У РАКИ СВЯТИТЕЛЯ

Белгород Курской губернии — один из самых живописных наших уездных городов. Красят его высокие, ярко-белые меловые горы, от которых он получил свое имя, старинные храмы и два монастыря — мужской и женский. Во времена давно прошедшие, Белгород отличался еще своим сыпучим песком. В жаркие, пыль­ные дни он издали казался окутанным желтоватым облаком. На немощенных улицах песок так раскалялся, что обжигал утопав­шие в нем по щиколотку, ноги прохожих, не запасшихся высокой обувью, а старожилы уверяли, что в особо знойные дни можно было в полдень испечь в нем яйцо. У главной городской площади сто­ял красивый собор с высокой четырехярусной колокольней. Сла­вились и ее колокола, из коих один был серебряный — дар щедро­го жертвователя и предмет гордости монастырского звонаря. За широкой каменной оградой помещался мужской монастырь, и в одном из его корпусов — архиерейские покои.
Таким был Белгород в славные времена святителя Иоасафа, епис­копа Белгородского. Для меня времена эти незапамятные, но преда­ния о них были еще свежи в дни моего детства. В бумагах моей бабушки — белгородской помещицы — сохранилось собственноруч­ное письмо св. Иоасафа, которым он благодарил ее за присланных карасей из ее пруда. А у нас в доме жила бедная, горбатая старушка — Елена Николаевна Горленко, однофамилица и дальняя родствен­ница св. Иоасафа. Когда при ней заходила речь о будущем прослав­лении Святителя, в святости и нетленности коего все были глубоко убеждены, Елена Николаевна неизменно говорила с гордостью:
«Мощи нельзя открывать при жизни родни Святого, т. е. пока я жива, они останутся под спудом».
В ту пору она была уже в преклонных летах и скончалась задолго до прославления нашего Святителя.
После своей блаженной кончины св. Иоасаф был погребен в склепе под собором. Там, под низким сводом, над массивным ду­бовым гробом Святителя теплились неугасимые лампады, а се­ребряный подсвечник за аналоем был всегда уставлен горящими свечами, возжигаемыми усердием богомольцев. На аналое лежа­ли крест и Евангелие. Доступ ко гробу Святителя был открыт желающим во всякое время, и туда всякий мог проникнуть в со­провождении дежурного иеромонаха.
Помню, как и я посетила гробницу св. Иоасафа с моей мате­рью. Помню живо свою детскую робость при виде гроба, впервые напомнившего мне о неизбежности смерти, и охватившее меня благоговение к нашему, своему, Святому, о святости которого я так много и часто слышала. Сопровождал нас совсем еще моло­дой иеромонах. Даже меня, ребенка, поразили бледность его ис­худалого лица, обрамленного русой бородкой, и «особенное» вы­ражение его больших темнокарих глаз.
«Он тоже, наверное, святой», — подумала я.
Мы поставили по свече и, приложившись к кресту и Еванге­лию, поклонились гробу Святителя.
«Если желаете, можно отслужить молебен святителю Иоасафу», — обратился к моей матери отец Савватий.
«Но ведь мощи его еще под спудом», — возразила моя мать. «Не лучше ли отслужить панихиду?»
«Так-то, так», — ответил, слегка смутившись, о. Савватий, — «но по желанию и усердию молящихся, мы служим и молебны. Не сомневайтесь, матушка, греха в этом быть не может, ибо без­грешностью своей наш Святитель еще при земной жизни сиял, как светильник некий пред Богом и людьми... И о нетленности его нам давно известно»,— прибавил он, помолчав. — «Кого же­лаете поминать?»
Он вытащил из кармана своей рясы клочек бумаги и кусочек карандаша.
Моя мать записала имена.
О. Савватий отслужил молебен без псаломщика, и сам же пел.
Слышится мне и сейчас его голос, поразивший меня своей кра­сотой и звучностью.
«Отче Иоасафе, моли Христа Бога спастися душам нашим», — закончил он обычный тропарь Святителю...
«А вот, если угодно, освященные образки Святителя Иоасафа».
Он достал их из-под вышитого местной работы, ручника, кото­рым аналой был покрыт.
Моя мать прибрела образок и благословила меня им.
* * *
О. Савватий был сыном священника и родился в селе Нелидовка Белгородского уезда, при котором находилась усадьба моих родителей. Каменная церковь была построена моим отцом, вза­мен обветшавшей деревянной. В ней была плащаница его же пись­ма, а художественно-вышитые мелким бисером воздухи — работа моей бабушки. Там, в ограде церковной, погребены мои родители и другие члены нашей семьи.
Нелидовского батюшку о. Алексия, дожившего до глубокой старости, я хорошо помню. Он всех нас крестил — нас, детей, было семеро — некоторых из нас венчал и хоронил. По семейным праз­дникам о. Алексий служил в большом зале нашего дома молеб­ны, а потом оставался к завтраку. Приходила поздравить и ма­тушка со старшими своими детьми...
Тихая, кроткая и добрая матушка была всегда поглощена до­машним хозяйством и заботами о подрастающих детях...
Старший, Сеня, с ранних лет был склонен к благочестию и меч­тал о священстве. Отец определил его в Белгородскую семина­рию. Я смутно помню его, когда он приезжал домой на каникулы, но в о. Савватии, с которым я позднее встретилась у гробницы св. Иоасафа, я его не узнала. Не узнала его, по-видимому, и моя мать, а он ей о себе не напомнил.
Оказавшись в Белгороде, он стал усердно посещать все монас­тырские церковные службы и никогда не уходил из собора, не поклонившись гробнице Белгородского Святителя. Он жадно слу­шал старых монахов, повторявших, со слов современников св. Иоаса­фа, которых они еще помнили, о строгости и святости жизни Свя­тителя и о том, как ближайшие его ученики, в первый же год после его кончины, тайно вскрыли его гроб и воочию убедились в его нетленности. И сердце впечатлительного юноши преисполни­лось глубоким почитанием и пламенной любовью к святому угод­нику Божьему.
Окончив семинарию и бесповоротно решившись принять свя­щенство, Сеня женился на хорошей, скромной девушке из очень почтенного семейства, которую он горячо полюбил, и вскоре полу­чил небольшой приход. Но безоблачное его счастье продолжалось недолго. Через несколько месяцев после свадьбы его жена сильно простудилась, и, проболев лишь несколько дней, умерла. Безутеш­но горевал молодой вдовец до тех пор, пока Бог не призвал его к иночеству. Он принял постриг в Белгородском монастыре, и пре­жний мечтательный Сеня, а потом добродушный отец Симеон, превратился в строгого инока о. Савватия...
Молва о суровости его монашеской жизни быстро распростра­нилась по Белгороду. Говорили, что о. Савватий носит вериги, про­водит целые ночи в молитве у гроба святителя Иоасафа, ничего кроме корки черного хлеба и воды, в рот не берет, и что он «очень хорошо исповедует». И действительно, все его чада духовные, неся к нему свои грехи и скорби, уходили от него с облегченной ду­шой...
В сердце аскета угасли все привязанности мирские, но еще силь­нее и ярче разгорелась в нем любовь ко Христу, иго Которого он радостно нес, и к угоднику Божьему святителю Иоасафу. Светлый образ мимолетной подруги его мирской жизни не изгладился из его памяти — ангелом чистым казалась она ему — и никогда он не забывал ее в своих молитвах. Не забывал он и свою семью, но никогда не навещал. Не волновали его и свидания с родителями, когда они изредка приезжали в город по какому-нибудь делу и заходили в монастырь взглянуть на своего сына. Он встречал их приветливо — тихою, спокойной радостью — и терпеливо выс­лушивал их рассказы о домашних и хозяйственных делах... К чадам своим духовным, как и ко всем, стекающимся к гробни­це святителя Иоасафа богомольцам, а других людей он не видел, о. Савватий относился также любовно и беспристрастно, жалел их за скорби и за грехи и для всякого обращавшегося к нему, нахо­дил теплое и мудрое слово утешения и наставления, так, будучи годами еще молодым, он как-то само собой, не задумываясь, всту­пил на путь «старчества».
* * *
Прошло много лет и наступил, наконец, торжественный и ра­достный день всенародного прославления св. Иоасафа, епископа Белгородского. Стечение богомольцев было огромное. Хотя Бел­город и разросся к тому времени и стал одним из наиболее благо­устроенных уездных городов, он не мог вместить десятки тысяч, прибывших со всех концов России людей, и пришлось построить для приезжих обширные деревянные бараки. Со всех сторон при­бывали крестные ходы в сопровождении множества народа. Мно­гие, не имея возможность приехать по железной дороге или на лошадях, из усердия шли пешком издалека, по несколько дней, ночуя под открытым небом.
Подняли в Коренной пустыни чудотворную икону Знамения Божией Матери. Эту, особо чтимую в наших местах икону, прино­сили в Белгород из Коренной ежегодно и она оставалась в соборе несколько дней. В день ее прибытия крестный ход останавливал­ся на Соборной площади, густо заполненной народом. Там подни­мали деревянный киот с медными ручками, открывали его стек­лянную дверцу и народ в продолжение нескольких часов беспре­рывно подходил приложиться к чудотворной иконе и многие, низ­ко согнувшись, проходили под нею ползком...
Ко дню прославления св. Иоасафа, кроме местных помещиков и иных обывателей, съехались из ближних уездов и дальних гу­берний. Из Москвы прибыла великая княгиня Елизавета Федо­ровна, пожертвовавшая для мощей Святителя серебряную раку, художественной московской работы. В ту пору она уже отошла от мира и всецело посвятила себя делам любви и милосердия в со­оруженной ею в Москве Марфо-Мариинской обители, где хворые и сирые находили себе тихое и прекрасное, во всех отношениях, обставленное пристанище... Помню великую княгиню в Москве, еще молодую, когда она поражала всех не только своей, поистине, классической красотой, но и приветливостью. Она тогда принима­ла деятельное участие во многих общественных благотворитель­ных учреждениях, а личным ее добрым делам, известным лишь тем, коим она оказывала помощь, не было счета...
Когда много лет спустя, я увидела ее в Белгороде, она вновь поразила меня своей неувядшей красотой. Тонкие, точно выточен­ные, черты ее бледного, строгого лица, обрамленного длинным се­рым покрывалом, напоминали линии икон.
Великую княгиню окружали должностные лица. На пестром и резком фоне их блестящих военных и придворных мундиров, расшитых золотом и украшенных широкими, яркими орденски­ми лентами, выделялась ее серая, скромная и вместе с тем велича­вая фигура...
В тот день все было торжественно и радостно, радостны были все лица, радостна и природа. Исключительно теплая и ясная сто­яла осень. В прозрачном воздухе носились, точно плавая, белые нити «бабьего лета» и отчетливо выделялась даль — так отчетли­во, что и поля, и леса, и села, со своими колокольнями и ветряны­ми мельницами, казались близкими, точно смотришь на них в под­зорную трубу. Над главами собора раскинулось необъятным шат­ром ярко голубое, безоблачное небо. Пестрая, разодетая по празд­ничному толпа запрудила всю площадь и все подступы к ней. Стояли так тесно, что яблоку некуда было упасть, молча ждали выноса мощей Святителя...
Но вот затрезвонили, заликовали все колокола, от самых низ­ких до самых высоких тонов рокотали, переливались, играли их голоса... Заколыхались хоругвии... Заблестели золотом облаче­ния духовенства. Засверкали бриллианты на митре Преосвящен­ного... показалась рака... обойдя вокруг собора, крестный ход ос­тановился у его главного входа... Народ увидел, высоко воздвиг­нутые мощи святого Иоасафа и толпа опустилась на колени...
Архиерейское богослужение, соборне многочисленным духо­венством, при пении прославившегося в Белгороде архиерейского хора, продолжалось много часов...
О. Савватий стоял у раки св. Иоасафа, и радостью неизреченною была переполнена его чистая душа, и более, чем когда-либо, пламенела любовь к своему Святителю.
«Ныне отпущаеши», готов он был повторить слово Богоприим-ца и от всего сердца благодарил Господа за то, что видели очи его славу любимого Святителя, которая столько лет была его заветной и неотступной мечтой.
«Величаем тя, Святителю Отче Иоасафе, и чтим святую па­мять твою, ты бо молиши за нас Христа, Бога нашего», — пел он проникновенно, и тихие слезы умиления струились по его про­светленному лицу...
Весь день, до позднего вечера, о. Савватий, по желанию моля­щихся, служил молебны у раки св. Иоасафа, не чувствуя утомления, позабыв, что не спал и не ел уже более суток, отказываясь, когда другие иеромонахи предлагали его сменить и отпустить на покой.
* * *
Прошли еще годы и постигло Россию тяжкое искушение. За­полонили ее лукавые нечестивцы, соблазнили народ призрачной свободой, распалили в нем алчность, зависть и озлобление, одурма­нили вином и лживыми обещаниями...
Когда дошли до Белгорода слухи о новом, небывалом свято­татстве — осквернении святых мощей, народ стал волноваться. Многие приходили к о. Савватию, спрашивая:
«Неужто и это Бог дозволит?»
«Не бойтесь — не допустит нечестивцев до своей раки наш Святитель. А если дерзнут, разразится над ними гнев Божий».
И с такою уверенностью он это говорил, что вопрошавшие ухо­дили от него успокоенные...
Но вскоре в городе появились агитаторы, шныряли по базару, а по праздникам по Соборной площади, подбирались то к одной, то к другой кучке народа и начинали витиевато «разоблачать веко­вой обман», уверяя слушателей, что в раках святых лежат вовсе не нетленные их тела, а «куклы», что скоро их всех оттуда «выта-щут» и покажут народу, чтобы он сам убедился, что «попы лгуны и обманщики»...
3-го сентября, накануне дня памяти св. Иоасафа явились в монастырь представители советской власти и союза безбожников и потребовали, чтобы им отперли собор.
«У вас там серебряный гроб и мы пришли реквизировать его на нужды народа, кстати заберем и, так называемые, мощи».
Монахи в смятении побежали доложить отцу архимандриту, но он запретил отпирать собор.
Тогда власти потребовали ключи и опять послали монахов к их «начальству».
О. архимандрит ответил, что ключи при нем и он их никому не отдаст.
Пока шли эти переговоры, а монахи, послав оповестить горо­жан и надеясь на их защиту, намеренно их затягивали, страшная весть облетела весь город. Когда нападающим наконец удалось разломать тяжелую главную дверь собора, вся площадь успела наполниться народом. Мужчины стояли с угрюмыми, сосредото­ченными лицами, а женщины плакали навзрыд и громко причи­тали.
Проникнув в собор, представители власти остановились на се­редине его. В полумраке обширного храма они увидели серебря­ную раку с четырьмя высокими колоннами, поддерживающими ее массивную сень. Они не ожидали такого количества серебра, а многоцветные отблески, подвешенных к сени лампад на серебре колонн они приняли сгоряча за драгоценные каменья. Но остано­вило их не богатство раки; что она очень драгоценна — они зна­ли.
На верхней ее ступени, лицом к вошедшим, стоял, выпрямив­шись во весь рост, в черном одеянии, высокий, худой старик. Под черным клобуком с наметкой его мертвенно бледное лицо и длин­ная борода резко выделялись своею белизной. Впалые темные глаза горели вдохновенным огнем, вся его величавая фигура дышала решимостью и непреклонною силою духа. В руке о. Савватий дер­жал серебряный напрестольный крест...
Взломав запертую дверь и поставив у нее двух красноармей­цев, советские клевреты были уверены, что в собор никто не мог проникнуть, и неожиданная для них картина казалась им таин­ственной и жуткой.
«Да воскрестнет Бог и расточатся врази Его!» — воскликнул о. Савватий, высоко поднимая крест. «И да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут. Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешници от лица Божия».
Громко, отчетливо, властно звучало каждое слово старческого, но еще сильного голоса, от которого чувство жути у них усилива­лось. Отведя от креста глаза, они потупились и стояли неподвиж­но и молча...

Первым опомнился представитель «воинствующих безбожни­ков». Злая судорога искривила его безусый рот.
«Замолчите!» — крикнул он, подходя к о. Савватию...
Безбожник невольно отвел глаза от ясного взора о. Савватия. Но тотчас же приступ бешеной злобы залил яркою краской его гладко выбритое лицо, и он вернулся к своим товарищам.
«Распорядитесь убрать этого старого фанатика», — обратился он к начальнику ГПУ, — «он совсем сумасшедший. Не до ночи же нам слушать его ерунду. Вызовите надежных людей, и пусть они арестуют старика и начнут ломать гроб».
Товарищ вышел из собора распорядиться, а о. Савватий при­ступил к чтению псалма 90-го.
«Живый в помощи Вышняго...» Все так же отчетливо и уве­ренно звучали вдохновенные слова псалмопевца.
Тем временем кучка монахов и смельчаков из толпы, про­бравшихся в собор вслед за о. Савватием, пока ломали переднюю дверь, через позабытую распорядителями боковую дверь, постепен­но приближались к раке Святителя. Опустившись на колени и крестясь, они внимательно слушали чтение псалмов...
Пока товарищ вернулся в собор с шестью красноармейцами в остроконечных «буденовках», прошло немало времени.
«Пора прекратить эту комедию и разогнать эту сволочь». — злобно встретил их представитель безбожников.
«Ломайте гроб»! — приказал начальник солдатам и повел их к раке Святителя.
«Остановитесь!» — властно воскликнул о. Савватий.
«Братья во Христе», — обратился он к красноармейцам, — «скиньте ваши шапки. Не гоже русскому православному челове­ку входить в храм Божий с покрытою головой и носить над че­лом своим сатанинскую звезду падшего ангела, сверженного с небес Архистратигом Михаилом. Выслушайте меня, не подымайте ко­щунственную руку на святые мощи угодника Божьего, нашего родного Белгородского Святителя...»
Молча и внимательно слушали о. Савватия, послушно обна­жившие головы красноармейцы.
Молча, потупив глаза, красноармейцы, один за другим направ­лялись к выходу собора...
Советское начальство вызывало все новых «надежных людей», но они были все белгородцы, привыкшие с малолетства к почита­нию святителя Иоасафа, и с ними повторялось то же, что и с первыми. А тем временем, окончательно осмелевшая толпа постепен­но наполняла собор, а о. Савватий продолжал то молиться, то уве­щевать солдат, то призывал окружающий его и раку народ к за­щите Святителя от «кощунственных руку нечестивцев» и к твер­дому упованию на помощь Божию.
Стало уже вечереть.
Видя, что дело затягивается, что народ все прибывает, а вызван­ная рота красноармейцев «распропагандированна старым, сумас­шедшим фанатиком» представители Советов решили отложить до другого раза реквизицию серебряной раки, а если их пошлют вторично, потребовать батальон курских войск особого назначе­ния», т. е. обслуживающих ГПУ, т. к. местные не оправдали, воз­ложенных на них начальством, надежд. А главное вступить в ру­копашную с «толпою озверевших фанатиков» им естественно не хотелось.
Председатель безбожников посмотрел на часы и зевнул. «Даль­ше канителиться бесполезно да и некогда — курский поезд отхо­дит через полчаса».
Когда нечестивцы ушли, о. Савватий, проговоривший беспре­рывно около восьми часов, наконец, умолк. Обведя толпу внезапно потухшим взглядом, он беззвучно зашевелил губами. Воспален­ный, коснеющий язык перестал его слушаться. Из пересохшего горла вырывались бессвязные, хриплые звуки. С посеревшего от изнеможения лица струился холодный пот. Протянув к толпе бес­помощно руки, о. Савватий пошатнулся. Подскочивший к нему монах еле успел подхватить крест, который не могла удержать, ослабевшая от долгого напряжения рука. Монахи напоили о. Сав­ватия святой водицей и увели его под руки в его келью.
Другие подбежали к о. архимандриту с радостною вестью, что «нечестивцев Бог отвел», и можно начинать всенощную. Но о. ар­химандрит уже сам спешил в собор и встретился с ними в монас­тырском дворе. Оказалось, что нечестивцы, первым делом распо­рядились его арестовать и никуда не выпускать из кельи, где он и просидел весь день в обществе двух красноармейцев. В конце кон­цов его стражи соскучились и проголодались и один из них ре­шил сбегать в собор на разведку. Вернувшись, он сообщил, что «товарищи уже все разбрелись», а их, вероятно, забыли и, подобрав свои, небрежно поставленные в угол, винтовки, оба поспешно уда­лились.
В тот же вечер молва о подвиге о. Савватия «отчитавшего товарищей-безбожников и не допустившего их к раке Святителя», облетела весь город, а на следующее утро, во время обедни, многие высматривали о. Савватия, собираясь после службы подойти к нему под благоговение, но о. Савватия в соборе не было. И не слыхал он, как в незабвенный для него день прославления Святителя, пелось его величание:
«Величаем тя, Святителю отче Иоасафе...»
Когда накануне о. архимандрит зашел к нему после всенощ­ной, о. Савватий лежал в жару, озираясь широко раскрытыми гла­зами и беспрерывно шевеля воспаленными губами. Архимандрит распорядился перенести его в монастырскую больницу и немед­ленно вызвать к нему из города врача, пользовавшегося особым доверием белгородцев.
Целый месяц пролежал о. Савватий в беспамятстве, и боялись за его жизнь. Но, наконец, затих его охрипший шепот, и он пришел в себя, приобщился св. тайн, пособоровался и стал медленно поправ­ляться, но голос к нему так и не вернулся. Врач объяснил, что прого­ворив столько часов без передышки, он надорвал голосовые связки.
О. Савватий сильно подряхлел после своей тяжелой болезни. В церковь он еще ходил, опираясь на посох, по служить уже не мог из-за потери голоса. Всего несколько месяцев пробыл он на ногах, постепенно слабея, потом слег и угас тихо и мирно, окруженный оплакивающей его братией.
«Величаем,... отце Иоасафе...», — прошептал*он свои после­дние слова.
* * *
Вскоре после кончины о. Савватия советские власти вспомни­ли о постигшей их в Белгороде неудаче и снова послали туда сво­их клевретов, на сей раз с целым батальоном красноармейцев, набранным преимущественно из всякого пришлого сброда. Одно­временно прибыл из Харькова тот самый профессор анатомии, который впоследствии «препарировал» труп Ленина. Опять сбе­жался народ, и Соборная площадь огласилась плачем. Но собор был заблаговременно оцеплен, и никому не удалось туда проник­нуть. Никогда еще Белгород не переживал столь скорбного и страш­ного дня.
Святотатство совершилось посреди собора. На поставленном для этого деревянном столе харьковский профессор-безбожник дерзнул осквернить своим ланцетом мощи св. Иоасафа и убедился, что перед ним лежала не «кукла». Убедились в этом и осталь­ные присутствовавшие нечестивцы...
После поругания и похищения мощей св. Иоасафа собор и монастырь были ограблены и закрыты.
Затеяли товарищи снять колокола, как всегда, «на нужды на­рода», слыхали, конечно, что один из них вылит из почти чистого серебра. Сначала они искали рабочих по Белгороду, но никто за такое нечестивое дело не брался, и охотники нашлись только, ког­да они предложили большую плату.
Долго рассуждали рабочие, спрашивая друг друга, не видел ли кто как спускают колокола? Наконец смуглый и наглый парень цыганского типа (в старину в наших краях цыгане бродили целы­ми таборами и занимались конокрадством), пожав презрительно плечами,заявил:
«Ишь, невидаль какая. Полезайте и снимите, а я отсюда буду распоряжаться ».
Полезли, и началась неумелая возня. Кое-как сняли первый попавшийся колокол, а он оказался из крупных, и когда стали его спускать, не выдержал канат, и, сорвавшись, колокол задавил рас­порядителя насмерть. Рабочие разбежались в испуге, и После уже никто, ни за какие деньги не соглашался из заменить. Так и не достался товарищам серебряный колокол.
«Божья кара», — говорили все об этом происшествии...
В покоях святителя Иоасафа, в которых хранилась вся его об­становка и разные, принадлежавшие ему вещи, поселился комен­дант, но прожил в них всего лишь три дня. Когда его спросили, что ему не понравилось, он рассказал, что каждую ночь к нему прихо­дил старик с седою бородой, весь в черном, и, громко стуча посохом, не давал ему спать...
Тогда поместили в святительских покоях советский женский приют. Однажды, в душную летнюю ночь, две из старших воспитан­ниц задумали прогуляться по двору, чтобы хоть сколько нибудь осве­житься. Когда они подошли к собору, то увидели свет в щелях досок, которыми было заколочено окно, и услышали церковное пение. До окна было очень высоко, и добраться до него, чтобы заглянуть во внутрь собора, девочки не могли, а к тому же и испугались. Прибе­жав домой, они рассказали своим подругам о том, что они видели и слышали. Все девочки приюта заволновались, а от них пошла молва по всему городу, что по ночам собор чудесно освещается, и святитель Иоасаф, при пении ангелов, служит там всенощную...

Растерявшаяся и возмущенная заведующая приютом, комму­нистка, доложила своему начальству, что ее воспитанниц «распро­пагандировали церковники», и они заболели массовой истерией с галлюцинациями. Приглашенный к ним врач потребовал, чтобы приют немедленно перевели «куда-нибудь подальше», т. к. боль­ным девочкам, прежде всего, необходима перемена обстановки.
После этого случая в покоях Святителя никто уже не поселял­ся... ,
При опустошении Белгородского собора, один из его сторожей 85-летний Ефим Григорьевич, с седою, как лунь, бородою и крот­кими, ясными, почти молодыми глазами, любимец белгородцев, многих из коих он знал еще в детстве, умудрился выкрасть хра­нившуюся в соборе мантию святителя Иоасафа. Сначала он пря­тал ее у себя, показывая только «своим», да и то с опаской — боялся, что товарищи у него отнимут. Но перед смертью, убедив­шись, что она драгоценна только для верующих, а «хищным вол­кам ни к чему», он передал ее причастившему его священнику, и с тех пор она хранилась в той церкви, где этот священник служил.
* * * ; ... '
Поруганные мощи Белгородского святителя Иоасафа были со­ветскими властями увезены в Москву и помещены в стеклянном ящике, в находящийся на Петровке, Анатомический музей (как мы слышали от очевидцев, рядом с замаринованной в спирту крысой).
Одна моя землячка ежегодно ходила в музей 4-го сентября, в день памяти св. Иоасафа, чтобы поклониться ему. Однажды, когда она, стоя на коленях, молилась и крестилась, к ней подошла ком­мунистка-учительница, осматривавшая музей со своими ученица­ми.
«Что вы тут делаете?» — обратилась она к молящейся. — «За­чем вы руками машете?»
«Молюсь у мощей святителя Иоасафа и крещусь», — ответила та спокойно.
«Для этого у вас есть здания культа, а в музеях это запрещено».
«О таком запрещении здесь объявления не вывешено», — воз­разила моя землячка. — «А молиться всякий волен, где хочет».
Девочки смотрели на нее с любопытством и вместе с тем каза­лись смущенными.
«Хотите, дети, я вам расскажу о св. Иоасафе?» — обратилась она к ним.
«Хотим, хотим», — раздались детские голоса.
Девочки обступили ее и слушали с тем жадным вниманием, которое присуще только детям, а коммунистка осталась в одино­честве. Она стояла, насупившись и бросая на «церковницу» злоб­ные взгляды, в нетерпеливом ожидании, когда «это безобразие кончится».
Когда оно кончилось, дети поблагодарили рассказчицу, доба­вив, что «очень интересно», и, простившись с ними, «церковница» ушла домой.
Так как подобные случаи стали учащаться, властям заблагорассудилось удалить мощи св. Иоасафа из музея. Куда их пере­везли, никто не знал. Говорили, что за Калужскую заставу, в ка­кую-то дачу. Но и там их разыскать не удалось. Много позднее мы узнали, что они находятся на Сухаревке, в домовой церкви Шереметевского странноприимного дома, но в церковь эту никого не пускали...
На этом я покинула Россию (в 1927 г.) и, что было дальше, не знаю, но хочу верить, что мощи нашего Белгородского Святителя безбожниками не уничтожены, что находятся они, за грехи наши, под новым тайным спудом, и что настанет радостный день, когда мы удостоимся снова их обрести...
Фавор. 1995, № 4, 5, 6.