Золотой Гриц — юродивый

Григорий Акиндинович Мирошников, или «золотой Гриц», как его называли, родился в селе Кучиновке Городнянского уезда, Черниговской губернии, от казенных крестьян Акиндина и Матрены Мирошниковых 30 сентября 1821 года. Родители его были люди весьма бедные; жили в убогой избушке, при которой был огородчик величиною в четверть десятины. Кроме Григория у Мирошниковых была еще дочь Евдокия, моложе Григория на 2 года. Тяжело и безотрадно было детство Григория: когда он был еще ребенком, целый ряд бедствий обрушился на его семью. Сначала заболела какою-то болезнью его мать, и хоть поправилась, но от болезни потеряла зрение; потом, когда Григорию было 6 лет, умирает его отец, а затем и сестра. С малолетним сыном слепая мать поневоле избирает единственно доступный ей способ существования — нищенство, — и вот Григорий делается «поводырем» матери в хождении по селу за «кусочками хлеба». В десять лет от роду Григорий теряет мать и остается круглым сиротою. После смерти матери Григорий несколько лет жил и нищенствовал исключительно в Кучиновке; при чем постоянного места пристанища не имел, а ночевал летом под плетнями, а зимою — у кого случалось. В эти годы уже определились в нем те черты характера, которые впоследствии, развившись, прославили его, как юродивого. Собранным от подаяний деньгами Григорий неизменно давал одно назначение: бросал их в воду, приговаривая: «ешьте, карасики, мои копеечки». Часто во время его странствия по селу его рвали собаки, после чего он всегда являлся к тетке и, указывая на раны и сочившуюся из них кровь, говорил: «посмотри, — цюцики поделали мне кринички и вода з них дюже капле», и тетка, из сожаления, перевязывала ему раны. Еще Кучиновские старожилы помнили одну особенность мальчика Гриця, отличавшую его от сверстников, именно ту, что он, видя нарисованный на земле крестьянскими мальчиками крест, всегда останавливался предним, клал земной поклон, целовал его и осторожно обходил кругом, чтобы не ступить на него ногою.
   Жители Кучиновки считали мальчика Гриця только «простаком» (малоумным) и смотрели на него как на шута. Особенно досаждали ему уличные мальчишки, но он сам ни с кем не бранился, никого не преследовал, только в минуты сильнейшего огорчения становился к забору и бился о него головою.
   В 1834 г. 13 лет от роду, Гриц пошел нищенствовать в другие села, пристал к нищим за «поводыря» и пришел с ними в местечко Седнев. Вероятно, красивая местность Седнева понравилась Грицю, и он избрал его постоянным местом своего жительства.
   Сначала Гриц, как бесприютный, поселился на жительство под колокольнею Покровской церкви, где прожил лето и зиму. Жил он здесь в обществе собак, которых любил и кормил: они ходили за ним неотлучно; они и согревали его в холодное зимнее время. Потом он переселился внутрь местечка, под торговые лавочки, где также проводил время в обществе собак. Когда же ближе познакомился с жителями Седнева, то избрал постоянным своим пристанищем дом Седневской казачки Анастасии Шудрихи, у которой он жил на чердаке сарая. Здесь он устроил себе конурку, которую называл своим «кабинетом». Кабинет его имел довольно странный вид: тут лежали разные вещи, которые сносил сюда Гриц из разных мест, как-то: чучела, деревянные и железные молоты, различные палки, камни, железные обручи, оловянный крест весом в 10 фунтов и т.п. Особенно много бывало у него разных книжечек с описание жизни святых и молитвами в честь Богородицы, которые он имел обыкновение раздавать встречным.
   Внешний вид Гриця был необычный, сразу останавливавший на себе внимание каждого: среднего роста, худощавый, с продолговатым, бритым лицом, русыми волосами, глубокими, задумчивыми глазами, ходил он обыкновенно босой или цветных сапогах, с палкою в руках, иногда в меховой еврейской шапке, одетый в дырявый нанковый халат накинутый на плечи. Но это был не единственный костюм, в котором можно было видеть Гриця. Однажды он пришел в кучиновку в одежде из разноцветных лоскутков и на недоумение по этому поводу родственников сказал им, что один пан сшил ему много разных костюмов, но Гриц роздал их «по людям»; тогда пан спросил его, какой костюм нужно сшить, чтобы он, Гриц, сам носил его. На это Гриц ответил: «поший мине платье из разноцветных лоскутков, щоб я був царь лоскутников»; желание было исполнено и «от я, заключил рассказ Гриц, — як бачите, теперь царь лоскутников». И дорогие одежды, но он их никогда не носил, а отдавал беднякам; равно как никогда не носил он и зимней одежды. В самые лютые морозы (при 20 град. И более) он часто ходил босой и выстаивал в холодной каменной церкви иногда по несколько часов.
   Характер у Гриця был редкий: под личиной внешней грубости таилась кроткая, любящая, незлобивая детская душа. Ко всем он относился с любовью: богатый ли то был или бедный. Где была скорбь, туда являлся обыкновенно и Гриц и своим присутствием, словом, а иногда и делом облегчал ее перенесение. Седневский помещик Л. Рассказывал, что он постоянно приглашал к себе Гриця обедать, но тот никогда не являлся; только один раз Гриц приходит и сам просит дать ему пообедать. Когда обед ему подан, он забрал его и отнес на конец села к бедной больной вдове, и так делал ежедневно до ее выздоровления. Незлобие Гриця было поразительное. Он не только сам никогда никого не обидел, но и не отвечал на обиды, а в минуты сильного огорчения, причиненного ему кем-либо, начинал биться лбом о стену, как и в детстве это делал. Не раз ему доставалось от базарных торговцев-евреев за то, что он иногда сбрасывал с их столов деньги, но на эти побои Гриц отвечал обыкновенно только смехом, приговаривая: «эх, болят кулаки жидовские»! Было раз, что Гриц бросил песком в глаза двум крестьянам и вот за что: были они на базаре; видят, два Кучиновских мужика стали бить бродившего по базару Гриця за то, что он не живет в Кучиновке и за него приходится им платить подати. Те заступились за Гриця и стали бить их. Тогда Гриц схватил рукою песок и бросил его защитникам в глаза. Но этот поступок Гриця был, без сомнения не обидою защитников, а имел у него свой глубокий внутренний смысл.
   За то и любили же Гриця все, знавшие его; он был свой человек в каждом Седневском доме: богатый ли то был или бедный. Окруженный общею любовью и уважением Гриц не возгордился, а, напротив, развил в себе высокое христианское смирение. Он не любил решительно никаких похвал, огорчался ими и, если замечал, что ему где-нибудь дают предпочтение пред другими, не выносил этого и убегал. Чтобы отклонить уважение, с которым к нему все относились, он часто позволял себе проделки, каких от него не ожидали, например: брал трубку с табаком в рот, папиросы, нюхал табак, иногда даже в постные дни, которые очень чтил, позволял себе есть скоромное, но делал это при таких только случаях, когда находил нужным остановить чей-либо грязный поступок или злоязычность; «грех не в молоке, а на языке», — приговаривал он.
   Желая всем добра, Гриц иногда указывал, с целью исправления, тем или другим лицам на их порочную жизнь или дурные поступки, но делал это обыкновенно прикровенно, иногда как бы в шуточной форме. Раз был такой случай. Ночевал Гриц, по дороге в Киев, на постоялом дворе с одним знакомым. Гриц уже улегся спать, а последний перед сном стал молиться Богу, при чем пересчитывал свои добрые дела, какие когда-либо сделал; Гриц, желая, вероятно, показать непристойность его молитвы, заметил ему шутливо с постели: «лохмотьев то моих не забери».
   Юродствуя Христа ради и желая быть Христовым, Гриц «распинал плоть свою со страстьми и похотями». Он вел строго-воздержанную жизнь не употреблял мясной пищи и не пил вина. Кроме этого он прибегал еще и к другим средствам. Так, бывая в Киеве, он избирал такой род самоунижения. Проходя по киевским улицам и встречая кого-нибудь из прохожих, кто казался ему человеком сердитым и жестоким, он, скрежеща зубами и сверкая глазами, делал вид, будто хочет ударить его; прохожий иногда бил его, издевался над ним или же отводил его в часть, где Гриця запирали вместе с арестованными, морили голодом по несколько дней и часто секли розгами очень жестоко за его притворную грубость и безвредные шутки, которые он там допускал. Вставая после таких побоев, Гриц благодарил своих истязателей и с особенной похвалой отзывался о более жестоких из них. Предавал он себя так истязаниям иногда по несколько раз в день, пока, наконец, не стали догадываться, что он верно раб Божий, и перестали бить его за его шутки и оскорблять словами.
   Кроме этого рода самоунижения и изнеможения Гриц на колене постоянно поддерживал рану, неизвестно, вследствие каких причин открывшуюся у него. Чтобы рана не заживала, он постоянно растравлял ее известью, источенным стеклом, золою и другими едкими веществами. Эта рана причиняла ему большие страдания, что ясно отражалось на лице его, но он тщательно скрывал это от всех, даже от хозяйки своей квартиры. Только в глубокую ночь, когда все спало, он иногда позволял себе стонать, но, когда раз хозяйка спросила его, почему он стонал ночью, он ответил: «я не стонал», и с тех пор удерживался от стонов. Эта рана была у него тайной, которую он скрывал ото всех. Только один раз, случайно, в минуту откровенности, он сказал одному из знакомых, что эта рана для него очень дорога: «дороже миллиона». И унес эту тайну Гриц с собою в могилу, никому не сказал, — зачем он это делал поддерживал рану: распинал ли свою плоть сор старстьми и похотями, чтобы не мог в ней появиться и развиться какой-либо плотской грех; отвлекал ли чувством боли свое сознание от каких-либо нехороших мыслей и чувств, появлявшихся в его уме и сердце и смущавших его чистую совесть: или этим отражал какое либо из искушений диавола, — все это осталось скрытым. Жизнь вел Гриц простую, скромную, детскую; определенных занятий не имел, хотя всегда чем-то был занят. Любимейшим удовольствием его было посещение храма Божия, где он пред образом ставил много свечей, на покупку которых собирал деньги, говоря: «позычь (дай взаймы) на золото». Из трех приходских церквей он постоянно ходил в каменную Воскреснскую, где ставил пред образами много свечей — фунтов по десяти и более, особенно в большие праздники. В базарные дни Гриц обыкновенно ходил по базару, раздавал поселянам крестики, говорил многим из них знаменательные изречения, имевшие отношение к их жизни. Так, обратясь к одному селянину, вместе с другими окружившему Гриця на базаре, он сказал: «тебе сегодня коза брыкне», что вызвало смех окружавших и самого селянина; но что же? — этот селянин, не доехав до дому, умер от удара.
   Иногда посещал Гриц и свою родину, село Кучиновку. Являясь к родственникам, он обыкновенно заявлял, что пришел к ним в гости и при этом прибавлял, чтобы угощали его «яичком и молочком». И здесь он раздавал крестьянским детям крестики, а, бывая в церкви, ставил пред образами свечи. Нередко посещал он и Киев. Бывая в Киеве, он предавался подвигам самоунижения или раздавал богомольцам крестики и образки, а нищим деньги и вещи, приобретенные им подаянием. Киевские нищие и дали ему, как думают, название «золотого Гриця» за его любовь к ним и щедрую милостыню.
   Слывший долгое время за глупца, Гриц в действительности был очень умен, сметлив и дальновиден. Взгляд на вещи он имел здравый, суждения высказывал верные, только обыкновенно в такой форме, в которой трудно было сразу понять их. Хотя грамоты он не знал, но умел чертить кой-какие предметы, цифры и даже подписывать кое-как свое имя. Письма, которые ему приходилось посылать в разные места, писали ему другие, и в этих письмах был виден тот же загадочный Гриц: верные мысли заключались в пустых, по-видимому, фразах, ясный смысл которых был понимаем только теми, кто получал их.
   Встречаясь с каждым, кто бы он ни был, — знакомый или незнакомый, Гриц обыкновенно подавал руку, только подавал не всегда одинаково: иногда всю, иногда два только пальца, иногда один, а иногда протягивал только руку и сейчас же отводил ее назад.
   Все, кому приходилось слышать о Грице, искали его знакомства, иногда в надежде узнать от него какую-либо тайну, но он принимал у себя не всякого; например: одна знатная дама простояла у его хижины около двух часов, прося дозволения поговорить с ним, а он отвечал одно: «некогда мне». Принимали Гриця у себя Черниговский епископ Павел и Киевский митрополит Филарет; оба оказывали ему особенное внимание, удостаивали своей беседы и дарили ему свои подрясники, которые Гриц также отдавал бедным.
   Гриц видел во многих, иногда совершенно неизвестных ему лицах, внутренний их мир и сообразно с ним поступал. Придя однажды к горничной седневского помещика Л., Гриц попросил «воды с духом», т.е. чаю; та про себя подумала: «эх, некогда мне, — не во время пришел», однако заварила чай и подала Грицю, но он пить не стал, говоря: «некогда мне, — не во время пришел», и с этими словами вышел из комнаты.
   Подвигами самоотречения и любви душа Гриця возвысилась до прозрения будущего. В Седневе не было почти человека, которому Гриц не предсказал бы чего-нибудь знаменательного в его жизни, что не исполнилось бы впоследствии, хотя обыкновенно свои предсказания прикрывал таинственностью, и ясный смысл их открывался уже после их исполнения. Если же кто не довольствовался его загадочными словами и просил пояснения, он отвечал: «почем я знаю: чи я цыган, чи я жид?»
   В 1852 году, когда о Крымской войне не было еще и речи, Гриц убрал двор при своей квартире разными предметами, которые изображали у него воинские снаряды. Он развесил разного рода флаги: красные, белые и синие с красным, якори, шары разные, молотки железные и деревянные, булавы, головы человеческие, выделанные из дерева, петуха, сделанного из листового железа и т.п. По временам он делал перемены в расстановке этих вещей. Кроме того, на двор из навозной земли сделал курган на подобие могилы и усыпал его цветами. Все это для жителей Седнева долго казалось странным и загадочным, пока, наконец, не приехал в Седнев курьер молодой офицер. Заметив странный вид двора Гриця (квартира его была вблизи большой дороги) офицер завернул к домику и, встретив хозяйку его, спросил у нее, — «что это за выставка?» Хозяйка ответила, что это шалости или забава одного дурачка, у нее живущего. Офицер, рассмотрев все пристально, сказал ей: «нет это не шалости и не забава, а дело серьезное. Человек известный у вас за дурачка, — не дурачок: это указания на войну, которая затевается с турками. Я везу об этом вести». И, действительно, война с Турцией в скором времени была объявлена.
   Незадолго до смерти Императора Николая I-го, несмотря на то, что и слухов об его болезни не было, Гриц неоднократно спрашивал: «чи здоров наш Государь?» В скором времени получена была весть о кончине Императора.
   Из имевшихся у Гриця портретов защитников Севастополя, он однажды снял портрет Корнилова, бросил его на землю и разбил вдребезги. На вопрос: «зачем он это сделал?» ответил: «ненужен он больше». И что же? Спустя несколько дней получено было известие, что адмирал Корнилов убит.
   Особенно часто, как сказано выше, Гриц делал предсказания жителям местечка Седнева. Так один купец А.С. собирался ехать в южные губернии покупать скот; в это время пришел к нему Гриц и стал уговаривать не ездить за покупкой скота и совсем оставить эту торговлю. Купец не послушался Гриця, поехал, купил много скота с тем, чтобы отправить его для продажи в Петербург. Опять явился к нему Гриц и убеждал не гонять скота в Петербург, а продать лучше здесь, предсказывая, что он продаст его в Петербурге по 35 руб. за штуку. Это так смутило и рассердило купца, что он прогнал Гриця. Но что же случилось? Отправленный в Петербург скот на дороге заболел, много его околело, а остальной так был худ, что с трудом был продан за бесценок и в общем каждая штука обошлась не больше 35 руб., как и предсказывал Гриц. Купец совсем разорился; тогда Гриц стал утешать его, удерживать от ропота, предостерегать от отчаяния. Желая доказать, что все с нами случающееся бывает по соизволению Божию, он говорил скорбящему купцу: «ну подавай жалобу на Бога, а когда видишь сам, что это невозможно, лучше молись Ему почаще и поусерднее, Он не оставит тебя и даст тебе утешение в детях». Смотря на детей, Гриц говорил: «вот этот младший сын будет умен и богат, будет жить под зеленой крышей; средний будет ездить на одном возу с поповичами, а третий будет купчик-перекупчик». Все это так и исполнилось над детьми купца: два из них, по окончании курса в гимназии, поступили в университет и ездили на каникулы на одном возе с поповичем, тоже учившимся в университете. По окончании курса в университете младший получил место с казенною квартирой и действительно жил под зеленой крышей; средний поступил на государственную службу в Чернигов, а старший занялся торговлей, но торговлей самой мелочной и на чужой капитал.
   Одной девушке Гриц также предсказал, что она выйдет замуж в такой приход, где колокольня без верха. Это показалось тогда очень странным и несбыточным, так как вблизи не было недостроенной колокольни, а вдаль отдавать невесту не было тогда в обычае. Но вот случайно приезжает в это село купец из Козлова, человек холостой, увидел эту девушку, познакомился с нею и женился на ней. Когда она приехала в Козлов, то увидела, что там колокольня, поврежденная бурей, стояла без верха. Мог ли это предвидеть обыкновенный простой человек?
   Зная прозорливость Гриця, некоторые прибегали к нему за помощью в трудных обстоятельствах своей жизни. Так, у одного казака местечка Седнева К. были украдены деньги, спрятанные им в погребе. Он решился обратиться к Грицю с просьбою указать вора, только не знал как завести речь об этом, так как Гриц не любил подобных расспросов. Наступил праздник. Гриц, имевший обыкновение собирать от присутствующих в церкви деньги на покупку свечей, подошел к К. и сказал: «Савка! Давай копейки на золото», т.е. на свечи. Тот с грустью ответил, что у него нет денег. «Разве у тебя пропало 100 рублей? — сказал Гриц, — не беспокойся, ты получишь их». К., после обедни зашел в дом своего знакомого П. попросить, чтобы тот расспросил у Гриця, бывшего восприемником детей П., кто именно украл его деньги. П. обещал это сделать и обратился к Грицю с просьбою указать вора; Гриц, почесывая голову, сначала сказал, по обыкновению: «чи я цыган, чи я жид», но потом добавил: « чертик маленького человечка научил, он и взял деньги». К., придя домой, стал допрашивать трех учившихся у него портняжеству мальчиков, — не брал ли кто из них его денег, и один сознался, что, пряча свое ружье в погребе, в том месте, где были кирпичом накрыты деньги, взял их и зарыл в землю в саду, — и деньги были найдены.
   Иногда предсказывал Гриц будущие события посредством ром своей хозяйки, казачки Шудрихи, Гриц схватил уголь нарисовал на стене, только что выбеленной, пожарную каланчу и тотчас ушел. Вслед за ним, через несколько часов загорелась в трубе сажа и с трудом была погашена. Когда хозяйка на другой день на него прикрикнула, почему он, зная о предстоящей опасности, не предупредил ее, он, свою очередь, стал на нее кричать: «почему я знаю будущее? Чи я цыган, чи я жид? Не люблю я, что ты все за мною примечаешь»! Другой раз, придя в один седневский дом, Гриц нарисовал на столе четыре гроба: три маленьких, один большой. На вопрос хозяйки: «что ты, Гриц делаешь»? ответил: «так будет», и ушел. И что же? Спустя несколько времени помешанная сестра хозяйки дома утопила троих своих детей, — одного дома в кадке, а двух в кринице, и сама утопилась.
   Предвидел Гриц и день своей кончины, о которой сделал предсказание при следующих обстоятельствах.
   В одном доме собралась седневская молодежь. Пришел сюда и Гриц; схватил с головы одной девушки А.К. платок, а с парня К. шапку, смял их вместе, бросил и тотчас же ушел. Что же случилось? К. вскоре умер во время эпидемии, а девушка А.К. скончалась при следующих обстоятельствах: когда она сговорена за одного из молодых людей, в дом ее родителей пришел Гриц и стал убеждать их не отдавать дочь замуж. «Когда невесте исполнится 20 лет»? спросил он у матери; та ответила, что 20 лет ей будет 18 марта. «Вот увидишь, сказал на это Гриц, мы отдадим ее тогда за великого генерала». Слова эти приняла мать за шутку, но все таки сватовство почему то расстроилось. Спустя немного времени, на первой неделе Великого поста, Гриц, встретившись с той же девицею в церкви, взял ее за руку, крепко сжал ее и сказал: «кажется, Саша, нам сей год Пасха будет не в моде». И, действительно, эта девица 18 марта, в тот день, как исполнилось ей 20 лет, заболела и вскоре умерла. Да и сам Гриц не дождался Пасхи: он скончался на третьей неделе Великого поста, прежде означенной девицы. Незадолго до своей кончины он более точно, хотя также прикровенно, определил время своей кончины, говоря: «я скоро покачусь и на третьей версте опухну» (по словам других «умру»): в этих словах видели потом указание на третью неделю Великого поста, на которой умер Гриц.
   Скончался Гриц 22 февраля 1855 года, а погребение его происходило 24 февраля. Редко в скромном сельском храме бывало такое стечение народа, как в день его погребения. Массы народа пришли отдать последний долг своему любимцу. Все провожали его со вздохами сердечными, прощались с ним, как с родным, хотя ни одного родного ему здесь не было.
   О том глубоком уважении, которое имели к человеку Божию знавшие его, говорят не только те толпы народа, которые пришли проводить его в могилу, но и то место, где он похоронен, — не погосте Воскресенской церкви, и та приличная плита, которая положена на его могиле любящею рукою, и та надпись, какая сделана на этой плите: «здесь покоится прах доброго человека Григория Мирошникова, умершего 1855 года февраля 22 дня. Блажени нищи духом, яко тех есть царствие небесное»38
38    См. №20 «Черн. Епарх. Изв.» 1893 г.

....................................
 

Свияжская схи-игуменья Анна

   Игуменья Апфия, в миру Анна Константиновна Юмина, родилась в 1846 году в селе Юськах, Сарапульского уезда, Вятской губернии. Отец ее Константин Андреевич был скромным сельским священником. Мать Марья Ивановна недолго разделяла нелегкую долю своего мужа. В 1854 году о. Константин скончался, оставив без всяких средств к существованию матушку Марью с малолетними детьми, из которых дочери Анне было только 8 лет. Таким образом, сиротка Анна с детства разделяла тяжелое горе матери и своих малолетних сестер и брата Василия, состоящего ныне псаломщиком в с. Никулицком, Вятской епархии, а сестры Елизавета и Вера живут в с Шаранге, занимаясь просфоропечением.
   Жизнь матери во вдовстве до глубокой старости (сконч. 1892 г.) и сестер в сиротстве было нелегким подвигом и испытанием. Сирота Анюта избрала себе добровольный подвиг — иноческий. Выучившись в доме родителей читать и писать, с самого детства она лелеяла мысль поступить в монастырь, где можно свободнее молиться и духовно развиваться. Но любящая мать не соглашалась отпустить от себя малолетнюю дочь и держала ее при себе, не препятствуя, однако, развиваться в ней наклонностям к иноческой жизни. Только, когда дочери Анне исполнилось 21 год, и мать заметила, что у дочери вполне сложились убеждения, благословила ее сходить в Киев и др. русские святые места помолиться. Это было в 1868 году.
   Во время путешествия по святым местам у девушки Анны явилась окончательная решимость поступить в монастырь, но в какой, того она сама не знала и оставалась в глубоком раздумье. На обратном пути юная паломница вместе с товарками по путешествию зашла в Макарьевскую пустынь близ г. Свияжска. Здесь она встретилась с начавшим (1862 г.) свой иноческий подвиг Николаем Васильевичем Хрисогоновым, в иночестве Нилом, строгим подвижником и разумным советником. Ему девица Анна поведала свое искреннее желание поступить в монастырь и просила указать этот монастырь. Николай Васильевич указал ей ближайший Свяижский Иоанно-Предтеченский монастырь, в котором она поместилась в 1868 году и оставалась до своей кончины.
   Николай Васильевич, принявший пострижение в Макарьевской пустыни в 1876 году 18 декабря с именем Нила, был постоянным руководителем и наставником послушницы Анны; он, как любящий отец, не только руководил ею, но и материально помогал бедной сироте, не имевшей копейки денег. Умея различать людей, покойный о. Нил сразу заметил искреннюю настроенность и природные дарования новой послушницы и постарался развить их на благо ее самой и той обители, в которую она поступила. Послушница Анна оказалась достойной ученицей достойнейшего учителя. Воспроизведя духовный образ покойной, нельзя, хотя кратко, не вспомнить ее духовного отца.
   О. Нил, в мире Н.В. Хрисогонов, сын священника Казанской епархии, по выходе из первых классов семинарии, поступил на службу в Казанскую Казенную Палату; оставаясь холостым, он вел уединенную и воздержанную жизнь: будучи бескорыстным, но экономным, он слыл на лучшем счету у начальства, но оставил службу совсем нестарым — 35 лет от роду.
   Оставив службу, Н.В. повел совершенно уединенную жизнь, пока не надумал путешествовать по святым местам, сначала по Росси, а затем побывал в Иерусалиме. Италии и Афоне, который так ему понравился, что он намеревался навсегда остаться там, но Афонская братия внушила ему подвиг — собирать пожертвования на Афон. Много тысяч прошло через руки Николая Васильевича на Афон. Поступив в Макарьевскую пустынь, напоминавшую собой Св. Афон, он начал сбор пожертвований на достройку каменного храма в обители; затем его благотворительный подвиг был направлен на сбор пожертвований в пользу бедных монастырей и особенно в пользу бедных вдов и сирот духовного звания, призреваемых Казанским попечительством. В подвиге благотворительных сборов протекла вся жизнь бескорыстного иеромонаха Нила почти до самой кончины в 1896 г. 3 июня, 73 лет от роду. Не десятки, а сотни тысяч благотворительных денег прошло чрез руки о. Нила, лично остававшегося «нищетой богатым». К этому бедняку, неизменно ходившему в позеленевшей от солнца и непогоды дешевой шерстяной ряске, прикрывавшей зимой ватное полукафтанье, обращались за помощью нуждающиеся жители Казани, Свияжска, крестьяне окрестных сел и др. Он давал только убедившись в действительной нищете просителей: одним помогал единовременно, другим ежегодно. О. Нила знали в Москве, Астрахани, Уфе, Симбирске и др. местах. Тысячи имен благотворителей были записаны в памятных книжках о. Нила ходившего в последнее время и по селам, где в праздничные дни говорил поучения в храмах. О. Нил всюду был желанным гостем и не потому только, что шел собирать не доброе дело и давал нуждающимся людям, а прежде всего потому, что в лице скромного и доброго инока скрывалась великая нравственная сила. Он был строгий постник, страннолюбив, благочестив, кроток, обходителен, услужлив, благотворителен и учителен. Его келью в Макарьевской обители посещали люди различных сословий и состояний и некоторые из них после первого посещения о. Нила навсегда оставались его друзьями. Речь о. Нила была тихая, мерная, убедительная, постоянно основанная и подкрепляемая текстами Св. Писания, изречениями из творений св. отцов и примерами из житий святых. Он то ободрял упавшим духом, то примерял ссорящихся, то делил горе ближнего, часто становясь на колени вместе с ним пред образом и присоединяя свою теплую молитву к молитве обездоленного и кающегося. Предметами его наставления были самые разнообразные вопросы. Особенно он любил беседовать о мире в семье, милосердии к ближним и уповании на Бога. Все свободное время о. Нил посвящал молитве, чтению свящ. Писания, святоотеческих творений, житий святых, назидательных книг и т.п.
   Таков был наставник в духовной и житейской мудрости сначала послушницы Анны, а затем монахини Апфии.
   Двадцать два года девица Анна прожила в Свияжской обители в качестве послушницы, проходя различные послушания и состоя клиросной певчей со времени поступления в монастырь по 1889 год, когда была назначена казначеей монастыря. Предоставление такой высокой монастырской должности послушнице Анне до пострижения и в сравнительно молодых летах всецело объясняется выдающимися способностями и достоинствами ее. Прослужив около года казначеей, 6 октября, 1890 года она, с именем Апфии, была пострижена настоятелем Свияжского Успенского монастыря архимандритом Вениамином. Чрез три года, в 1893 г., она была избрана настоятельницей Иоанно-Предтеченского монастыря. А в следующем 1894 году 1 мая возведена в сан игуменьи.
   Игуменья Апфия была выдающейся начальницей и настоятельницей старинной обители, которой она посвятила все свои способности и мысли и которая, в свою очередь, сделалась для нее второй родиной и приютила ее — сироту навеки.
   Двадцати пяти лет, прожитых покойной в Свияжской обители до определения в настоятельницы, было слишком достаточно для того, чтобы ей сжиться с монастырем, узнать внешнюю и внутреннюю жизнь обители и понять все ее нужды. Поняв эти нужды, она употребила все усилия, чтобы удовлетворить им.
   В бытность казначеей матушка Апфия потрудилась при капитальном ремонте двухэтажных корпусов настоятельского и общежительного, из которых первый был расширен и обложен кирпичом в 1899 году, а второй обложен кирпичом в 1892 г.; в 1890 г. усердием баронессы А.Н. Жомини на юго-восточной стороне монастыря выстроено двухэтажное каменное здание для трапезы. При трапезе устроена хлебня, просфорня и отведено помещение для нескольких келий, вследствие тесноты общежительных корпусов. Казначея Апфия положительно не знала себе отдыха при этой работе, которая являлась удовлетворением существеннейшей потребности обители.
   С принятием настоятельства в монастыре для покойной наступила пора самой разносторонней и кипучей деятельности. Матушка-игуменья не только знала. Но и не мечтала об отдыхе, и, как будто, для нее не существовало естественного утомления: она всюду была сама и все знала непосредственно. Настоятельство ее в монастыре можно назвать самым трудным временем для самой покойной, но счастливым для обители.
   Строительняа деяте5льность матушки Апфии прекратилась вместе с ее жизнью. Заботами ее в 1896 году в северо-западной стороне монастыря построен новый двухэтажный деревянный общежительных корпус с каменным подвалом; в юго-западном углу, близ скотного двора, в 1897 году построен деревянный флигель для скотниц, в ее же настоятельство построено еще три небольших флигеля для сестер, число которых с каждым годом увеличивалось.
   С увеличением числа сестер все более и более чувствовалась нужда в «доме Божием», где бы монашествующие и миряне могли едиными усты и единым сердцем славить Бога. Два тесных монастырских храма в великие праздники, особенно при стечении богомольцев, далеко не вмещали всех желающих помолиться за богослужением. Все, начиная с матушки-игуменьи и кончая младшей послушницей-белицей, мечтали о просторном храме. Недостаток материальных средств и неотложные нужды монастыря заставляли год за годом откладывать трудное дело. Приступать к великому делу без определенных и достаточных средств было опасно. Только покойная игуменья Апфия, надеясь на помощь Божию, препод. Сергия, древний чудотворный образ которого находится в обители, и на добрых людей, решилась на трудное и святое предприятие. Имея в распоряжении совсем незначительную сумму, она в 1897 г. испросила у покойного архиепископа Владимира благословение на постройку нового трехпрестольного каменного храма в честь Божией Матери «Всех скорбящих Радости». Быстро началась заготовка материала и предварительные работы при самом живейшем участии игуменьи-строительницы. 17 мая 1898 г. храм был заложен, а чрез три года вчерне был уже готов.
   Надежды на помощь свыше и добрых людей не посрамили игуменьи-строительницы: поступали и крупные, и мелкие пожертвования на постройку храма. Ныне остается поставить только иконостас, иконы для которой уже почти написаны, по заказу покойной. По внешнему изяществу новый монастырский храм может быть назван одним из лучших, если ни самым лучшим храмом всего Поволжья. Расходы по постройке его в настоящее время приближаются к 100,000 рублям.
   Но неисповедимы пути Промысла Божия… Основательнице и строительнице храма, который, можно сказать, был целью ее жизни, не суждено помолиться в нем вместе с своими сотрудницами и благотворителями. За то воздвигнутый храм, в точном смысле слова, явился памятником над его строительницей, погребенной в склепе под ним. О ней первой, хотя и за упокой, начали уже возноситься молитвы в новом храме, сделавшемся священным для обители ранее освящения, так как под ним нашла себе «вечный покой» та которая не знала покоя на земле в трудах и заботах об обители не только матушкой, но и матерью.
   Покойная игуменья Апфия, подобно своему наставнику о. Нилу, умела находить благотворителей для обители. В 1896 г. А.И. Куликов пожертвовал монастырю постройки с усадьбой, находящейся против св. врат, вне монастырской стены. В этом помещении покойная устроила странноприимный дом, где бы могли найти себе приют богомольцы и странники. Случается, что тут по неделям живут больные и расслабленные, приезжающие в обитель поклониться чудотворному образу препод. Сергия, находя самый внимательный уход со стороны сестер обители.
   В 1902 году благотворительница, дочь коллежского ассесора, Н.И. Иванова, пожертвовала монастырю двухэтажный дом с надворными постройками, находящийся на Университетской улице в г. Казани. В пожертвованном доме покойная матушка устроила монастырское подворье и тем самым избавила себя и сестер от печальной необходимости скитаться по городу и искать отдыха и ночлега в домах добрых людей или даже в гостиницах и на постоялых дворах во время приезда в Казань по монастырским делам. На новом монастырском подворье течет трудовая жизнь: тут устроена просфорня.
   Получая щедрые и скромные жертвы на нужды обители, матушка Апфия тотчас употребляла их на дело. Каждая жертва у нее имела свое назначение и не тратилась на другое дело. Она, подобно своему наставнику, не обременяла жертвователей просьбами, напротив, когда видела нужду у своего прежнего благодетеля, сама, чем могла, помогала ему. Всегда ласковая и спокойная, она была желанной посетительницей многих семейств в г. Казани. Она очень радовалась, когда находила новых добровольных жертвователей, и, нужно прибавить, она умела располагать жертвователей тем, что в скромных ее разговорах о нуждах обители слышалось только одна правда, без всяких жалоб на людскую несправедливость: у нее все люди были добрыми. Она не знала, что такое собственная нужда и обогащение. Получив в личный дар, несла подарок туда, где он нужнее; частые подарки, в виде конфеток и пирожных, она несла туда, где есть дети. Покойная не отказывалась от добровольных жертв, в каком бы виде они ни поступали, и всегда находила им место, весьма часто вне монастыря; многое она отдавала на нужды приходских сельских церквей. Покойная записывала в особые памятные тетради имена всех своих жертвователей, иногда и всех ближайших их родственников, с указанием места жительства, звания, семейного положения, рода занятий и краткой биографии. Эти тетради и записи служили матушке личным помянником жертвователей, о которых молились не только в монастырском храме, но о которых молилась и сама покойная, проводя целые ночи в келейной молитве. В случае надобности по этим записям, она знала, к кому обратиться за советом в своей разнообразной деятельности.
   Принимая жертвы, покойная всегда оплачивала личный труд каждого, часто повторяя: «трудивыйся, да ясть», и что «достоин делатель мзды своея». Эти великие — Евангельское и апостольское — правила покойная настоятельница старалась проводить в монастырском общежитии и неуклонно проводила их в жизнь и деятельность сестер. Она принимала все меры к тому, чтобы управляемая ею обитель, сохраняя характер строго общежития, являлась вместе с тем приютом и домом трудолюбия для всех обездоленных и одиноких. К своему утешению, она вполне достигла этого в своем самом многолюдном из всех казанских женских монастырей (до 400 сестер). Все способные к труду знали свое дело, а сама матушка знала, кому поручить какое дело, или, послушание. В самой обители, на подворье в Казани, а летом на огородах, скотных дворах и монастырских полях шла трудовая жизнь сестер, исполнявших самые трудные работы.
   Вся многочисленные жилые и нежилые монастырские постройки и помещения, внутри и вне монастырской стены, тщательно охранялись заботливой рукой покойной матушки. Вместе с трудящимися сестрами. Нечего говорить о храмах: в них, несмотря на тесноту и ветхость зданий, соблюдалась образцовая чистота, да и самый монастырский двор, несмотря на постоянные постройки и ремонты. Содержался в порядке, так как всюду заглядывал глаз самой настоятельницы, бывшей для всех образцом порядка и аккуратности.
   Труженица матушка при постоянных хлопотах заботилась не об одной пище телесной, но также и о пище, пребывающей в жизнь вечную (Иоан. 6:27). Того же требовала она от своих духовных сестер и дочерей; она требовала, чтобы все они в молитве, послушании и труде соделывали свое спасение. Покойная сама тверда помнила и другим напоминала, что молитва и труд, успокоивая душу, отгоняют все дурные помыслы. Кто близко жил с матушкой, тот хорошо знает, как сама она трудилась и молилась до полнейшего утомления: день она проводила в труде, поездках и беседах с посетителями, а ночь — в молитве. Ее настоятельские кельи редко были свободны от посетителей. Случалось, что во всех настоятельских комнатах сидели посетители из широкого круга ее знакомых, благотворителей и людей, явившихся по делу. Одновременно она успевала всех принять и со всеми побеседовать: с подрядчиками и мастерами она вела деловые разговоры, других ободряла в несчастьях и давала советы, третьих принимала, как знакомых. Покойная не любила многословия; советы и наставления ее были кратки, но разумны, а главное жизненны. Наставления ее учителя о. Нила, опыт лично пережитого и наблюдения над людьми разных званий, состояний, занятий и возрастов умудрили покойную и подсказывали ей то, что нужно сразу сказать каждому и про каждого. Пред гробом ее свящ. Села Моркваш о. Сергий Милонов в трогательной речи прерывающимся от слез голосом, воспомянув заботы усопшей о благоустройстве приходской церкви в с. Морквашах, благодарил ее за тот богатый опыт духовной жизни, которым матушка делилась с ним. Земным поклоном пред гробом ее благодарил о. Сергий почившую за ее благодеяния. Эти поклоны и голос благодарного священника можно назвать общими от лица весьма многих, с которыми матушка делилась опытом своей духовной жизни.
   Небольшая ростом, с умными и живыми глазами, вдумчивым и приветливым лицом, с кротким взором, с задушевной, спокойной, краткой, сдержанной и простою речью, с чистым, совсем не старческим, голосом, простая в обращении и одежде, с медленной, но твердой походкой. Покойная матушка-игуменья не отличалась цветущим физическим здоровьем; напротив, она высматривала несколько утомленной, особенно в последние годы своей кипучей деятельности в качестве настоятельницы. Но как и не утомиться женщине, отличавшейся трудолюбием, не знавшей полного отдыха при строгом воздержании в отношении пищи и сна! Питалась она всегда слишком умеренно и тем самым. Кажется, окончательно надломила свое здоровье. Краткий, нередко неспокойный, сон под напором глубоких дум и молитвенного настроения, мало ободрял истомленное тело. Многие, знавшие покойную и принимавшие ее у себя на домах. Вероятно. Имели возможность видеть, как она после беседы или даже во время разговора, как бы забывалась, закрыв глаза, не будучи в состоянии перенести естественного физического переутомления.
   Но в слабом теле всегда жил великий и бодрый дух настоятельницы, обладавшей выдающимися административными способностями. Строгая к себе, она требовала. Чтобы все сестры несли безропотно тот крест и иноческий подвиг, которые сами добровольно избрали. Поступки сестер, несогласные с правилами монашеской жизни и монастырского общежития, всегда глубоко печалили матушку. Но она была счастлива тем, что сестры не позволяли себе в этом отношения огорчать своей матушки. Которая, зная немощи человеческой природы, умела снисходить к немощам инокинь и относилась к сестрам милостиво — по-матерински. При больных она была первой посетительницей и утешительницей. За то все сестры любили ее и оплакивали ее кончину, как кончину родной и дорогой матери.
   Еще задолго до смерти матушки было пролито много слез сестрами. Покойная почувствовала болезнь с января месяца 1906 года. Болезнь, на первых порах не внушала опасения, но с июня среди сестер стали распространятся слухи. Что матушка опасно больна, а затем все заговорили, что она больна безнадежно. Всем друзьям и почитателям больной матушки все же не верилось, что развязка близка. Меньше всего это беспокоило опасно больную. Она продолжала молиться и работать на пользу обители. Совершенно забывая свои немощи, даже тогда, когда ей необходим был полон покой. Тяжелая болезнь — рак желудка — совершенно истощила ее, но не убила бодрости духа до самого последнего вздоха. Медицина положительно отказалась помогать больной, но она и не думала лечить тело, а лечила душу, причащаясь Св. Таин очень часто, а затем даже ежедневно. Для бренного тела она давно искала место покоя; но таила в себе мысль и заветное желание найти и устроить это место упокоения близ памятника, который успела поставить себе в ограде обители, в которой подвизалась 37 лет, возглавив крестом величественный собор. По своей всегдашней скромности, матушка не осмеливалась высказать своих заветных желаний. Но за нее их высказали другие.
   Во время своего пребывания в г. Свияжске (21—24 июля) Высокопреосвя. Димитрий посетил и Свияжский женский Иоанно-Предтеченский монастырь. Величественный монастырский каменный трехпрестольный храм, составляющий красу всего г. Свияжска, поразил архипастыря. Узнав, что храм с первого камня воздвигнут стараниями достопочтенной игуменьи Апфии, владыка раскрыл заветные мечты строительницы, указав посохом место, где было-бы пристойно сложить ей свои кости. Живо забилось горячее, но уже больное сердце строительницы. Лучшей награды для нее не могло быть. Теперь для нее было все ясно и, можно сказать, кончено. Ее тяжелые думы облегчены; она знала, что и впредь там. За гробом, ей не суждено разлучаться с своим памятником.
   Устройство могилы-склепа под новым каменным храмом, при личном наблюдении больной, свидетельствовало о полнейшем спокойствии ее в ожидании часа смертного. Она сама заказала себе гроб и надгробную плиту. Пример матушки был поучителен для сестер, все еще не веривших в близость разлуки с ней. Между тем сама матушка давно примирилась с неизбежностью близкого конца, но все же трудилась для нового храма: вела переговоры с подрядчиками, справлялась о ходе иконостасных работ, делала расчеты, пока работала ее мысль и не подкосились ноги, как будто, никогда не знавшие устали. Полнейшее истощение сил от невозможности принять даже каплю пищи, наконец, приковало ее к смертному одру.
   Больная без всяких жалоб на свою судьбу доживала последние дни и только повторяла, что, видно, Богом не суждено ей дожить до освящения нового храма, от которого никак не могла оторваться мысль строительницы. Заботы о недоконченном храме еще удерживали ее от мысли все порвать с миром. Но, готовясь к новой жизни, она решилась и на это, приняв 19 сентября схиму, с именем Анны.
   Чрез два дня, 21 сентября, она пригласила в свою келью певчих сестер и просила их пропеть погребение. Глубокое содержание песнопений, трогательные мотивы до слез растрогали всех. Только сама матушка с каждым новым песнопением как то особенно оживала.
   Выслушав погребальные песнопения, больная совершенно ободрилась и даже воодушевилась, а затем обратилась к сестрам с последним словом материнского назидания… Она просила всех молится о ней, не переставать молиться и обо всех, трудиться и жить в любви и согласии, возлагая все надежды на Бога… Она, как будто, была уверена, что там, за гробом, она снова встретиться с своими сестрами, а поэтому говорила и о своей скорби, если узнает, что оставляемые ею сестры не окажутся на высоте своего иноческого и монастырского послушания… В то время, как слезы душили всех присутствующих, сама матушка становилась бодрее, а голос ее усиливался… Это, поистине, был предсмертный горячий наказ матери своим детям. Матери стоящей на краю могилы, желающей им только одного добра.
   28 сентября в 5 часов вечера шесть ударов большого монастырского колокола возвестили обители и всему г. Свияжску о великом монастырском горе: матушка схи-игуменья скончалась. Неподдельные слезы полились у всех сестер, и рыданиями наполнилась не только келья покойной, но и вся многолюдная обитель.
   На телеграфное извещение о смерти игуменьи Апфии, архиепископ, опечаленный безвременной утратой достопочтеннейшей настоятельницы. Немедленно телеграфировал о своем желании быть в монастыре и участвовать в ее погребении. Это было выражением того уважения к заслугам покойной, которое пожелал оказать ей владыка, хорошо понявший, какую утрату понес Иоанно-Предтеченский монастырь в лице усопшей игуменьи Апфии, а вместе с монастырем и он. как начальник епархии. После первого посещения Свияжского Иоанно-Предтеченского женского монастыря, в июне месяце, когда матушка уже серьезно была больна, владыка сразу понял, что во главе обители стоит далеко незаурядная настоятельница, и личное участие его в погребении было только последний земной наградой достойнейшей инокине и игуменье, трудившейся на спасение души и общую пользу обители.
   Трудясь для обители и сестер, как мать для детей, она, как будто, забыла кровных родных. Она помнила только обитель и сестер вела постоянную переписку только с благодетелями монастыря. Передав своими руками более 100,000 руб. на обитель, покойная из личного жалованья сберегла лишь самое необходимое для самого скромного погребения, чтобы и по смерти не обременять обители.
   Внешними наградами ей за труды были медаль в память Царствования Императора Александра II и синодальный наперсный крест и тот крест, который она почти пред кончиной успела поставить на выстроенном ею величественном соборе. Но последней наградой ей были те искренние слезы, которые пролили сестры при гробе матушки, и те молитвы, которые непрерывно в храме, в могиле-склепе и кельях возносятся о упокоении души схи-игуменьи Анны сестрами обители и всеми знавшими покойную игуменью Апфию37.
37    Из брош. “Игуменья Апфия — в схиме Анна, наст. Свияж. I-Предтеч. Жен. Мон.» (Казань. 1906 г.).
источник материала