послѣ невѣроятныхъ страданій, когда нельзя было до него дотронуться, такъ мучился 9-ти лѣтній мальчикъ, онъ сталъ медленно и долго поправляться, но у него остался эндокарди́тъ сердца.
Было это еще въ Ярославлѣ, въ 17-мъ году. Былъ холодный день, онъ лежалъ въ тяжелой ангинѣ, съ очень высокой температурой. Мальчикомъ былъ напуганъ уже и очень впечатлительный. Прибѣжалъ кто-то изъ прислуги сказать, что черезъ кухню идутъ нѣсколько чекистовъ съ обыскомъ. Мнѣ помогала при немъ сестра милосердія. Она говорить: «Онъ въ жару́, перепугается, снеси́те его скорѣй къ доктору, напротивъ». Я завернула его въ одѣяло и черезъ улицу отнесла его. Докторъ этотъ его и лѣчилъ. Мальчикъ все же былъ сильно испуганъ. Докторъ сказалъ, что его нельзя было трогать при той особой формѣ ангины, что у него была. Болѣзнь осложнилась и онъ полтора мѣсяца пролежалъ въ этихъ страданіяхъ, а затѣмъ начала́сь пляска Св. Ви́тта. Четыре мѣсяца его всего корчило. Господь далъ, онъ поправился, но болѣзнь сердца осталась, что всегда служило моимъ страхомъ за него. Это была еще главная причина, почему я не могла бѣжать въ 17-омъ году за границу. Долгое время его приходилось носить на рукахъ, а было еще двое маленькихъ. И вотъ я ничѣмъ не могла ему помочь въ питаніи. Ѣздила его навѣстить въ концѣ Ноября. Повезла дикихъ грушъ и одна добрая женщина дала мнѣ для него три яйца. Это было такое цѣнное сокровище, и я представляла себѣ, какъ его блѣдное личико освѣ́тится улыбкой, когда я выну ему три крупныхъ яйца. Я не выпускала, конечно, изъ рукъ узелочка.
На станціи Бесланъ поѣзда нужно было дожидаться цѣлую ночь, морозъ былъ свыше десяти градусовъ. Страшная картина кругомъ: старики, взрослые люди, дѣти качались на ногахъ, какъ скелеты худые и стонали отъ голода, вездѣ трупы. Я долго не могла войти подъ крышу вокзала, тамъ было такъ набито, что это была одна масса стоящихъ плотно одинъ къ другому живыхъ и мертвыхъ тѣлъ. Если бы я сама не видѣла и не испытала, то, кажется, не повѣрила бы. Несмотря на всю заботу объ узелкѣ, у меня его выдернули. Это было для меня истиннымъ горемъ, какъ пріѣду я къ своему дорогому мальчику съ пустыми руками? Я горько плакала и, прозя́бши, втиснулась въ вокзалъ. Казалось, булавкѣ упасть некуда, а все болѣе и болѣе сдавливали эту массу входившіе полумертвые люди. Простоять пришлось до утра. Стоявшій рядомъ въ красноармейской шинели неумышленно всталъ мнѣ сапогомъ на кончикъ ноги. На всѣ мои просьбы сдвинуть ногу онъ этого не могъ. Много лѣтъ послѣ этого палецъ болѣлъ, онъ былъ утромъ совсѣмъ черный и онѣмѣлый.
Какъ только разсвѣло и скоро долженъ былъ подойти поѣздъ, стали изъ вокзала всѣхъ выгонять. Дрожь пробираетъ при воспоминаніи. Тѣхъ, кто самъ ходилъ или еще могъ двигаться, просто выталкивали, а мертвыхъ, у́мершихъ стоя, брали за голову и за́ ноги, бросали на большія телѣги и сбрасывали за станціей въ яму. Я сама видѣла, какъ нѣ́которые еще двигались, если кто-нибудь обращалъ на это вниманіе увозившихъ, они цинично заявляли, все равно помрутъ.
Подошелъ поѣздъ, я только что сѣла, какъ вбѣгаютъ двое, по виду жулики, спекулянты, которыхъ тогда было безъ счета, и бросили мнѣ подъ ноги мѣшокъ. Мѣшокъ съ чѣмъ-то мокрымъ, я отодвинулась, это видела женщина, сидѣвшая напротивъ. Мешокь лежить, никто не идетъ, а уже подъѣзжаемъ къ Владикавказу. Когда пріѣхали, то я дождала́сь, пока всѣ вышли и никого больше нѣтъ, а мешокъ тутъ. Попробовала поднять, съ пудъ (16 кг.) будетъ, пахнѣть селедками. Ни кондуктора, никого. Подняла́ и вынесла изъ вагона, думаю, надо отдать милиціи. Выхожу, женщина меня дожидается. Спрашиваетъ: «Вы куда съ мѣшкомъ?» Я говорю: «Да хочу въ милицію желѣзнодорожную отнести». А она говоритъ: «Это чтобъ Васъ посадили? Вѣдь ясно, что на станціи Бесланъ былъ обыскъ и ловили воровъ, спекулянтовъ. Эти двое, что бросили мѣшокъ конечно, должны были скрыться, вотъ и все дѣло». Она взвалила себѣ на плечо мѣшокъ и говоритъ: «Идемте скорѣй». Пошла впередъ, я за ней въ большомъ смущеніи, не зная, что она хочетъ дѣлать и кто она. Пройдя двѣ улицы, она вошла подъ ворота какого-то дома, переложила въ свой мешокъ половину селедокъ и говоритъ: «А это берите и не бойтесь, да скорѣе, пока никто не видѣлъ». Въ такомъ положеніи въ жизни я никогда не была, чужое, можетъ, краденое, а я возьму! А другой голосъ шепчетъ: «Петя голодный, это тебѣ вмѣсто украденнаго мѣшочка по́слано и хозяинъ все равно не найдется». Взяла и принесла Пѣтѣ, хоть безъ хлѣба, а все же ѣда. А онъ еще какъ радъ былъ имъ. Потомъ, конечно, каялась, но воровствомъ моего поступка священникъ не призналъ.
Нальчикъ.
Побывъ у него немного, я должна была ѣхать обратно въ Нальчикъ. Въ Бесланѣ удалось почти сейчасъ же втиснуться въ товарный вагонъ. На станцiю Нальчикъ пріѣхала въ восемь часовъ вечера. Идти одной четыре версты́ (4.3 км.) невозможно. Рѣшила просидѣть ночь и утромъ рано идти. Желѣзнодорожная милиція (иными словами ГПУ) не разрѣшила и приказала уходить. Думаю, пойду, буду стучаться въ дома́ можетъ, кто и найдется добрый и пустить переночевать, знакомыхъ никого. Подходятъ ко мнѣ трое мужчинъ, хорошо одѣтыхъ, и спрашивають: «Что Вы такъ раздумываете, куда Вамъ идти?» Я говорю: «На До́линскіе дачи». – «Идемте съ нами, мы врачи санаторія. Когда подходишь къ дачамъ, то дороги расходятся, но мы Васъ проводимъ до са́мой дачи». Я долго отказывалась. Снѣ́гу было въ томъ году очень много. На мнѣ мужскіе, солдатскіе, грубые сапоги, т.к. обуви у меня не было никакой. Обычно я ходила въ такъ называемыхъ Кабардинскихъ по́ршняхъ. Это сшитые просто колпаки́ съ острымъ носкомъ, много бо́льше ноги́. Кабардинцы обматывали ноги сперва́ Кавказскимъ теплымъ сукно́мъ, затѣмъ соломой и сверху опять сукно́мъ, какъ въ Росіи ону́чи. Поршни были изъ сыромя́тной коровьей кожи и всегда должны были мокнуть въ водѣ, т.к. насыха́ли и ихъ только мокрыми натягивали. Я же не имѣла ничего, чтобъ обмотать ноги, и натягивала мокрые по́ршни прямо на́ ноги, и они превращались при ходьбѣ въ морозные дни въ ледяные корки. Господь хранилъ, и я не получила ревматизма. Такъ вотъ, сосѣдъ по дачѣ, молодой мужчина, далъ мнѣ свои громадные сапоги. Я стала доказывать врачамъ, что не смогу за ними поспѣть, что я стерла ноги и палецъ болитъ, но они очень любезно настаивали и уговорили.
Я не сообразила, что они просто думали найти во мнѣ собесѣдницу, въ чемъ они ошиблись, ошиблась и я, т.к. это были совѣтскіе врачи, въ чемъ и убѣдиласъ. Ночь была лунная, но небо сильно покрыто тучами, такъ что то было свѣтло, то темно. Налѣво за рѣкой, въ горахъ раздавался ужасный вой шакаловъ, или, какъ тамъ называютъ, чека́лки. Врачи говорятъ: «Лишь бы волка не встрѣтить, они ночью бродятъ въ этихъ кустахъ». Вдругъ одинъ шепнулъ: «Скорѣй за кусты и присядьте!»
Ѣхалъ верхомъ кабардинецъ съ ружьемъ. На фонѣ горъ, при свѣтѣ луны, въ буркѣ, – это было красиво. Къ счастью, съ нимъ не было собаки и онъ насъ не видѣлъ, а иначе, какъ врачи говорили, хоть одного, онъ ужъ пристрѣлилъ бы.
Тучи покрыли луну и стало много темнѣе. Началъ падать снѣжокъ. Мы прошли немного больше половины дороги, какъ повалилъ густой снегъ и поднялся вѣтеръ при морозѣ. Доведя меня до расхожденія дорогъ, они мнѣ заявляютъ: «Намъ не по дорогѣ, намъ налѣво идти, а Вы теперь около дачи и не собьетесь». Просить ихъ было бы безполезно, да я и не хотѣла, но испугалась, нигдѣ ни огонька и дороги не видно. Снегъ шелъ сплошной массой. Я сразу сбилась и не попала на дорогу къ дачамъ. Неожиданно упала куда-то внизъ, въ сугробы снѣга. Когда отошла отъ испуга, то сообразила, что упала съ на́сыпи строившейся желѣзнодорожной вѣтки. Видны́ стали силуэты деревьевъ. Я попала въ лѣсъ. Полотно́ желѣзной дороги я сразу потеряла, но мнѣ думалось, что нужно идти направо. Шла лѣ́сомъ въ полной неизвѣстности. Тучи немного разрядились, и я стала различать кусты, которые ночью казались мнѣ то волкомъ, то кабардинцемъ, то какими-то чудовищами, протягивающими лапы. Форма колючихъ кустовъ, дикихъ грушъ, терновника и другихъ сама по себѣ какая-то фантастичная, а ночью – особенно. Долго ходила я и боялась попасть въ дикій бу́ковый лѣсъ. До разсвѣта еще далеко, вѣтеръ холодный все усиливался, и снова пошелъ снѣгъ, ноги болятъ. Второй разъ упала и на этотъ разъ пролежала нѣсколько минутъ, не бу́дучи въ силахъ подняться. Мысль о томъ что здѣсь, гдѣ-то близко, на дачѣ мои дѣти одни и не подозрѣваютъ о моемъ неминуемомъ, казалось замерзаніи, была ужасна. Наконецъ поднялась и пошла дальше. Наткнулась на терновникъ, чувствую что это не одиночный кустъ, а какъ бы сплошная и́згородь, и пошла, касаясь ее, думая, значитъ, тутъ жилье.
Исколола руки, вижу свѣтъ въ окошкѣ, шаговъ за 30 за и́згородью. Что если я попала въ кабардинскій аулъ. Первое, набросятся собаки вродѣ волкода́вовъ, а затѣмъ и сами они не очень-то любезно встрѣтятъ, если собаки не разорвутъ. Чувствую, открытый проходъ и пошла на огонекъ. Дальше ничего не помнила.
Когда пришла въ сознаніе, то вижу, что около меня стоять мои, двѣ старшія дочери, перепутанные и въ слеза́хъ. Тутъ же старикъ-хохолъ, по имени Паνло́, его жена и сынъ. Поселокъ дачный очень большой, и я, милостью Божiей, зашла лѣсомъ съ другой стороны его. Изба Паνло́ была крайняя у лѣса. Старикъ разсказалъ мнѣ: «Слышу я, что кто-то закричалъ «помогите». Я говорю сыну: «Ты слышалъ?» А онъ: «А что?» – «Да вѣдь человѣкъ закричалъ «помогите» и голосъ женскій». А сынъ говоритъ: «Ну кто же, отецъ, въ такую метель и бурю, да еще въ такой часъ ночи можетъ ходить?» Старикъ взялъ фонарь и говорить: «Идемъ, я ясно слышалъ».
Вышли и видимъ, что въ снѣгу́ недалеко лежитъ человѣкъ. «Да это же наша знакомая барыня съ дачъ!» и назвалъ улицу. Они меня подняли и принесли къ себѣ въ избу́. Сынъ пошелъ сообщить моимъ дѣтямъ. Это второй разъ я замерзала, и второй разъ Господь спасъ!
Снѣгъ и морозъ де́ржатся въ Нальчикѣ недолго, скоро онъ растаялъ, стало въ Декабрѣ днемъ тепло, какъ весной, только очень грязно было, а ночью небольшіе морозы. На дачѣ сырость невозможная и холодъ. Желѣзная печка была, но дровъ не было. Недалеко приблизительно около версты́ отъ дачи, въ лѣсу былъ оврагъ, въ которомъ по обоимъ скло́намъ за́росли орѣ́шника и много сушняка́. Почти каждые три дня я рано утромъ, пока дѣти спятъ, брала́ топоръ, два ремня и большую сосѣдскую собаку, которая ко мнѣ привязалась, и шла одна въ оврагъ. Дочере́й, несмотря на просьбы не ходить одной, я не брала изъ-за возможности встрѣчи съ кабардинцами. Я рубила длинные жерди орѣшника и перевя́зывала ремнемъ. Было иногда невыносимо тяжело, но я вообще не унывала духомъ и все мнѣ всегда казалось легко что можно было по силамъ исполнять. Я волокла́ по землѣ сперва одну связку, бросала ее, пройдя саженей 15 (32 м.), затѣмъ шла до другой и такъ вплоть до дачи. Съ ѣдой становилось совсѣмъ плохо, груши и мушмула́ подходили къ концу. Въ концѣ Ноября приходитъ сосѣдъ и говоритъ: «Хотите мяса?» – «Конечно, хотимъ, хотимъ!» – отвѣтили въ одинъ голосъ. «Ну такъ идемте, въ оврагѣ лежитъ мертвая, еще мягкая лошадь. Какъ видно, сломала ногу и кабардинецъ ее застрѣлилъ». Онъ шелъ снять шкуру, а трое дѣтей старшихъ съ топорами, которые онъ принесъ имъ, чтобъ нарубить мяса, пошли за нимъ. Пишу трое, т.к. за нѣсколько дней передъ тѣмъ пришелъ изъ Владикавказа Петя 14-ти лѣтъ. Высшее школьное начальство узнавъ, что въ желѣзнодорожномъ училищѣ учится дворянинъ, приказало немедленно его исключить, хотя онъ былъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ. И вотъ онъ бѣдный, совсѣмъ голодный, прошелъ около ста верстъ (107 км.) одинъ пѣшкомъ.
Сосѣдъ содралъ шкуру, я пошла съ двумя маленькими навстрѣчу. Идти съ ними смотрѣть, какъ рубятъ лошадь, я не хотѣла. Уже и́здали слышу ихъ веселое пѣніе и смѣхъ. Я взяла у нихъ заднюю ногу, которую, конечно, поднять не могла, хотя лошадь была небольшая, положила копыто на плечо и волокла́ ее по жидкой гря́зи, а дѣти несли, кто сколько былъ въ силахъ. Этотъ же сосѣдъ, добрый парень, тоже хохолъ, далъ ка́дку, и у него былъ запасъ соли, которой онъ намъ тоже далъ. Онъ помогъ разрубить кони́ну на мелкіе куски. На другой день мы ее промыли въ быстро текущей рѣкѣ и посолили. Того, что принесли, хватило на мѣсяцъ. Съ какимъ же наслажденіемъ ѣли, какъ будто са́мое тонкое лакомство. Кончили, и опять ѣсть нечего. Старшая дочь проситъ: «Отпусти меня, я поѣду въ Батумъ, тамъ, говорятъ, хорошо, я буду искать какого-нибудь занятія». Сперва я и слышать не хотѣла. Какъ я могу отпустить 18-ти лѣтнюю, хотя и очень разумную, ее одну въ такое ужасное время. Она настаиваетъ, доказывая, что все равно здѣсь мы умремъ голодной смертью. Да, нужда́, нужда́ безысхо́дная могла одна заставить меня согласиться. Билетъ ей дали безплатный въ пассажирскомъ поѣздѣ, т.к. до того, какъ я писала, она служила на желѣзной дорогѣ.
Сварили послѣдній запасной кусокъ кони́ны, дала я ей послѣдніе ничтожные деньги. Она уѣхала, а я отъ отчаянія и упрекая себя, что отпустила, не находила себѣ ни мѣста, ни покоя. На восьмой день приходитъ со станціи неизвѣстный человѣкъ и говоритъ: «Идите скорѣй на станцію, Васъ зоветъ Ваша дочь, она сильно больна и не можетъ идти». Опять тотъ же сосѣдъ запрягъ телѣгу и самъ повезъ меня. Бѣдняжка моя, она заболѣла доро́гой по возвращеніи изъ Батума, гдѣ ничего не смогла устроить изъ-за безчувственнаго и безчеловѣчнаго отношенія людей. Заболѣла сыпны́мъ ти́фомъ.
Ее на одной станціи взяли изъ вагона и положили въ больницу. Только Вѣра, молитва и сила воли могли сдѣлать то, что она сдѣлала. Рѣшивъ, что умретъ гдѣ-то одна въ больницѣ, а не около меня, она въ сильномъ жару́ сбѣжала, сѣла въ товарный вагонъ и пріѣхала въ Нальчикъ, но уже идти не могла и лежала на платформѣ въ уголкѣ́. Я привезла ее домой. Не забуду ее счастья. Изъ санаторія попросила придти врача, разсказавъ все горькое положеніе. Пришла чрезвычайно отзывчивая, лѣтъ сорока, женщина врачъ, оказавшаяся крещеной еврейкой. Къ вечеру сдѣлался жаръ у Андрюши маленькаго, и онъ слегъ въ воспаленіи легкихъ. Такого сердечнаго отношенія, какъ у этой докторши, я никогда не могу забыть. Она не только приходила за полверсты́, иногда по два раза въ день, но и приносила обоимъ моимъ больнымъ что могла поѣсть.
Въ то время Господь хранилъ для земной жизни моихъ дѣтей. Никто изъ остальныхъ тифомъ не заразился. Объ изоли́рованіи не могло быть и рѣчи. Какъ Ирочка, такъ и Андрюша, не отпускали меня отъ себя, и я бо́льшую часть дня и ночи проводила, сидя на кровати у нее съ Андрюшей на рукахъ, а ночью прикладывалась около нее, а съ другого бо́ку Андрюша. Проболѣвъ долго и серьезно, они поправились. Рано рано утромъ мнѣ все же приходилось ихъ оставлять и идти за дровами. Мужа давно не было. Онъ уѣхалъ искать работы на болѣе Южный Кавказъ. Надо было что-нибудь рѣшать, и мы нашли, что лучше вернуться во Владикавказъ, тамъ все же легче найти работу и монастырь поможетъ. Переѣхали, т.к. въ товарныхъ вагонахъ ѣздили безплатно. Было пятнадцатое Февраля. Въ тотъ же день посчастливилось найти полутемную ко́мнатку въ полуподвалѣ, – грязную и неудобную, но и за то благодарили Бога.
На желѣзной дорогѣ Ирочку не при́няли, хотя она лишилась мѣста только изъ-за прекращенія постройки желѣзнодорожной вѣтки. Она буржуйка, какъ насъ называли, и новый начальникъ, коммунистъ, не согласенъ былъ дать службу. Состояніе ее здоровья несмотря на перенесенный тифъ и голодъ, при На́льчикскомъ климатѣ все же стало лучше. Она вы́глядѣла свѣ́жей и немного пополнѣла. Ее я не пускала, а сама каждое утро стояла на базарѣ и брала́ какую угодно работу, и пирожки продавала, и вышивки брала́ дѣлать, и шляпы шить, и кирпичи носить, а она оставалась дома съ младшими. Противъ обычныхъ правилъ природы во Владикавказѣ въ это время вдругъ наступили морозные дни. Одинъ день деревья, какъ на сѣверѣ, всѣ покрылись инеемъ, морозъ былъ свыше десяти градусовъ. Иду я какъ-то по монастырскому двору́, гдѣ какъ и прежде бывала каждое свободное время. Навстрѣчу мнѣ идетъ быстро, опираясь на посохъ, Блаженная матушка Анастасíя Андреевна. Ее я тоже по-прежнему посѣщала. Когда я о ней писала, то забыла сказать, что она была сильно горба́тенькая. Въ монастырѣ я узнала, что это не горбъ, а она носитъ спиной пудъ (16 кг.) песку́ и на ней вери́ги и власяни́ца.
Такъ вотъ, она идетъ быстро, мантія на ней развѣвается. Увидѣвъ меня, помани́ла къ себѣ рукой и опять, называя Маріей, говорить: «Марія, Марія, иди скорѣй въ соборъ и приложись къ иконѣ Матери Божьей, что на анало́ѣ, въ правомъ придѣ́лѣ, Матерь Божія съ Младенцемъ на рукахъ замерзла». Я съ удивленіемъ и страхомъ спрашиваю: «Какъ же замерзла, Матушка?» А она опять: «Да такъ вотъ и замерзла»... Потомъ подняла́ свои голубые глаза къ небу, нѣ́сколько секундъ посмотрѣла и вдругъ озарилась улыбкой и, обрати́вшись ко мнѣ, сказала: «Только запомни… не навсегда!» И пошла дальше.
Матушки Антони́ны уже не было, монахини перебива́лись сами полуголодные, и я не могла искать ихъ поддержки. Весной какъ-то еще быва́ла работа, а лѣтомъ совсѣмъ стало плохо. Три мѣсяца, Май, Іюнь и Іюль мы не видѣли ни золотника́ (4.26 гр.) хлѣба и питались, покупая полугнилую картофельную шелуху́, иногда платя́ по 15 милліоновъ за ведро. Тогда копейки расцѣнивались милліонами. Это были года́ НЭП-а, но для насъ это не играло роли и было однимъ изъ самыхъ тяжелыхъ періодовъ нашей жизни. Какъ-то шла я по городу съ маленькимъ Андрюшей. Навстрѣчу идетъ женщина, и въ рукахъ у нее большая бѣлая булка. Бѣдное дитя, онъ вздохнулъ и сказалъ: «Какая счастливая». По щечкамъ его текли крупные слезы. Первый разъ въ жизни я попросила милостыню въ видѣ кусочка хлѣба. Она отломила и дала Андрюшѣ.
Одинъ разъ я стояла на базарѣ въ ожиданіи предложенія на работу, какъ обычно босикомъ изъ-за отсутствія обуви. Рядомъ со мной стояла молодая дама и держала на рукѣ платье для продажи. Время шло, никто мнѣ не далъ работы, а она стала плакать. Я спросила, отчего и о чемъ она такъ плачетъ. – «У меня мужъ, бывшій офицеръ, и трехлѣтній ребенокъ умираютъ съ голоду, я вы́несла свое послѣднее платье и не продала́. Что мнѣ дѣлать? Какъ вернусь домой съ пустыми руками?» И разрыдалась! Я ничѣмъ не могу помочь, у меня ничего нѣтъ у самой, все же говорю ей: «Дайте мнѣ Вашъ адресъ, я ничего не имѣю, но подумаю, что сдѣлать». Она въ слезахъ пошла къ себѣ, а я пошла и думаю: «Вѣдь вотъ, что я сдѣлала, я дала ей какую-то надежду и вѣдь безъ основанія. Ну вотъ что, первому, кто мнѣ встрѣтится, хорошо одѣтому и по виду не нуждающемуся, я отдамъ этотъ адресъ и попрошу помочь». Мнѣ нужно было проходить церковнымъ дворо́мъ. Я вхожу съ одной стороны, а съ другой входить дама въ траурѣ. На ней элегантный англійскій костюмъ, и вѣсь видъ ее мнѣ показался подходящимъ для моей просьбы. Когда мы поравнялись, я извинилась и говорю: «По Вашему одѣянію и виду я рѣшаюсь дать Вамъ этотъ адресъ съ просьбой помочь». Я разсказала ей о нуждѣ́ и слезахъ той молодой дамы. Она говорить: «Конечно, я съ радостью и немедленно помогу и сдѣлаю, что возможно, но Вы не можете ли мнѣ помочь въ одномъ дѣлѣ?» Я говорю: «Въ чемъ же я и кому могу помочь?» – «Не знаете ли Вы, гдѣ мнѣ найти одну даму (и называетъ мою фамилію), я по всему городу ее ищу и ни кто не можетъ мнѣ указать, гдѣ живетъ въ страшной нуждѣ съ пятью дѣтьми». Я ничего не нашла́сь, что отвѣтить, но очень смутилась. «А я не съ Вами говорю? Когда я только издалека Васъ увидѣла то сразу поняла, что это Вы!» Я отвѣтила: «Да, это моя фамилія»... Она очень обрадовалась и взяла мой адресъ. Вечеромъ подъѣхала телѣжка, и какой-то молодой рабочій привезъ отъ нее цѣлую массу разныхъ продуктовъ. Тутъ были и бѣлые хлѣ́бы, и постное масло и кру́пы разные, картофель и даже сахаръ.
Въ прило́женной запискѣ она просила меня придти къ ней. О радости дѣтей и моей говорить нечего. Тутъ только дѣти созна́лись мнѣ, что не хотѣли меня огорчить и что поми́мо картофельныхъ очистокъ они ходили въ мое отсутствіе по чужимъ помойкамъ выбирали ко́рки отъ дынь и арбузовъ, и ѣли ихъ.
Фамилія доброй дамы – Шне́йдеръ В.П., мужъ ее – профессоръ біологіи. Въ теченіе двухъ мѣсяцевъ она снабжала насъ всѣмъ необходимымъ, а я шила ей и ее мужу бѣлье, чинила и старалась отблагодарить какъ могла работой. Они уѣхали въ Москву, а я съ дѣтьми въ г. Дербентъ гдѣ мужъ устроился на работу и предлагалъ намъ пріѣхать къ нему. Я радовалась тому, что продвинемся много дальше къ Югу Кавказа, гдѣ совсѣмъ другой климатъ. Снѣгъ дольше одного дня не держится, морозы рѣдки́ въ Январѣ погода бо́льшею частью такая, какъ у насъ въ концѣ Марта въ Ярославлѣ. Не придется такъ хлопотать о топливѣ да и, по слу́хамъ, о голодѣ въ то время тамъ мало было слышно, но онъ пришелъ черезъ годъ и туда, и тамъ на базарахъ тоже стали продавать сомнительные люди сомнительные тонкіе пирожки изъ картофеля начиненные мясомъ, какъ упорно говорили, человѣчьимъ. Это весьма́ возможно, т.к. въ мѣста́хъ абсолютнаго голода люди часто пропадали безслѣдно не только черезъ ГПУ, и часто люди ѣли своихъ умиравшихъ тоже отъ голода близкихъ. Были очевидцы того, какъ матери ѣли своихъ дѣтей. Исторія когда-нибудь раскроетъ эти ужасы и подтвердитъ факты а сейчасъ еще слишкомъ у всѣхъ вели́къ страхъ, даже спа́сшихся за границу, чтобъ рѣшиться это опубликовать.
Источникъ: Княгиня Н. В. Уру́сова. Отрывокъ изъ книги «Материнскiй Плачъ Святой Руси».
источник материала