ЦАРЮ НЕБЕСНОМУ И ЗЕМНОМУ ВЕРНЫЕ. КАК АРХИЕРЕИ В ЦАРСКОЙ РОССИИ ПОЧИТАЛИ ГОСУДАРЕЙ.

Архиереи в Царской России как и все остальные подданые были обязаны в верности Православному Государю. За всю историю Российской Империи с трудом можно найти Архиерея, который бы изменил Царю. Но такой всёже был, и это не должно удивлять, ибо и среди Свв. Апостолов тоже нашелся один предатель… В Царской России был таким иудой Варлаам (Шишацкий), лишенный сана бывший архиеп. Могилёвский и Витебский (Списки архиереев и архиерейских кафедр иерархии всероссийской со времени учреждения Святейшаго правительствующего синода (1721-1895). Спб. 1896. С. 17). В начале Отечественной войны 1812 г. остался в Могилёве, который был оккупирован француским корпусом. 13-го июля оккупанты приказали архиепископу вместе с духовенством принести присягу новым властям. Обсудив ситуацию с членами консистории и секретарем, 14-го июля в кафедральном соборе Варлаам присягнул Наполеону; консистория предписала духовенству сделать то же самое, и присягнуло 2/3 духовенства. Варлаам также поминал во время литургии и молебна имя Наполеона (!). После изгнания француских войск из Российской Империи, по приказу Государя Св. Синод освободил Варлаама от управления епархией и провел расследование. Итогом которого был указ от 1 мая 1813 г. в котором Варлаам был лишен Архиерейства и Священства, с отобранием знаков ордена Св. Анны 1-й степени: «за принесение в кафедральном могилевском соборе присяги импер. Наполеону; служение литургии и молебна с воспоминанием его имени; и рассылку из Консистории указов об исполении сего всем подчиненным местам и лицам». Чин снятия сана совершил архиеп. Михаил (Десницкий) 29 июня (по др. сведениям, 12 июня) 1813 г. в кафедральном Спасском соборе Чернигова. Мы привели этой случай только для того, чтобы показать насколько сурово Церковь Всероссийская наказывала лиц духовых, нарушивших присягу Российскому Государю.
Но отечественная история, как мы сказали, знает многие лица Архиереев, искренне верных Государю. Обратимся ко времени рубежа XVII-XVIII веков. Высокий патриотизм Святителя Митрофана Воронежского соединялся в его душе с твердой верой и строгостью православных убеждений, ради которых он не боялся навлечь на себя царский гнев. Святитель своим авторитетом, пожертвованиями и молитвами содействовал преобразованиям Петра I, необходимость и цель которых хорошо понимал. Но в тоже время был вынужден отказаться от послушания Царю, более боясь Бога. Святитель, которому за ослушание царской воли грозила смертная казнь, отказался идти во дворец к Петру I, потому что там стояли статуи персонажей греческой мифологии, которые Святитель совершенно справедливо квалифицировал как языческих идолов. Поставил условие Царю: пока «государь не прикажет снять идолов, соблазняющих весь народ, я не могу войти в его дворец». Разгневанный такими словами Петр приказал передать святому: «Если он не придет, то ослушанием предержащей власти подвергнет себя смертной казни». На эту угрозу епископ Митрофан отвечал: «В жизни моей государь властен; но неприлично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца». И этими словами Святитель поучил Царя, которой приказал убрать статуи и с того времени проникся еще большим уважением к Святому. Конфликт завершился примирением, царь простил епископа и приказал убрать статуи, после чего Святитель явился во дворец благодарить Государя. В последующем он не изменил своё негативное отношение к европейским обычаям. Несмотря на это, он до самой смерти пользовался расположением Царя. Святитель понимал, что эти статуи есть увлечение молодого царя (Петру и тридцати лет не было) Западом, поэтому и не обличал царя в идолопоклонстве, а в одном соблазне верующего Русского Народа. Таким образом вразумил молодого Царя, при том не унижая его царского достоинства. Надо сказать здесь, что тело великого Святителя нес до усыпальницы сам Петр I. Прощаясь, он сказал: «Не осталось у меня такого святого старца. Ему же буди вечная память». Е. Поселянин описывает случай, свидетельствующий о духовной связи между святителем Митрофаном и чтившим его Петром I уже после их кончины. Однажды в Петропавловском соборе Петербурга увидели человека, усердно молившегося перед гробницей Петра I. На вопрос, почему он это делает, человек тот ответил, что ему повелел молиться святитель Митрофан. Однажды во сне святой епископ явился ему и сказал: «Если хочешь быть мне угодным, молись об упокоении души императора Петра Великого».
В XIX веке Россию будеть поучать в послушании Богом данных Государей великий Святитель Филарет (Дроздов), митр. Московский. Не будем здесь приводить всех Его выказаний о Царях, это изложено уже в общедоступных изданиях. Зато приведем выдержку из слова Святителя, говореного в Московском Успенском соборе 15 сентября 1821 года в день торжественнаго венчания и священнаго помазания на царство Александра I Благословеннаго: «"Не прикасайтеся помазанным Моим" (Псал. 104:15). Среди торжества о Помазаннике Божием, при воспоминании помазания Его, ко времени слово о помазанных Божиих. И какое слово! Пророк, между "судьбами Божиими по всей земли», отличая особенную судьбу помазанных, не довольствуется собственным указанием на то очевидное действие сея судьбы, что Бог «не оставил человека обидети их" (Псал. 104:14); Он отверзает небо и дает услышать оттоле творческое слово, созидающее их безопасность: «не прикасайтеся помазанным Моим». Под именем "помазанных" в сем изречении первоначально разумеются некоторые начальники избраннаго Богом племени. (…) "Не прикасайтеся помазанным Моим". Краткая заповедь, но премудро соединяющая в себе с требованием повиновения глубокое изъяснение сего требования и убеждение к послушанию! "Не прикасайтеся" властям предержащим, глаголет Вседержитель, ибо оне суть "Мои"; не прикасайтеся, ибо оне суть «помазанныя» от Меня. (…) Храните же внимательно зеницу ока Господня, "не прикасайтеся Помазанным Его". Заповедь Господня не говорит: не возставайте противу предержащих властей. Ибо подвластные и сами могут понимать, что, разрушая власть, разрушают весь состав общества, и следственно разрушают сами себя. Заповедь говорит: "не прикасайтеся" даже так, как прикасаются к чему либо без усилия, без намерения, по легкомыслию, по неосторожности; ибо случается нередко, что в сем неприметно погрешают. Когда власть налагает на подвластных некое бремя, хотя и легкое и необходимое: как легко возбуждается ропот! Когда подвластные видят дело власти, несогласное с их образом понятия: как стремительно исторгаются из уст их слова осуждения! Как часто необученная послушанию мысль подчиненнаго, нечистым прикосновением, касается самых намерений власти, и полагает на них собственную свою нечистоту! Клеврет мой! кто дал тебе власть над твоими владыками? Кто поставил тебя судиею твоих судей? Христианская душа! ты призвана "повиноватися за совесть" (Рим. XIII:5): елико можно, не прикасайся власти, ниже словом ропота, ниже мыслию осуждения; и веруй, что "якоже возвеличися душа Помазанных во очию твоею, тако возвеличишься ты пред Господем, и покрыет тя, и измет тя от всякия печали" (1 Цар. XXVI:24)».
Спустя 5 лет, 4 февраля 1826 года, Святитель скажет при гробе в Бозе почившаго Государя Императора Александра Павловича следущие слова: «Александр, еще в колыбели, радость и надежда отечества, – Александр, в Порфирородном семействе, утеха и любовь, – Александр, в начале века на Престоле, как солнце на востоке, – Александр в России, Отец народа, Спаситель Империи, – Александр в Европе, восстановитель Царей, примиритель Царств, душа царственных Советов Европы, – Александр в Царствии Божием, избранное орудие Царя Христа, чтобы торжественно утешить и возвеличить Христианство там, где оно торжественно было целым народом отвержено и поругано, плотоносный Архистратиг небесных на земле сил, побеждающий небесным оружием, Кровию Агнца, кротостию и смирением; – какие светлые виды! какие величественные образы! Но как внезапно все они закрываются одною мрачною чертою: Александр во гробе! ) (…) Бог, Который воздвиг Александра на время необычайных браней и подвигов, научил Его противопоставлять оружиям воинства плотским не одне плотския, но наипаче духовныя, даже, без несправедливой кому-либо укоризны, можно сказать, адским оружиям небесныя, хитрости правду, дерзости твердость и терпение, надменности кротость и смирение, надежде на искусство и силы человеческия – упование на помощь и провидение Божие. И что же последовало? Идол Франции сокрушился о грудь России. Невольным поклонникам его дана свобода выйдти из заблуждения. Союзом названныя оковы многих царств распались. Александр с победою в столице врагов, разрушивших тебя, возрожденная потом Столица Александра, и «наказует» их наказанием «праведника, – милостию» (Псал. CXL. 5). Ни к чему не прикасается; ничего не требует; не показывает и не принимает славы победителя; дарит им пленных, воздает Христианскую честь их Царю-мученику; дает им безопасность провозгласить изгнаннаго Царя, и возстановить законный, но давно разрушенный Престол. Какая необыкновенная победа над врагами! И поелику столь высокая победа ни на минуту не подвигла духа Александрова с глубокаго основания смирения: то какая еще более необыкновенная победа над самою победою!».
***
Одним из прекрасных доказательтв отношения дореволюционных Архиереев к Государям была личность церковно-общественный деятеля, миссионера, богослова и духовного писателя Высокопреосвященнейшего Митрополита Киевского Платона (Городецкого) († 1891). По усиленной Его просьбе Иван Палимпсестов изложил беседу и видения Императора Николая Павловича, о котором рассказал ему Митрополит Платон, и которое завещал передать во всеобщую известность. Вот что читаем в изложении бывшей между ними беседы:
«Но, кажется (да так я и от других слышал), что любимым предметом бесед митр. Платона, был Николай Павлович. "Видели ли вы, - спросил он меня, - императора Николая I?" - "К величайшему моему сожалению, - отвечал я, - не имел счастья видеть". - "О, - сказал Платон, - из Сибири пешком приходили, чтобы взглянуть на этого воистину величественного царя широкого Русского царства; он и в заграничных краях возбуждал к себе не только удивление, но и невольное поклонение: и не раз говорили там, что если бы наш величественный владыка стал в простой одежде среди многотысячной народной массы, то всякий, не знавший его, сказал бы: это государь какого-нибудь могущественного царства. Бывши Рижским епископом, я имел счастье не один раз сидеть у него в кабинете и вести беседу с ним с глазу на глаз, и не мог не убедиться, что у этого царя воистину была царская душа, во всем ее царственном величии, свете, силе и красоте. По своему положению я не мог следить за проявлениями его самодержавной воли, исполненной великодушных благожеланий своему народу, и пусть осудят меня современные мыслители или глашатаи, но я умру с убеждением, что это был во всех отношениях величайший из царей всех царств и народов.
Я Николая I ставлю выше Петра I. Для него неизмеримо дороже были Православная вера и священные заветы нашей истории, чем для Петра. Николай не приговорил бы к смертной казни святителя Митрофана за осуждение языческой обстановки на Воронежской верфи (грех, который впоследствии Петр Великий оплакал, вынося гроб праведного служителя Православной Церкви). Великий и гениальный преобразователь России рубил на древе жизни Русского народа не одни посохшие сучки или негодные поросли, но подчас и самые здоровые и сильные ветви; не только рубил, но и хотел всецело напитать это росшее целые века дерево чужими соками. Правда, сам он не успел этого сделать; но именно он положил тому начало, так что впоследствии эти чужие соки проникли в самую сердцевину нашего народного дерева и сделались вредоносны. Император Николай Павлович всем сердцем был предан всему чистокровному Русскому и в особенности тому, что стоит во главе и в основании Русского народа и царства - Православной вере. То был истинно православный, глубоко верующий русский царь, и едва ли наша история может указать другого подобного ему в этом отношении. Припомните последние часы его жизни: так умирать может истинный христианин, истинный сын Православной Церкви; он почил, держа в руке крест Христов - символ нашего спасения. Многие ли так умирают из нашей монашествующей братии? С таким ли бесстрашием встречаем смерть мы, отрекшиеся от мира и поставившие задачею отшельнической жизни встречу со смертию, как с переходом в иную, лучшую жизнь?
Некоторые говорят, что Николай Павлович на свое многолетнее величавое царствование положил пятно Венгерскою войною. Да, не вступись он за Австрийскую монархию, - и это многосоставное и разнородное государство распалось бы, для нас открылся бы путь к Царьграду, и нет сомнения, не было бы Крымской войны. Австрия удивила мир своею неблагодарностью, воистину самою черною, едва ли не беспримерною во всей истории человечества. Все это так; но что было побуждением повести войну против мятежной Венгрии? Слава Русского оружия? Слава мощного Русского царя? Мзда какая-нибудь? Нет и нет, а одно - верность обетам Священного Союза, истинно рыцарская честь. А если так, то можно ли набрасывать тень на такого рыцаря чести, каким был всегда и всюду незабвенный наш император Николай Павлович? Честь - самое высокое проявление души человеческой; без нее нет добродетели, нет правды, одна ложь, которой отец есть дьявол. Но если таковы достоинства чести, то кто же должен служить образцом или примером ее, как не стоящие во главе народов? Некоторые из мыслителей совершенно справедливо называют современную политику блудницей, для которой нет чести, нет памяти о сделанном добре. Наш незабвенный царь-христианин был чужд этой гнусной политики-блудницы, с которою так открыто для всего мира любодействовали и Австрия, и Пруссия, и Англия, и другие державы. Да, у нашего царя Николая I была самая прямая, честная душа.
Но чего ни стали говорить, когда он перешел от нас в иной мир (верую, в обители Отца Небесного)? Николая Павловича называли врагом науки и просвещения. Это извет, заслуживающий только одно отвращение. Не любил он шарлатанства науки, красненьких глашатаев во имя науки; но глубоко и искренно уважал истинных жрецов ее, помогал и давал им ход и не жалел для науки государственной казны. На все это мы имеем самые неоспоримые свидетельства. Кто возвел в графское достоинство бывшего поповича? Но не только к наукам, а ко всему благородному и изящному с теплою любовью отзывалось нежное сердце покойного государя. Не ласкал ли он отечески Пушкина, Жуковского, Гоголя и им подобных? Говорят, что Гоголю он послал том ассигнаций, равный тому его "Мертвых душ". Брюллов, Каратыгин, Мартынов, Самойлов и все выдающиеся деятели в области искусств разве не пользовались особыми ласками этого добрейшего, истинно всемилостивейшего монарха?
Наши поклонники необузданной свободы ставят ему в укор: почему он не уничтожил крепостного состояния? Всем известно, что он желал это сделать, желал от всей полноты души; но опасался, как бы дорогой ему Русский темный народ не поработить грубому произволу, кабаку, кулакам, взяточникам и мироедам. Аще слепец слепца поведет, оба в яму упадут. Наших дворян мы не можем не считать за людей зрячих, шедших во главе Русского народа, хотя (но это в скобках) нельзя не признать, что немалое число из них отуманилось веянием легких ветров с Запада и стало холодно относиться к первой нашей народной силе - к Православной Церкви. Нет, мы еще не оценили этой воистину великой и величественной души, для которой все счастье состояло в счастии Русского народа. Знаете ли, как я безгранично был предан государю Николаю Павловичу? Вот как. Выходя из кабинета этого земного для меня бога, если бы я услышал его голос: бросься ради меня из окна, - ей! перекрестясь, бросился бы. И сколько я пролил горьких слез, когда не стало его! И было ли хотя одно воспоминание о нем, которое не вызвало бы у меня слез? Такая моя печаль прекратилась только после одного видения, о котором вам и поведаю; но сделаю некое вступление.
В первый раз вижу вас и беседую с вами, хотя уже и не один час; но я не знаю ваших верований и убеждений. "Не вем, коего духа есте". Верите ли вы в явления ангелов и наших братьев по плоти, отошедших от нас в загробный мир? На этот вопрос я отвечал: "Я верю во все, что исповедует наша святая Православная Церковь, а она исповедует то, что передано ей откровением или Словом Божиим; но я знаю очень хорошо, что в настоящее время наши легкомысленные передовики не только не верят в явления из загробного мира, а даже смеются над подобными верованиями". "Совершенно верно вы говорите, - заметил мне Платон. - Не знаю, поверите ли вы моему рассказу; но не забывайте: я старик и, хотя и недостойный, но служитель алтаря Господня, и мне нет никакой надобности говорить ложь или вымысел. Дело было, когда я епископствовал на Дону, именно в конце сорокоуста по скончавшемся государе Николае Павловиче. Сижу я у себя, время было около полунощных часов под воскресенье, сижу и читаю очередную проповедь одного священника, в которую и было погружено все мое мышление... Стало быть, воображение бездействовало и ни к чему меня не приготовляло. В правую сторону от моего стола находилась дверь в приемную, и она, по обыкновению, была настежь отворена. Я ведь жил всегда, как говорится, нараспашку; да и вообще скажу, мы, нынешние отшельники, далеко не похожи на наших прежних братии: моление не составляет принадлежности нашей аскетической жизни; мы забываем ап. Иакова, который в языке человека видел самое большое зло. Но это в сторону. Сижу я, с углублением читаю проповедь, кое-что мараю в ней и вдруг чувствую, что меня что-то ударило в правый бок, ударило слегка, как будто детским резиновым мячиком, брошенным из растворенной двери. Я не мог не взглянуть в эту сторону, взглянул, и что же представилось глазам моим? В дверях стоит во всем своем царском величии, немного склонясь в сторону, государь император Николай Павлович, устремляя на меня свой орлиный взор. И это не было какое-нибудь туманное, призрачное явление; нет, я вижу незабвенного моего царя, как живого, и в нем все, до мельчайших подробностей, являлось мне в осязаемых очертаниях. Мог ли я не прийти в трепетное смущение? Смотрю на явившегося возлюбленнейшего моего царя, и он проницательно, величественно и вместе с тем добродушно смотрит на меня. И это было не на мгновение. Невольно возник в душе вопрос: встать ли мне и поклониться? Но как кланяться привидению? А с другой стороны, как не поклониться царю, земному богу? Привстаю, и в эти секунды ясный, дивный образ великого из царей земных стал мало-помалу переходить в туманный призрак, стал исчезать, не двигаясь с места, и исчез предо мною; но я не заплакал, и вот с той-то минуты реже стали падать из глаз моих слезы при воспоминании о незабвенном царе Русского царства. Что же вы скажете о моем видении? Заподозривать меня в вымысле или лжи вы не имеете ни малейшего основания, видя во мне старика и притом архиерея, правда, подчас чрез меру словоохотливого, но лжецом я никогда не был. Однако, что же это было за видение? Галлюцинация, плод воображения, расстройство нервной системы? Пожалуй, и явление Христа апостолам наши ветрогонные мыслители объясняют галлюцинацией, хотя они и не могут доказать, чтобы галлюцинация вдруг овладела 11-ю лицами или пятьюстами братии, которым явился Христос по Воскресении. Знаете ли, что здесь необъяснимо для меня: достоин ли я был того, чтобы величайший из царей земных посетил из загробного мира мое старческое убожество? Почему он не являлся достойнейшему меня? Но, с другой стороны, не тем ли подобные личности и велики, что они "не зрят на человеки"?» («Русский Архив», 1893, N 4. С. 435 - 439.).
***
1/13 марта 1881 года был для России большим потрасением. Безбожниками был убить Царь Алекандр II Освободитель, всего за 38 лет перед мученической кончиной последнего Царя из Династии Романовых – Николая II Самопожертвователя. России было дано предупреждение, которого Она тогда не поняла… Но Святители Российские не молчали тогда, а возносили свои горячие возвания к Русскому Народу, с призывом к Всенародному покаянию. Среди них был Преосв. Иеремия (Соловьёв) Затворник, б. Нижегородский и Арзамасский, которого потомки справедливо назвали Новым Иеремией. В слове о воспоминании страстей Христовых, сказанном в церкви Киево-Братского монастыря в пяток 2- й седмицы Великого Поста, Преосв. Иеремия, памятуя о недавней мученической кончине «царя-мученика, монарха-страстотерпца» Александра II Освободителя, так обращается к народу: «Русский народ, твой бывший царь уже не в царской порфире, не в царской короне, а в мученическом венце, не в сей уже земной юдоли, а с горних высот взирает на тебя и вопрошает тебя: что воздал ты ему за все благия его попечения о тебе, за дарование 26 милионам твоих чад свободы, за предоставлкение тебе права суда, основанного на совести твоих граждан, за призвание милиионов твоих детей к образованию, за распространение равноправия в общественной службе на всех твоих сынов? Чем отплатил ты ему все эти благодеяния, тебе им оказанные? Обозревая твое прошедшее, он не узнает тебя: ты ли тот самый народ, который из среды себя поставил Мининых для защиты и спасения престола твоих законных царей и низложения крамолы, возникавшей среди тебя? Ты ли тот самый народ, который по зову и мановению твоих монархов объединился в одно могучее тело, одушевляемое одним великим духом любви и преданности царскому престолу?» («Православная жизнь». №6 (582), июнь 1988 года. C. 13).
Из Архиереев дореволюционного поставления выделяется личность Высокопреосвященнейшего Архиепископа Харьковского и Ахтырского Антония (Храповицкого), будущего Первого Первоиерерарха Русской Православной Церкви Заграницей. Его монархистические убеждения являються настолько очевидными, что какое-нибудь подозрение Его в симпатии к републиканству надо считать за одну ложь.
Об императоре Александре III митр. Антоний писал: «Это царское правление было поистине царским служением, этот венец - крестным бременем... Не искал он в деяниях своих ни блеска, ни похвал, но только общей пользы, самой сущей правды, а наипаче милости к бедным, к малым по возрасту и, наконец, к служителям веры, которую усопший справедливо считал высшей истиною и главным оплотом государственного процветания» («Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого», Нью-Йорк 1962, Т. 9, С. 244.).
источник материала