«Животный страхъ» - «Св. Муч. о. Владимiръ»
.
Кн. Н. Урусова.
Праведники.
Все же не одни только ужасы я видѣла за 25 лѣтъ. Много я написала и о чудесныхъ милостяхъ Божіихъ. Нѣкоторыхъ людей праведной жизни Господь хранилъ отъ насильственной смерти изъ рукъ большевиковъ. Величайшимъ счастьемъ и утѣшеніемъ бывали эти встрѣчи и столкновенія съ ними.
Бывая въ Ростовѣ для продажи цвѣтовъ, я услыхала о дивномъ 106-лѣт- немъ Старцѣ, отцѣ Іоаннѣ Домовско́мъ, проживавшемъ въ Ростовѣ въ от- дѣльномъ маленькомъ домикѣ. Съ утра до ночи ириходили къ нему посѣ- тители за совѣтами и утѣшеніемъ. Съ нимъ было явное чудо охраны его Божьей милостью отъ ГПУ. Не разъ приходили, забираясь его аресто- вать, но ГПУ съ его силой и физической, и сатанинской не могло этого.
Вѣрующіе всегда дежурили и день, и ночь, мгновенно собиралась толпа у его домика. Конечно, безъ помощи Божьей нельзя было противостоять сатанинской силѣ. Старецъ умеръ у себя въ ке́ліи въ 1927 г. своей смертію отъ старости.
Я была у него два раза, и чудное благоговѣ́ніе исходило отъ этого древняго по годамъ, но всегда молодого духомъ Старца. Бо́льшею частью онъ лежалъ на своей койкѣ и принималъ посѣтителей не вставая, одѣтый въ подрясникъ. Иногда вставалъ и подходилъ съ пришедшимъ къ углу, гдѣ висѣла масса иконъ и много лампадъ надъ покрытымъ до́низу столомъ, гдѣ онъ совершалъ Богослуженіе. Онъ былъ высокаго росту, совсѣмъ не согбе́нный, и съ него, казалось, можно писать картину, изображающую Апостола. Первый разъ онъ меня при́нялъ, бесѣдовалъ, не вставая, а второй – всталъ и молился въ Священномъ углу. Когда онъ отпустилъ меня, благословивъ, и я уже вышла за дверь, онъ сталъ звать меня по имени обратно. Я вернулась, онъ еще стоялъ въ углу, на немъ была епитрахиль. Онъ положилъ мнѣ руки на голову и нѣсколько минутъ про себя молился, затѣмъ медленно благословилъ большимъ крестомъ со словами: «Отъ наглыя смерти». Я поняла́, что онъ снялъ съ меня что-то страшное, грозившее мнѣ, видимое его прозорливостью. Не разъ я бывала въ условіяхъ неминуемой, казалось, гибели, и всегда помню эти его слова и благословеніе. Когда я была въ первый разъ у него, то прислуживающая монахиня впустила меня, пока онъ еще не отпустилъ другую женщину. Она не просто плакала, а рыдала, умоляя его о чемъ-то. Я не могла не сльшать разговора, т.к. была тутъ же около, и онъ не сказалъ мнѣ отойти, вѣроятно, нужно было, чтобъ я еще болѣе укрѣпилась въ своемъ чувствѣ и мнѣніи къ коммунистамъ. «Батюшка, я люблю его, у меня отъ него нѣсколько дѣтей, ну какъ я уйду отъ него? Это же мой мужъ!» – говорила она. А онъ отвѣчалъ: «Оставь и уйди, вѣрующая въ Бога не можетъ быть женой коммуниста». Такъ она и ушла въ слезахъ подъ его запрещеніемъ, а онъ въ послѣднихъ словахъ сказалъ ей: «Прощенія за это не будетъ никогда».
Въ этомъ самомъ году я была въ Ростовѣ, когда взрывали громадный соборъ. Къ счастію, я не видѣла этой потрясающей картины, но испытала содроганіе всего города и громовой ужасный звукъ. На другой день видѣла груды разрушенныхъ камней. Близко не подошла, страшно было и невольно вспомнилась молитва: «Да Воскре́снетъ Богъ и расточа́тся врази́ Его́». Вскорѣ былъ взорванъ соборъ въ Таганрогѣ. На немъ былъ громадный золотой куполъ, и поддерживали его 12 Апостоловъ очень красиваго и красочнаго письма. Въ то время храмы уничтожались по всей широтѣ необъятной Росіи. Обычно начинали взрывомъ соборовъ, а затѣмъ и церквей. Все цѣнное предварительно выбиралось: священные сосуды, ризы, лампады и все, что было изъ золота, серебра и драгоцѣнныхъ камней, увозились предметы и образа́ древняго письма́ и работы, представлявшіе цѣнность, а остальные, хотя бы и Чудотворные, уничтожались, уничтожались и подвергались поруга́ніямъ. Все это продавалось или отдавалось евреямъ для перепродажи заграницу. Трудно себѣ представить тотъ объемъ цѣнностей, что было ограблено и частью вывезено изъ Росіи или разо́брано по рукамъ представителями власти. Вѣдь всѣ Царскіе драгоцѣнности милліарды стоили. Въ одной уже Гранови́той палатѣ въ Москвѣ были такіе камни въ историческихъ Коронахъ, какихъ во всемъ мірѣ нѣтъ, т.-е., вѣрнѣе сказать, до того времени не было.
Въ старинныхъ имѣніяхъ рускаго дворянства какихъ произведеній искусствъ только не было. Въ имѣніи моей бабушки была большая картина, которую я въ дѣтствѣ, помню, очень боялась: это были въ натуральную величину два средневѣковыхъ рыцаря, оригиналъ Ре́мбрандта. Картина эта была вы́везена изъ Верса́ля. Дѣдъ моей матери, извѣстный казачій Атаманъ, графъ Пла́товъ, получилъ ее и другіе цѣнные предметы въ даръ отъ Франціи, при подписаніи мира въ Парижѣ, по окончаніи войны 1812 года. Картина принадлежала старшему брату моей матери, моему дядѣ. Въ самомъ началѣ революціи онъ былъ посаженъ въ тюрьму какъ помѣщикъ и предводитель дворянства. Все имѣніе было разграблено, и Ре́мбрандтъ исчезъ.
Въ то время еще оставляли кое-какіе храмы для живыхъ и обновленческихъ церкве́й. Конечно, никто изъ истинно вѣрующихъ не ходилъ въ эти мѣста кощунства. Я не могу ихъ называть храмами или церквами. Когда взорванъ былъ храмъ Хрiста Спасителя въ Москвѣ, который вѣсь внутри, начиная съ громадныхъ иконъ знаменитыхъ художниковъ и кончая по́ломъ, былъ изъ мрамора и тонкой мозаики, вы могли видѣть, какъ изъ нагроможденныхъ горъ развалинъ этихъ увозили на грузовикахъ и превращали святые мозаичные остатки иконъ въ щебень, которыми мости́ли улицы. Это было сдѣлано, чтобъ люди подъ ногами топтали святы́ню. Волей неволей приходилось ходить по такимъ тротуарамъ и улицамъ. Все роскошное метро, которымъ большевики гордятся, построено изъ разноцвѣтныхъ мра́моровъ разрушенныхъ старинныхъ церкве́й и памятниковъ съ уничтоженныхъ кладбищъ. По улицамъ собирали мусоръ и навозъ въ мѣшки, сшитые изъ дорогихъ золотыхъ и серебрянныхъ ризъ. На мѣстѣ богатѣ́йшаго кладбища «Скорбя́щенского» при Скорбя́щенскомъ бывшемъ монастырѣ, снесенномъ цѣликомъ, устроенъ паркъ культуры съ разными увеселеніями. Тамъ былъ похороненъ мой отецъ, скончавшійся въ 1914 г. Родственникамъ было предложено открыть могилы и перевезти гробы́ съ покойниками на Вага́ньковское кладбищѣ. Я въ то время была на Кавказѣ. Сестра моя перевезла отца. Это было крайне трудно и стоило очень дорого, но она сумѣла кое-что спрятать, до чего ГПУ не добрало́сь. Прошло десять лѣтъ уже съ его смерти. Былъ подведенъ цинковый гробъ и въ него сдвинутъ прежній. Въ 1941 г. Весной было предложено опять отрыть, перевезти за много верстъ отъ Москвы, т.к. на мѣстѣ Вага́ньковского кладбища должно было быть вы́рыто озеро для спортивныхъ цѣлей и катанья. Не знаю, что сдѣлала сестра моя съ могилой отца, матери, брата и другой сестры, но я не имѣла средствъ, чтобъ перевезти мою дочь, скончавшуюся въ 1930 году. Было объявлено, что всѣ оставленные въ землѣ гробы будуть вырыты и сожжены. Въ Іюнѣ началась война, и дальше я ничего не знаю.
На мѣстѣ бывшихъ храмовъ устраивались обычно какіе-нибудь увеселительные мѣста: кино, кафе, пивная и т.д., а на мѣстѣ Алтарей танцевали, распутствовали, устраивали также модные ателье, и гдѣ были Престолы, тамъ раздѣвались, примѣряя бѣлье и платья. Я не берусь разъяснять сути обновленческихъ и живы́хъ церквей, потому что просто не интересовалась работой лукаваго и не знаю ее въ подробностяхъ. Одно знаю, что рукоположенія не требовалось, а просто назначали священникомъ кого попало, лишь бы подорвать авторитетъ Истинной Апостольской Церкви Православной. Священники могли разводиться, снова жениться безъ ограниченія, ходить въ театры, кино, трактиры и т.д. Архіереи тоже были женатыми и въ увеселеніяхъ не стѣснялись. Въ неслужебное время ходили въ штатскомъ. Таинство крещенія и бракъ преслѣдовались вплоть до войны, хоронить со священникомъ было запрещено вплоть до вступленія лже-патріархомъ Алексія, и насильно старались заставить хоронить съ музыкой. Сколько лишняго горя это создавало для многихъ. До 1930 или 1928 года, не помню, разрѣшалось свободное сожительство безъ ограниченія возраста и даже безъ регистраціи. Что только творилось въ совмѣстныхъ школахъ, невозможно передать. Дѣвочки 14-ти лѣтъ нерѣдко становились матерями. Детей забирало государство, а матери продолжали ученье. Вотъ и не помню въ какомъ году, но даже большевики ввели гражданскую регистрацію. Безбожная пропаганда велась всюду и вездѣ. По всѣмъ улицамъ на стѣ́нахъ домовъ и учрежденій расклеивались плакаты: «Религія – опіумъ для народа» и «Пропаганда – наше орудіе». Въ частные дома являлось ГПУ для провѣрки, не висятъ ли иконы, и тѣхъ, кто не хотѣлъ добровольно снять иконъ, рано или поздно арестовывали и ссылали сперва на 5, а по истеченіи срока еще на 10 лѣтъ, и они уже пропадали безъ вѣсти, лишенные права переписки. Такъ и я лишилась уже какъ 10 лѣтъ своихъ двухъ младшихъ сыновей, Пети и Андрюши, за Вѣру и нежеланіе идти хотя бы на компромиссы.
Начиная съ перваго дня революціи и за все время моего пребыванія въ этомъ аду у насъ передъ образами горѣла лампадка. Меня не арестовали только изъ политической лжи передъ иностранными посольствами. Имъ втирали очки, что якобы ссылаются только политически виновные, а въ доказательство указывалась я, а въ Москвѣ моя сестра, фрейлина Императрицы, и другіе старыя дамы и мужчины извѣстныхъ фамилій, которые не были арестованы. Это была все та же подлая ложь. Я лично потеряла 12 человѣкъ моей семьи и со стороны мужа семерыхъ. 18-лѣтняя племянница моя была въ 1922 г. схвачена на улицѣ за то, что разговаривала со знакомымъ по-англійски. Цѣлый годъ ее держали въ одиночномъ, крайне тяжеломъ заключеніи, обвиняя въ шпіонажѣ. Она была съ рожденья воспитана сперва няней, а затѣмъ гувернанткой англичанкой, ихъ было четверо братьевъ и сестеръ и всѣ погибли за это. Братъ мой, отецъ ее, только что лишился жены, но она умерла своей смертью въ больницѣ. На эту дочь, умную и чрезвычайно хорошую девушку онъ только и могъ опереться въ своемъ горе и имѣть помощницу въ воспитаніи трехъ младшихъ. Онъ просилъ, доказывалъ ее невиновность, но все напрасно. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ она заболѣла рѣзкой формой туберкулеза. Весной она лежала въ тюремной больницѣ. 4-го Мая положеніе было безнадежно, и брату разрѣшили свиданіе. И онъ, и бѣдная больная умоляли отпустить ее умереть дома. Не разрѣшили. 6-го утромъ она умерла, а въ 3 часа дня брату принесли извѣщеніе, что дочь его признана взятой по ошибкѣ, съ нея слагается обвиненіе въ шпіонажѣ, и онъ можетъ взять ее домой. Какая злая и характерная сатанинская насмѣшка! Брату отдали ее тѣло. Черезъ два года былъ при́званъ на военную службу слѣдующій за ней братъ, и увезенъ въ Одессу.
Черезъ мѣсяцъ сообщили о его смерти. Какъ и отчего умеръ, неизвѣстно, но, возможно, тоже за англійскій языкъ. Еще черезъ годъ сослана въ лагерь Сибири была вторая дочь, а младшій сынъ посаженъ въ Бутырскую тюрьму въ Москвѣ. Не выдержалъ горя бѣдный братъ мой и заболѣлъ смертельно. Передъ кончиной удалось выхлопотать, чтобъ сына изъ тюрьмы привезли, по его просьбѣ, проститься съ отцомъ въ больницу. Всѣ кругомъ плакали, когда этого совсѣмъ юнаго, невиновнаго (что для многихъ было понятно) ввели въ палату въ сопровожденіи двухъ солдатъ ГПУ съ ружьями. Срокъ былъ данъ 5 минуть. Отецъ, чувствуя смерть, просилъ продлить хоть на минуту свиданіе, а сына, припавшаго къ нему, пришлось силой оторвать. Его вывели только за дверь, и братъ скончался. Второй братъ мой умеръ въ Архангельскѣ въ ссылкѣ.
Третій братъ мой, Петръ, я о немъ писала, всѣ первые двадцать лѣтъ революціи почти сплошь проводилъ въ ссылкѣ, и въ 1934 году пропалъ послѣ суда, о чемъ напишу далѣе, безъ вѣсти. Сестра моя младшая въ годъ объявленія войны, когда я разсталась съ Москвой, была уже 12 лѣтъ въ ссылкѣ, и о ней ничего не было извѣстно. Умерли въ тюрьмѣ моихъ двое дядей и трое братьевъ моего мужа. Мои два сына, какъ я писала, въ 1937 г. пропали безъ вѣсти, о чемъ напишу дальше подробнѣй.
Познакомилась я съ двумя очень религіозными, и скажу болѣе, по общему мнѣнію, праведной жизни старыми мужемъ и женой. Въ царское время онъ занималъ очень высокую должность въ Иркутской области въ Сибири. Фамилію не называю. Люди потеряли трехъ сыновей въ Бѣлой Арміи. Неоднократно былъ онъ арестованъ и не разъ проводилъ не одинъ годъ въ крайне тяжелыхъ условіяхъ тюрьмы. Разорены они были, конечно, до абсолютной нищеты. Нерѣдко можно было видѣть, какъ этотъ высокій, съ бѣлой окладистой бородой старикъ, типа истиннаго боярина, ходилъ по базару съ корзиной или мѣшкомъ и подбиралъ отбросы овощей. У нихъ въ Хабаровскѣ оставался послѣдній старшій сынъ, бывшій офицеръ Лейбъ-Гвардіи Гусарскаго полка, какимъ-то чудомъ не только до 1926 г. спасшійся, но и занимавшій мѣсто завѣдующаго конскимъ ремонтомъ, онъ былъ женатъ, имѣлъ дочь и могъ удѣлять родителямъ только ничтожную сумму. Не будучи ни коммунистомъ, ни воромъ долженъ былъ существовать на крайне маленькое содержаніе. Онъ очень печалился бѣдственному положенію своихъ родителей. Ему удалось устроить себѣ командировку и безплатный проѣздъ для закупки лошадей, не помню куда, но онъ смогъ урвать два дня, чтобъ повидать отца и мать. Я познакомилась съ нимъ. Онъ былъ хорошій, честной жизни и такъ же вѣрующій, какъ и они. Очень симпатичный и красивый, лѣтъ тридцати.
Онъ мнѣ показалъ нѣсколько портретовъ Государя, Государыни и Великихъ Князей, всѣ съ собственными подписями и сердечными словами, показалъ и свой портретъ въ парадномъ гусарскомъ мундирѣ. Я не одобрила этого, это была ненужная неосторожность возить съ собой эти портреты, что я ему и высказала. Онъ отвѣтилъ на это: «Мой Государь до самой смерти будетъ при мнѣ». Пробы́лъ онъ три дня и уѣхалъ обратно. Нѣсколько мѣсяцевъ не было писемъ, и наконецъ, пришла печальная вѣсть отъ вдовы его. По дорогѣ назадъ онъ былъ арестованъ ГПУ, отобраны портреты и безъ суда разстрѣлянъ. Старики остались совсѣмъ безпомощные и нищіе, а были очень крупными помѣщиками Харьковской губерніи. Мнѣ пришлось ихъ видѣть черезъ три года послѣ моего отъѣзда въ Москву. Меня посылалъ къ нимъ съ порученіемъ одинъ Старецъ, принадлежавшій къ Катакомбной Церкви, возглавляемой Митрополитомъ Іосифомъ, это были молитвенники, терпѣливо несшіе посланный имъ Богомъ крестъ.
Въ 1930 году дочь моя, Ирина, о которой я писала, что она послѣ 1918 года никогда не могла совсѣмъ поправиться, заболѣла сильными болями въ области печени. Мѣстные врачи находили необходимымъ сдѣлать операцію, но спеціалистовъ хирурговъ тамъ не было, и мы рѣшили уѣхать всѣ въ Москву. Я чувствовала непоборимую душевную тоску, давившую меня тяжелымъ предчувствіемъ несчастія. Да оно скоро и постигло меня, за двѣ недѣли до ее смерти я потеряла сына, и это стало началомъ уже не маленькихъ предыдущихъ печалей и трудностей, а ниспосланныхъ мнѣ великихъ скорбе́й и горя. Мы переѣхали.
Найти квартиру было неизмѣримо трудно. Нѣсколько времени, недѣли двѣ, жили всѣ съ мучавшейся бо́лями Ирочкой въ комнаткѣ у брата моего мужа, гдѣ онъ жилъ. Если бъ мы знали, что обѣщанной имъ комнаты нѣтъ, то оставались бы еще въ Ейскѣ, но пріѣхали и дѣлать нечего. Наконецъ, нашли комнатку 6 на 6 (4.3 на 4.3 м.) аршинъ и переѣхали туда въ числѣ семи человѣкъ: зять, больная Ирочка, Наташа, Петя, Андрюша, я и внучка Ниночка. Спали на нарахъ, одинъ надъ другимъ.
Черезъ мѣсяцъ только Ирочку положили въ больницу. Несмотря на настояніе врачей на немедленной операціи въ области печени, совѣтскій профессоръ-коммунистъ Бурденко не давалъ возможности лечь въ больницу, доказывая, что у нея туберкулезъ брюшины и операція не нужна. Когда же оказалось неизбѣжнымъ ее сдѣлать, то было поздно. Вскрыли область желудка, сдѣлали пяти вершковую (22.2 см.) рану. Желудокъ оказался здоровымъ. За это время назрѣлъ громадный нарывъ въ печеніи, изъ-за количества гноя нельзя было рану зашить. Богъ будетъ судьей профессору, умышленно ли было оттянуто сколько времени вопреки мнѣніямъ другихъ врачей, неизвѣстно. Среди всѣхъ способовъ уничтоженія большевиками дворянскаго сословія бывали и такіе случаи. Черезъ 40 дней я съ ней разсталась навсегда. Все это время я провела, не отходя отъ нея, дежуря дни и ночи, прикладываясь на стульяхъ рядомъ, т.к. уходъ былъ ужасный и я не довѣряла никому. Мнѣ это разрѣшили. До послѣдней минуты, несмотря на ее страшные страданія, я не теряла надежды на ее выздоровленіе. Своей кротостью и невѣроятнымъ терпѣніемъ она поражала всѣхъ. Глубоко вѣрующая, съ полнымъ сознаніемъ своей смерти, она скончалась, не переставая молиться. Одинъ разъ въ недѣлю я ѣздила и привозила ей Ниночку, въ которой она души не чаяла, но и при послѣднемъ разставаніи съ 6-лѣтнимъ ребенкомъ она не впала въ отчаяніе, и только крупные слезы молчаливаго горя передавали ее душевное состояніе. Она сказала мнѣ: «Мамочка, я тебѣ ее отдаю, она теперь твоя. Я знаю, что умираю». Наканунѣ смерти она мнѣ сказала: «Вотъ я еще живу и лежу здѣсь, а другая я, легкая, какъ воздухъ, стою уже у своего тѣла».
За двѣ недѣли до ее смерти мнѣ принесли траурное описьмо изъ Франціи, къ счастью, не при ней. Мнѣ сообщали о неожиданной смерти отъ несчастнаго случая моего сына Николая въ Ниццѣ. Громомъ поразила меня эта ужасная вѣсть, писать о томъ не буду. Я сознавала только одно, надо скрыть отъ Ирочки это извѣстіе, оно убило бы ее прежде времени. Они были съ дѣтства неразрывными друзьями. Да, Господь не посылаетъ креста превыше силъ, и они у меня нашлись, чтобъ взять себя наружно въ руки. Часа три я не могла бы проронить, слова, и она испугалась бы. Я отговорилась дѣломъ, задержавшимъ меня.
Черезъ нѣсколько дней она меня спросила: Отчего, когда я заговорю о Колѣ, у тебя глаза полны́ слезъ?» Я отвѣтила, что мнѣ сообщили о томъ, что онъ боленъ, а она и говоритъ: «Не плачь, мамочка, навѣрное, онъ въ лучшихъ условіяхъ находится, чѣмъ я здѣсь въ этой совѣтской больницѣ». 19-го Февраля 1931 г. она скончалась. Разрѣшили мнѣ взять ее изъ морга и похоронить. Послѣ этихъ двухъ смертей дорогихъ моихъ взрослыхъ дѣтей все трудности жизни, изложенные ранѣе, стали такими блѣдными и ничтожными.
За время болѣзни Ирочки вышла замужъ младшая Наташа. Я осталась съ Петей, Андрюшей и Ниночкой. Вскорѣ и Петя женился. Средства были очень небольшіе, едва хватало на самое скромное пропитаніе. Я дѣлала понемногу цвѣты, и со страхомъ быть арестованной за то, что не имѣла налоговаго свидѣтельства, продавала ихъ изъ рукъ въ руки. Андрюшу взялъ ученикомъ-практикантомъ біологической лабораторіи къ себѣ профессоръ сельскохозяйственной академіи, Пря́нишниковъ. Сынъ сталъ получать небольшое жалованье.
Животный страхъ.
Я зашла впередъ и возвращаюсь къ 1927 году, когда мы еще жили въ Ейскѣ. Въ этомъ году случилось въ Руской Православной Церкви событіе, въ корнѣ измѣнившее всю нашу жизнь. Мы перестали ходить въ церковь.
Вышелъ знаменитый историческій Декретъ митрополита Сергія, повлекшій за собой раздѣленіе вѣрующихъ. Онъ, какъ извѣстно, призывалъ Рускій Народъ признать совѣтскую власть, «радоваться ее радостямъ и раздѣлять ее печали». Установилъ поминовеніе властей за Литургіей. Это былъ политическій маневръ сатанинскихъ слугъ. Митрополитъ Сергій вошелъ въ контактъ съ ГПУ.
Когда Декретъ дошелъ до Ейска, я сразу почувствовала въ немъ хитрую кознь сатаны и сказала: «Андрюша, въ храмъ нашъ мы пойдемъ только въ томъ случаѣ, если о. Василій не признаетъ поминовенія». Я была увѣрена, что этотъ почтенный благочестивый протоіерей, несмотря на слухи о жестокихъ преслѣдованіяхъ не признавшихъ, ни на минуту не поколеблется. На меня посыпались нареканія, споры и раздѣленія, доказывая, что Церковь всегда остается Церковью, облеченной благодатью. Я переживала очень остро этотъ вопросъ и рѣшила ѣхать въ Москву, гдѣ надѣялась найти лицъ, на авторитетъ которыхъ могла бы положиться, но и то въ томъ случаѣ, если ихъ мнѣніе будетъ совпадать съ моимъ, и я твердо сказала себѣ: «Я не вступлю ногой въ тотъ храмъ, гдѣ будутъ молиться о мирномъ житіи съ Веліа́ромъ». Пріѣзжаю въ Москву и, къ радости, застаю тамъ своего брата, только что отпущеннаго послѣ второй ссылки. Онъ жилъ не въ Москвѣ, а на дачѣ въ ее окрестности, т.к. не имѣлъ права жить въ столицахъ. Въ этотъ день онъ случайно пріѣхалъ тайно въ Москву. Тамъ у меня были сестры, тоже на меня напавшія и готовыя даже отречься отъ меня за мое мнѣніе. Послѣ я поняла́, что это былъ все тотъ же животный страхъ и чувство самосохраненія, т.к. признавшіе поминовеніе такъ не преслѣдовались. Братъ обрадовался мнѣ, мы были съ нимъ однихъ мыслей. «Пойди въ бывшій Крестовоздви́женскій монастырь, – сказалъ онъ мнѣ, – тамъ замѣчательный, еще сравнительно молодой священникъ, о. Александръ, на его вѣрованіе можешь положиться вполнѣ».
Бѣдный брать мой, или вѣрнѣе, высоко счастливый, за Вѣру гонимъ былъ всѣ 30 лѣтъ революціи (до моего отъѣзда изъ Росіи). Его послѣ пяти лѣтъ ссылки выпускали и разрѣшили поселиться только не въ столицахъ. Въ церковь у себя въ поселкѣ онъ не ходилъ. Пока о. Александръ еще не былъ замученъ и служилъ, онъ изрѣдка имѣлъ возможность пріѣзжать къ службамъ. Когда же не осталось въ Москвѣ ни одного храма, гдѣ не поминали бы властей, онъ не ходилъ въ церковь во́все. Его вызываютъ въ ГПУ: «Почему Вы не ходите въ церковь?» (Они знали, что онъ былъ послѣднимъ исполняющимъ обязанности прокурора Святѣйшаго Сνнода при Царѣ и понимали, что если онъ не ходитъ въ церковь, то изъ-за непризнанія ее). «Я отвѣчалъ», – разсказывалъ онъ мнѣ, – что предпочитаю молиться дома». – «Мы-то знаемъ, почему Вы не ходите, Вы не признаете нашего митрополита». – «Мнѣ непонятно, какой можетъ быть Вашъ митрополитъ, разъ у васъ гоненіе на Вѣру и на Церковь!» – «Вы прекрасно понимаете, что мы говоримъ о митрополитѣ Сергіи». – «Ну, въ такомъ случаѣ, я его не признаю».
Домой его уже не пустили и отправили въ новую ссылку, для новыхъ страданій. Послѣ 1937 г. о немъ ничего не было слышно. Изъ Казахстана, гдѣ онъ находился, его отправили неизвѣстно куда на 10 лѣтъ безъ права переписки. Твердый въ Вѣрѣ и непоколебимо мужественный былъ этотъ мой братъ. Послѣдній судъ надъ нимъ былъ въ 1937 г. при открытыхъ дверяхъ. Люди, видѣвшіе этого преждевременно состарившагося, красиваго не только лицомъ, но внутреннимъ духомъ и достоинствомъ, съ которымъ онъ говорилъ, разсказвшали, что хотѣлось поклониться ему въ землю. Онъ не защищался, а твердо шелъ на мученіе за Хрiста.
Такъ вотъ, по его совѣту, я пошла въ церковь бывшаго Крестовоздви́женскаго монастыря. Пришла къ Литургіи. И обликъ будущаго Мученика-священника, и все служеніе поразили меня глубоко. Я давно, да и не помню гдѣ, не была такъ хорошо настроена духовно. Да и быть ина́че не могло. Чувствовалось, что всѣ молящіеся испытывали то же самое. Въ храмѣ благоговѣ́йная тишина, ни хожденья, ни разговоровъ даже шепотомъ не допускалось. Тарелочнаго сбора, нарушающаго обычно углубленіе въ молитву, не было. У дверей кружка на всѣ тре́бы и ну́жды церкви. Пѣлъ хоръ любителей, еще не арестованныхъ прихожанъ. По окончаніи службы я спросила о. Александра, когда я могла бы съ нимъ поговорить. Онъ отвѣтилъ: «Вотъ я кончу тре́бы, а Вы посидите въ лѣвомъ придѣлѣ, я приду къ Вамъ и поговоримъ». «Вы пріѣзжая?» – спросилъ онъ. Я отвѣтила: «Да, издалека, съ Кавказа». Онъ разоблачился и подошелъ ко мнѣ въ черномъ подрясникѣ, съ ремешкомъ, какъ у послушниковъ, хотя монахомъ не былъ. Я замѣчала, что у такихъ людей ли́ца какой-то особенной неземной красотой просвѣще́нныѣ. Онъ сѣлъ около меня. Я ему разсказала о моихъ переживаніяхъ по поводу Декрета митрополита Сергія, сказала о томъ, что рѣшила и сама не ходить, и Андрюшѣ не давать прислуживать въ храмѣ, гдѣ будутъ молиться за совѣтскую власть. Онъ очень обрадовался и благословилъ со словами: «Сергій – слуга отца лжи, Вы правильно разсудили это дѣло и никогда, ни при какихъ условіяхъ не посѣщайте служеній, гдѣ будетъ поминовеніе, и не общайтесь съ такимъ духовенствомъ, хотя бы пришлось умереть безъ покаянія и отпѣванія». Слова его какъ чистая струя воды влили́сь въ мою душу. Они стали источникомъ величайшихъ земныхъ скорбе́й, но живительнымъ источникомъ для души, и вотъ прошло 20 лѣтъ со времени разговора, и я не измѣнила твердымъ своимъ взглядамъ и его завѣтамъ. Вечеромъ я у него исповѣдовалась.
Я свою безграничную любовь къ дѣтямъ и страхъ ихъ терять не считала Богу неугоднымъ и ничего ему объ этомъ не говорила, когда онъ вдругъ говоритъ: «Такъ нельзя любить дѣтей, помните слова, сказанные Св. Симеономъ Матери Божьей о томъ, что Ее душу пройдетъ оружіе, такъ вотъ, эти слова были сказаны и всѣмъ матерямъ въ лицѣ Божьей Матери, вамъ пройдетъ оружіе въ душу въ вашихъ дѣтяхъ». Въ то время я не подумала какъ-то, что онъ облеченъ прови́дѣніемъ, а теперь черезъ 20 лѣтъ, оставшись одна на свѣтѣ отъ семерыхъ дѣтей, я вспоминаю его слова. Да! Я слишкомъ ихъ любила. О судьбѣ церкви и о. Александра напишу дальше.
Послѣ говѣ́нья я на другой же день уѣхала въ Ейскъ. Немедленно пошла къ о. Василію. Вхожу и вижу: о. Василій, заложи́въ руки за́ спину, взволнованно ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ, матушка горько плачетъ. Я подумала, не горе ли у нихъ какое случилось, и спрашиваю, что такое. Матушка буквально съ рыданіемъ отвѣчаетъ: «Вообразите, о. Василій подписалъ въ ГПУ признаніе поминовенія и всѣ требованія, вплоть до обязательства сообщать все, что ему будетъ открыто на исповѣди». Я ушамъ не повѣрила. «Отецъ Василій, неужели это правда? Вы могли это сдѣлать?» Съ глубокимъ волненіемъ въ опавшемъ лицѣ онъ отвѣтилъ: «Не хватило духу быть Мученикомъ».
Несчастный, да, да, именно страшно несчастный, и такихъ было много. Придя домой, я сказала дѣтямъ: «Больше мы въ церковь ходить не будемъ». Въ Ейскѣ было три храма и всѣ священники подписались въ вѣрности митрополиту Сергію. До 1930 года мы были лишены Церковнаго служенія.
По пріѣздѣ въ Москву я первымъ дѣломъ спра́вилась, есть ли еще храмы, гдѣ держатся завѣтовъ Св. Патріарха Тихона и не молятся за анаѳема́тствованныхъ имъ властей. Такихъ оказалось два: Нико́ла Большой Крестъ на Ильи́нкѣ, гдѣ Андрюша сейчасъ же сталъ прислуживать и гдѣ Господь привелъ отпѣть мою Ирочку, и Сербское подворье на Соля́нкѣ. Бывшій Крестовоздви́женскій монастырь закрытъ, о. Александръ арестованъ и высланъ на Крайній Сѣверъ, на такъ называемую «Медвѣжью го́ру», гдѣ замученъ до́ смерти.
О немъ разсказали мнѣ слѣдующее: онъ работалъ на лѣсной разработкѣ, ссыльные всѣ относились къ нему съ благоговѣніемъ даже надзиратели не смѣли поднимать на него голосъ. Это не нравилось, конечно, начальству ГПУ, и они его не разстрѣляли, а замучили, что-то сдѣлавъ съ его головой. Наканунѣ его смерти къ нему на свиданіе была допущена его жена, пріѣхавшая изъ Москвы. Онъ былъ здоровъ и все такъ же въ бодромъ душевномъ настроеніи, просилъ ее передать отъ его имени еще разъ просьбу ко всѣмъ еще не сосланнымъ прихожанамъ, чтобъ твердо держались его завѣтовъ никогда не общаться съ сергіанскими священниками. Наутро тюремное начальство объявило, что онъ ночью повѣсился. Какая страшная сатанинская ложь! Этотъ пріемъ ГПУ не разъ примѣняло для дискредитированія людей за праведную жизнь, почитаемыхъ вѣрующими. Никто, конечно, изъ таковыхъ не повѣрилъ имъ въ этой злостной лжи, тѣмъ болѣе жена, которая это и разсказывала. Ей его показали мертвымъ. Голова была сильно распухшая. До ГПУ дошелъ слухъ, о которомъ говорили и въ Москвѣ, что онъ тайно въ Праздникъ во время работъ служилъ Обѣдню на пнѣ, и многіе видѣли, какъ въ чашу сошелъ огонь. По времени и мѣсту это могло быть только съ нимъ, ГПУ его уничтожило…
Встрѣтила я въ Москвѣ на улицѣ одного очень мнѣ близкаго человѣка, и онъ мнѣ разсказалъ исторію про себя, которую тѣмъ, кто вѣритъ въ Бога и чудеса Имъ посылаемые, интересно будетъ прочитать.
Святой Мученикъ о. Владиміръ.
У меня съ дѣтства была близкая подруга Н. Б. Она была немного старше меня и вышла замужъ на два года раньше. Въ первый же годъ у нея родился сынъ Владиміръ. Съ самаго рожденья мальчикъ поражалъ своими большими черными, какъ бы грустными глазами и необыкновенно смирнымъ характеромъ.
На второй годъ родился у ней сынъ Борисъ, тоже удивлявшій всѣхъ съ перваго дня появленія на свѣтъ, но, наоборотъ, чрезвычайно безпокойнымъ характеромъ и жи́востью. Обо́ихъ этихъ мальчиковъ я любила нянчить и возиться съ ними. Владиміръ какимъ родился, такимъ и росъ. Никогда, еще съ самыхъ младенческихъ лѣтъ, не хотѣлъ играть съ другими дѣтьми. Сядетъ тихонько въ уголокъ, и иногда страннымъ казалось, о чемъ думаетъ эта маленькая головка? Отецъ и мать, оба вѣрующіе и религіозные, очень безпокоились за него. Одно, что онъ любилъ – это ходить въ церковь. Когда пришло время отдать его въ гимназію, то мать его мнѣ говорила: «Я не знаю, какъ Вова сможетъ учиться, мнѣ думается, что онъ совсѣмъ неспособный и вообще какой-то не совсѣмъ нормальный, ничто его не интересуетъ, всегда молчитъ и о чемъ-то не по годамъ думаетъ…» Всѣ классы прошелъ первымъ ученикомъ!
Религіозность его родители стали понимать, но когда по окончаніи гимназіи онъ объявилъ имъ о желаніи идти для дальнѣйшаго образованія въ Духовную Академію, они были поражены. Они еще не уясняли себѣ его стремленія къ духовному пути и настояли на томъ, чтобъ онъ сперва окончилъ Университетъ, а потомъ, если его намѣ́реніе останется неизмѣннымъ, то они его благословятъ идти въ Духовную Академію. «Ты еще очень молодъ, – говорили они, – послушай родителей». Онъ исполнилъ ихъ желаніе и прошелъ курсъ юридическихъ наукъ въ Московскомъ Университетѣ. Прошелъ не за четыре, а три года, что тогда разрѣшалось. По окончаніи поступилъ въ Духовную Академію, былъ посвященъ въ діаконы, и затѣмъ въ священники въ 1917 году. Онъ не захотѣлъ быть женатымъ, но по уставу Церкви не имѣлъ права быть безбрачнымъ. Семья его была дружна́ съ одной тоже благочестивой семьей, въ которой молоденькая дочь умирала въ чахоткѣ. Доктора́ не давали ей жизни больше мѣсяца. Она знала молодого Владиміра и знала, что умираетъ. Она сдѣлала великое дѣло, согласилась обвѣнчаться съ нимъ, чтобъ онъ, оставшись вдовцомъ, имѣлъ право на священство. Она была такъ слаба́, что съ ее стороны это была святая жертва. Вернувшись изъ церкви домой, она уже не вставала и черезъ двѣ недѣли скончалась.
Владиміръ вступилъ на путь, къ которому стремился и былъ и́збранъ Богомъ съ рожденья. Съ самаго начала сталъ пользоваться уваженіемъ и любовью прихода. Въ 1924 г. онъ и его родители были высланы на «вольную», такъ называемую, ссылку въ городъ Тверь. Они не имѣли права покидать городъ и должны были всегда быть подъ надзоромъ ГПУ. Служить онъ имѣлъ право. Проповѣди его отличались полнымъ безстрашіемъ съ самаго начала, а когда вышелъ декретъ Сергія, онъ призывалъ вѣрующихъ не подчиняться ему.
Проповѣдь, по словамъ слышавшихъ, была необычайная по силѣ духа. Днемъ онъ пришелъ къ родителямъ проститься, т.к. его кто-то предупредилъ, что онъ ночью будетъ арестованъ. Онъ просилъ ихъ ни при какихъ условіяхъ, даже въ моментъ смерти, не приглашать священника, вошедшаго въ контактъ съ ГПУ. Въ ту же ночь онъ былъ арестованъ и разстрѣлянъ въ Москвѣ (въ 1930 году).
Его братъ Борисъ, когда началось броженіе революціи, поддался пропагандѣ, вступилъ въ комсомолъ, а затѣмъ, къ великому горю родителей, сталъ членомъ союза безбожниковъ. Отецъ Владиміръ при жизни старался его вернуть къ Богу, умолялъ одуматься и, вѣроятно, много молился о душѣ брата, но не поколебалъ его, и послѣ убіенія о. Владиміра въ 1928 г. Борисъ сталъ предсѣдателемъ союза безбожниковъ въ г. Петропавловскѣ въ Казахстанѣ, куда уѣхалъ, женившись на дѣвушкѣ-комсомолкѣ, тоже безбожницѣ.
Я знаю, что родители его, какъ и его невѣсты, сказали имъ, что если они не исполнятъ Церковнаго брака, то они отъ нихъ отрекутся. Несмотря на крайнюю разницу воззрѣній и цѣлей жизни, Борисъ любилъ отца и мать. Они съ невѣстой рѣшили исполнить требованія родителей, издѣваясь надъ Таинствомъ, все же тайно повѣнчались.
Тайно потому, что иначе были бы разстрѣляны. Больше я ничего о нихъ не знала, т.к. въ Москвѣ не жила.
Въ 1935 г. я была на нѣсколько дней въ Москвѣ, гдѣ встрѣтила Бориса. Онъ радостно бросается ко мнѣ со словами: «Господь по молитвамъ брата о. Владиміра на Небесахъ вернулъ меня къ Себѣ».
Вотъ что онъ мнѣ разсказалъ:
«Когда мы вѣнчались, то мать моей невѣсты благословила ее образомъ «Нерукотворнаго Спасителя» и сказала: «Только дай мнѣ слово, что вы его не бросите, пусть онъ сейчасъ не нуженъ вамъ, только не бросайте». Онъ, дѣйствительно, не былъ намъ нуженъ и лежалъ въ сараѣ, въ сундукѣ съ ненужнымъ хламомъ. У насъ черезъ годъ родился мальчикъ. Мы оба сильно хотѣли имѣть ребенка и были его рожденію очень счастливы, но ребенокъ родился больной и слабенькій, съ туберкулезомъ спинного мозга. Средства мы сумѣли сохранить кое-какіе и не жалѣли денегъ на врачей, да и получалъ я достаточно. Всѣ они говорили, что въ лучшемъ случаѣ, при хорошемъ уходѣ и лежа всегда въ гипсовомъ корсетѣ, мальчикъ можетъ дожить до шестилѣтняго возраста. Тутъ мы уѣхали въ Казахстанъ, надѣясь на лучшій климатъ, и тамъ я былъ предсѣдателемъ союза безбожниковъ и гналъ Церковь. Ребенку пять лѣтъ, здоровье его хуже и хуже. До насъ дошелъ слухъ, что въ г. Петропа́νловскъ высланъ на поселеніе знаменитый профессоръ по дѣтскимъ болѣзнямъ. Отъ нашего селенія нужно было ѣхать 25 верстъ (26.7 км.) на лошадяхъ до ближайшей станціи. На Петропаνловскъ всего одинъ поѣздъ въ сутки. Ребенку совсѣмъ плохо, и я рѣшилъ поѣхать и пригласить профессора къ намъ. Когда я подъѣзжалъ къ станціи, то поѣздъ на моихъ глазахъ ушелъ. Я опоздалъ на нѣсколько минутъ. Что было дѣлать? оставаться сутки ждать? а тамъ жена одна и вдругъ ребенокъ умретъ безъ меня? Подумалъ и повернулъ обратно. Пріѣзжаю и застаю слѣдующее: мать, рыдая, стоитъ на колѣняхъ у кроватки, обнявъ уже холодѣ́ющія ножки мальчика.
Мѣстный фельдшеръ только что ушелъ, сказавъ, что это послѣднія минуты. Я сѣлъ за столъ противъ окна, взялъ голову въ руки и преда́лся отчаянію. И вдругъ вижу какъ наяву, что отворяются двери сарая и изъ нихъ выходитъ покойный братъ о. Владиміръ, онъ держитъ въ рукахъ, лицомъ отъ себя, нашъ образъ Спасителя. Я обомлѣлъ, вижу, какъ онъ идетъ, какъ на вѣтру́ развѣваются его длинные, русые волосы, слышу, какъ онъ открываетъ входную дверь, шаги его слышу. Я вѣсь остолбенѣлъ и похолодѣлъ, какъ мраморъ. Онъ входитъ въ комнату, подходитъ ко мнѣ, молча передаетъ мнѣ образъ въ руки и какъ видѣ́ніе исчезаетъ. Я не могу передать словами, что испыталъ, но я бросился въ сарай, отыскалъ въ сундукѣ образъ и положилъ его на ребенка. Утромъ онъ былъ совершенно здоровъ! Приглашенные лѣчившіе его врачи только руками разводили. Сняли гипсъ. Слѣдовъ туберкулеза нѣтъ. Тутъ я все понялъ, я понялъ, что есть Богъ, понялъ молитвы брата! Я немедленно заявилъ о своемъ выходѣ изъ союза безбожниковъ и не скрывалъ происшедшаго со мной чуда. Вездѣ и всюду я возвѣ́щаю о случившемся со мной и призываю къ Вѣрѣ въ Бога. Не откладывая, мы уѣхали подъ Москву къ моимъ родителямъ, гдѣ они поселились по окончаніи срока ссылки. Окрестили сына, давъ ему имя Георгій». Я простилась съ Борисомъ и больше его не видѣла. Когда пріѣхала въ Москву въ 1937 году, то узнала, что послѣ крещенія онъ съ женой и ребенкомъ уѣхалъ въ Кисловодскъ на Кавказъ. Борисъ вездѣ открыто говорилъ о своемъ заблужденіи и спасеніи. Черезъ годъ онъ, будучи совсѣмъ здоровымъ, неожиданно скончался, и врачи не опредѣлили причины. Его убрали большевики.
Источникъ: Княгиня Н. В. Уру́сова. Отрывокъ изъ книги «Материнскiй Плачъ Святой Руси».
источник материала
