История Старобельщины: Протоиерей Иоанн Конюхов. Часть 1. Жизненный путь через скорби и страдания к вечной жизни.
Очерк об отце Иоанне Конюхове по материалам, помещённым на сайтах, без каких-либо исправлений нашим Обществом. Дополнительные очерки:
История Старобельщины: Протоиерей Иоанн Конюхов. Часть 2. Беседа с прот. Иоанном Конюховым.
История Старобельщины: Протоиерей Иоанн Конюхов. Часть 3. Сказание о том, почему в РПЦ МП протоиерея Иоанна Конюхова (+2000) сделали покровителем обновленчества.
Иван Михайлович Конюхов родился на Украине 11 сентября (день Усекновения главы Иоанна Предтечи)1908 года недалеко от города Старобельск в многодетной верующей семье. Его отец, Михаил Андреевич, делал бандуры и сам исполнял псалмы. «В нашем роду по линии отца были люди искусства: театра, музыки. А по линии мамы – это монахи… Так что мама учила нас, как идти к Богу, а отец учил, как идти к искусству», - писал о. Иоанн, вспоминая детство.
Имя своё Иван получил в честь праведного Иоанна Кронштадтского. Отец, Михаил Андреевич, проходил военную службу в Кронштадте и был потрясён служением и личностью известного пастыря. В его честь он назвал своего сына.
Мама о. Иоанна, Ефросинья Ивановна, вспоминала, что во время его родов была сильная буря, ветер, дождь и она подумала: «Что это будет за ребенок? Какова будет его дальнейшая судьба?».
Действительно, мальчик был необыкновенный.
Летом в один из воскресных дней мама взяла Ваню с собой на службу в Скорбященский женский монастырь, недалеко от Старобельска. Около церкви ее остановила монахиня Параскева, которую считали юродивой, и спросила: «Это ваш мальчик? Так благословите его, он будет священником!» О. Иоанн говорил: «Мама обрадовалась, она была человеком глубоко верующим». А отец скорбел. Он хотел, чтобы сын был музыкантом, потому что вся их семья была музыкальной.
У отца с матерью было семь человек детей. Своего дома они не имели. И отец, Михаил Андреевич, говорил: «Счастливые у меня дети – после нашей смерти им нечего будет делить между собой». Семья была странствующая. Отец был хорошим мастером бандуры и, если удавалось продать бандуру, то полгода семья из девяти человек могла жить совершенно спокойно.
О. Иоанн вспоминал: «Учили нас родители радоваться каждому дню, радоваться Солнцу и цветам, переносить лишения и тяготы жизни, учили своей жизнью, своим примером, учили доброте, ласке, уважению к людям, были они добрые и справедливые. В то время много было нищих, слепых кобзарей с мальчиками, которые ходили по домам, я не помню случая, чтобы родители кому-либо отказали в помощи, хотя сами ничего не имели».
Ещё он говорил: «У нас на Украине маму называют на “вы”. Я отца и мать называю на “вы”, мы маме и руки целуем и так далее».
О. Иоанн о своём детстве:
«За неделю до Пасхи (т.е. с Вербного Воскресения) хату белят и внутри и снаружи. В Страстной Четверг мама до восхода Солнца будит нас, надо купаться. Это Чистый Четверг. Приготавливают свечи, вечером вся семья должна идти на Страсти в Церковь.
Служба заканчивается поздно. Каждый старается принести домой страстной огонь, поэтому на случай ветра изготовляем фонарики из разноцветной бумаги.
Мы прихожане Покровского собора, храм 3-х престольный — Божьей Матери, 3-х святителей и Николая Угодника. Прекрасный Собор, основание его было положено в 1789 г. Храм освящен в 1794 году. Серебряные ризы на местных иконах, замечательные книги, изданные в 1741 г., чудные колокола, вместительный храм, построенный на хорошем месте, прекрасный хор, хорошее грамотное духовенство всё это вместе привлекало старобельчан. Отец мой всегда стоял около хора — любил пение».
«В 30-х годах главный колокол был сброшен с колокольни, а собор был взорван. Старые люди помнят его и знают место где он стоял, оно не занято, но звона уже нет».
Вот что о. Иоанн вспоминал о своём первом знакомстве с театром:
«В семилетке у нас был драматический кружок. Ставили мы украинские пьесы. Авторы: Т.Г. Шевченко, Котляровский, Гоголь, Старицкий, Карпенко-Карый, Кропивницкий и др.
Репетировали и днём и ночью, декорации делали сами, потом когда спектакль был готов, показывали его учителям, родителям, своим товарищам.
Это были счастливые дни. Я начинающий актёр. Был в школе хороший хор (преподавалось пение). Песни исполнялись украинские, а петь мы умели, песни любили. Как сказал Н.В. Гоголь: “Песни для Малороссии — всё: и поэзия, и история, и отцовская могила. Кто не проникнул в них глубоко, тот ничего не узнает в прошедшем быте этой цветущей части России”.
“Народные песни — это народная история, живая, яркая, исполненная красок, обнажающая всю жизнь народа”».
Вот как о. Иоанн вспоминал начало своего служения церкви:
«Однажды настоятель <Покровского> собора протоиерей Симеон Кустовский встретил маму когда мы шли в церковь и спросил её:
— Евфросиния Ивановна, це Ваш хлопчiк?
— Мiй!
— Як його звуть?
Я ответил:
— Ваня.
— Приходь в алтарь, будеш допомогати батюшкам, та старайся, вчись добре.
29 января ст. ст. я впервые вошёл в Алтарь Покровского Собора.
Это был 1921 год. Было мне тогда 13 лет. Какая радость! Какое счастье! Я был на 9 небе!
Началась всенощная. Меня одели в стихарь, жёлтый золотой парчёвый, теперь такой парчи и у архиереев нет.
Началась Лития. Я вышел из Алтаря с большой восковой свечей и на середине храма запутался в стихаре и упал... разбил свечу и заплакал тихонько... и слышен был голос о. Симеона “принесiть йому другу свiчку”. Служба окончилась. о. Симеон сказал: “Итак ты начал своё служение церкви. Не горюй, не плачь, не падай и дай Бог тебе здоровья”».
Вот так о. Иоанн вспоминал установление Советской власти в г. Старобельске:
«4 января 1918 года открылся в Старобельске первый “съезд” Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Съезд провозгласил Советскую власть и начались муки и терзания.
После февральской революции в Старобельске разрушили тюрьму, водочный завод, пострадали некоторые здания, магазины, богатые люди. Некоторые старобельчане грабили магазины, уносили муку, крупу, сахар, водку. Я сам забежал в магазин смотрю люди берут что кому нужно, схватил я штук 10 ученических ручек и бежать домой, мама увидела и заставила краденое унести обратно, но я не послушался и ручки закопал в землю, прошло несколько дней я их выкопал, но они испортились.
Надо сказать правду: мои родители, братья и сестры грабежом не занимались и чужого не брали, хотя и нуждались.
С установлением Советской власти всё это прекратилось, началась “Новая жизнь”. Страшная жизнь».
Из воспоминаний о. Иоанна о родном городе:
"В 1926 году и начале 1927 г. церковная жизнь в Старобельске ознаменовалась следующим событием — стодвадцативёрстный крестный ход из г. Старобельска в Раздабаров монастырь Купянского уезда.
Недели за три до Св. Троицы Мелентием, епископом Старобельским, было получено от Владимира, Епископа Купянского, приглашение принять участие в церковных торжествах, устраиваемых им в Раздобаровом женском монастыре по случаю перенесения туда местночтимой чудотворной иконы Б. Матери из сл. Кратарской. В крестном ходе участвовало все городское духовенство. При пении всех верующих крестный ход направился на сл. Подгоровку, где и был встречен новым крестным ходом с новыми тысячами верующих. Картина торжественная и умилительная. Всех паломников насчитывалось около 300 человек. Чудная погода... подъем религиозного духа, пение религиозных песен... Частое проповедничество... Чтение акафистов... Особенно красив был крестный ход ночью, при свете луны. 12 часов ночи.
...Проповеди о примирении, всепрощении... Молебен на площади. Прощание и расставание паломников. Крестные ходы стали расходиться... в с. Харино мы запели пасхальный канон и это так воодушевило всех нас что мы готовы были от радости друг друга лобызать, забыв все своё переутомление. Погода стояла чудная... в один из привалов епископ окруженный верующими сидел на одной из возвышенностей и объяснял народу нагорную проповедь...
На 4-й день, около 12 ч. дня мы приблизились к г. Старобельску. На встречу нам вышли крестные ходы из городских церквей. Придя в Собор и отслужив благодарственный молебен паломники начали прощаться со своим Архипастырем и пастырями. Моя мама и я были участниками этого крестного хода."
О. Иоанн вспоминал:
«Я с отроческих лет не сомневался, что моя дорога лежит только к храму. В четырнадцать лет, собрав (самый доступный для тех лет) фанерный чемодан, я направился в Киев. Незаметно отрочество переходило в юность.
…из всего Евангелия меня больше всего потрясли слова Иисуса (Евангелие от Иоанна, глава 13): “Будете искать Меня”. То есть Истину. И я ответил маме: “Пойду искать Христа! Искать Истину!” Так я оказался в Киеве, хотел поступить в университет князя Владимира или высшую богословскую школу.
… уже вовсю началось гонение на Православие, стали закрываться православные учебные заведения, а учиться очень хотелось, и именно в церковном учебном заведении. “Едем в Москву, — сказал мне мой друг, — самое интересное и важное происходит сейчас в Москве”. В это-то время в противовес православным власти открыли для рвущейся к духовному образованию молодежи обновленческие школы, институт, академию. Нелегко было провинциальному юноше разобраться во всей этой политике, я приглядывался, а чтобы прожить, не гнушался никакой работой: мостил мостовые, разгружал картошку... И откровенно радовался, став студентом Богословской обновленческой академии в Москве. Тогда гремели имена профессоров С. М. Зарина, Б. В. Титлинова, А. И. Покровского.
О. Иоанн о жизни церкви в Москве 1920-30-х гг.:
«Церковь бурлила. В каждом храме в Москве, а их было в это время около трёхсот, были необыкновенные службы. Появились новые переводы Литургии на русский язык. Люди оживились в эту эпоху. Бывало, каждая церковь в то время в Москве — это была община. То есть при каждом храме, считайте, что их 300 было храмов, было человек по четыреста по пятьсот активных членов общины. Они жили жизнью своей общины. Никаких зарплат, никаких денег не было. Люди работали во славу Божию, а духовенство содержалось тем, что в храме была большая кружка такая. И вот подходило 15-е число — прихожане этого храма опускали свои монеты, выдавали зарплату, и 30-го числа тоже самое. Ну, свечи продавались, правда. Однако в основном прихожанин приходил, говорил: “Мне надо отслужить молебен”. Батюшка служит, денег никаких. Кто-то умер, вся община соболезнует, помогает. Кто страдает болезнями или скорбями какими-то — община живёт жизнью единой. Это была интересная жизнь».
О. Иоанн Конюхов испытал сильное влияние творчества странствующего философа Григория Саввича Сковороды. Вот что он вспоминал:
«Идеи Бога и вечности, идеи духа и личности человеческой были центральными пунктами его размышлений, разнообразных сочинений и учительства.
Начало существующаго есть Бог...
Он есть безконечный разум, истина Премудрость... она явилась миру и человеку в лице Христа...
Библия была чрезвычайною книгою для Сковороды. Осуждал, осмеивал бездушное схоластическое толкование её. Мудрые проводники — Великие Отцы Церкви.
Счастье, Царство Божие — внутри нас. Сковороду называли Старчик — мудрый странствующий человек».
Ещё о. Иоанн вспоминал о Сковороде:
«[Сковорода] просил похоронить его в лесу, под липою, а на могиле написать:
“Свiт ловив лене, але не впiймав”
(Мир ловил меня, но не поймал),
Перед смертью исповедался и причастился Св. Тайн.
Это было 29 октября 1794 года.
Косная материя приняла человеческую персть в свой глухонемой круг. Что ж, всему есть предел — жизни, книге, песне. Только у души человеческой нет предела. И потому скажем, вспоминая своего Григория Саввича:
Радуйся, смерть презревший и жизни вечной вкусивший!
Радуйся и ты с ним и с нами, чёрная земля, дорога бесконечная,
Родина древняя!........
И с 20х годов, как только я узнал о Сковороде я прочитал всё что он написал и что написали о нём и хотел жить как учил Григорий Саввич т.е. по Сковородиновски, это были мои мечты, но в 1936 году жизнь моя против моей воли и желания пошла по другим рельсам, но и сейчас в тяжелые дни и минуты моей жизни я спешу к Сковороде и нахожу покой и радость».
Помимо Богословской Академии (которую он окончил в 1930 году, после чего был рукоположен в диаконы), о. Иоанн параллельно учился в Украинской Театральной студии. Очень важное место в его судьбе занимала дружба с Владимиром Николаевичем Яхонтовым и его семьёй:
«Это были близкие нашей семье люди: дело в том, что у мамы были подруги — русские женщины, эмигрировавшие из Польши, изгнанные из Польши “на всякий случай” польскими властями. В. Н. Яхонтов и был сыном одной из маминых подруг-варшавянок. В доме Владимира Николаевича меня обласкали, помогли “акклиматизироваться” в столице.
…
В огромном доме, что стоял в Варсонофьевском переулке, в огромной квартире Владимир Николаевич занимал лишь одну комнату. А в других — кто только не жил, кто не бывал! И артисты, и чекисты, и поэты, и прекрасные дамы... Вот знакомые Вам имена: Маяковский, Лиля и Осип Брики, Есенин... В этом доме мне помогли овладеть некоторыми актерскими и режиссёрскими навыками, что пригодилось мне, когда меня взяли в только что открывшийся Украинский национальный театр. А когда Украинский театр закрыли, Яхонтов помог мне устроиться в театр “Современник” (лишь тёзка нынешнего)».
О своём аресте о. Иоанн вспоминал:
«5 ноября 1936 г. я был арестован утром в 9 часов в Москве на Варсонофьевском переулке в доме № 8 когда я возвращался после ночной съемки на кинофабрике. Сразу же меня допросили в помещении НКВД СССР на Лубянке, человек 10 пьяных лейтенантов. Несколько дней я провёл во внутренней тюрьме.
Однажды утром рано меня вызвали, посадили в «Черный ворон» и отвезли в Бутырскую тюрьму.
До сих пор не могу понять за что меня арестовали и поместили в тюрьму?
Следователь [Раппопорт] интересовался знаком ли я с Чертковым Владимиром Григорьевичем, другом Льва Ник. Толстого, и какое отношение я имею к Союзу Освобождения Украины. Наверное кто-то из актеров оговорил меня и написал донос.
Итак было 2 или 3 допроса, и 19 мая 1937 г. без Суда, а особым совещанием НКВД СССР я был приговорен к 5 годам исправительно-трудовых лагерей по ст КД (контрреволюционная деятельность).
Отправили в пересыльную тюрьму, здесь же в Бутырках, а через несколько дней посадили в “Чёрный ворон” и отправили на Казанский вокзал, где посадили в особый так наз., Столыпинский вагон, в котором было много уголовников, и повезли на Дальний Восток через Новосибирск, Иркутск, Владивосток, а дальше Тихим Океаном на Колыму».
О. Иоанн Привалов, беседовавший с о. Иоанном незадолго до его кончины, вот так передавал разговор последнего о времени, проведённом на Колыме:
«Может быть, главная харизма отца Иоанна это радость. Радость, которая прошла испытания Колымой. Он был в те же годы, что и Шаламов, но оставил совершенно противоположные впечатления. Это не значит, что он был наивный человек, не значит, что он хотел поспорить с Шаламовым…когда его перевели в другую камеру, он обратился к сокамерникам: “Не унывайте, братцы, радуйтесь”.
Отец Иоанн рассказывал, что когда он оказался на Колыме это была Академия наук. Какие люди! Академики, архиереи, учёные. Он все время поражался, почему его все время посылают на самые тяжёлые работы. Через какое-то время кто-то сказал ему: “У тебя в деле написано: “Использовать его на самых тяжелых работах””. То есть это был один из вариантов истребления людей. Он во время лесосплава пережил травму, после которой лагерные врачи сказали, что надо ногу ампутировать. Он сказал, что с ним были кремлевские врачи, которые сказали ни в коем случае не ампутировать, это верная смерть. И они сделали какой-то специальный состав, и ногу ему спасли. Был момент, когда отца Иоанна посылали бригадиром к уголовникам. “Но, — говорят, — учти, троих уже убили”. “И я прихожу к ним — как волки смотрят. Страшно. И я начинаю с ними говорить потихоньку, потихоньку”».
О. Иоанн вспоминал о жизни на Колыме:
«…не задумываясь, кто ты: православный или католик, православный христианин или баптист – вот было единство, великое единство, и в самых тяжелых испытаниях, в болезнях, работах. И вот обо мне Москва написала так: “Использовать его исключительно на тяжёлых физических работах”. И вот все мы, всё то духовенство, всё было на страшных работах, как мы их выносили! А мы их выносили, потому что мы были едины.
Бухта Амбарчик, впереди океан сверкающий, необыкновенный. А мы на страшных работах. И это нас укрепляло, ободряло, давало силы жить и выжить. И бывало так: приходил какой-нибудь военный, который приносил почту или ещё какие-нибудь обязанности исполнял свои, и говорил: “Сегодня Пасха!” А мы-то не знали, какой сегодня день. И когда мы узнавали, что сегодня Пасха, то все мы – все христиане – объединялись, и пели так “Христос воскресе”, что, кажется и океан торжествовал, и тайга, и все те животные, которые обитали с нами. А там животные были необыкновенные. <…> Якутия – малозаселённая земля. И поэтому животные не боялись человека».
Страшная лагерная жизнь не убила в о. Иоанне любовь к искусству, к театру. С разрешения начальства создал в лагере драматический кружок, который вскоре перерос в настоящий самодеятельный театр с серьёзным репертуаром и талантливыми актёрами, среди которых был Георгий Жжёнов.
Драматический коллектив под руководством Ивана Михайловича Конюхова участвовал во Всеколымских смотрах художественной самодеятельности и занимал призовые места.
15 ноября 1946 года о. Иоанна отпустили на свободу, а в марте следующего года он добрался до Москвы.
О. Василий Кулеш, друг о. Иоанна, так вспоминал о решении последнего вернуться к служению церкви:
«В одной из бесед он поведал мне, что по возвращении из Колымы у него было большое сомнение о необходимости его возвращения в Церковь на служение, хотя мать, которую он очень любил, и понуждала его своими советами на такое возвращение. Как-то, когда мать что-то стряпала на кухне, он прилёг на диване в ожидании трапезы. Был ли то сон или забытье, которое погрузило его в иную реальность. Я слышал большой шум, говорил он, как бы шум на торжище от множества людей. Этот шум и гул исходил из церкви, шум, возбуждавший во мне желание не возвращаться в церковь. Но вот поверх этого шума я услышал чёткий и властный голос: “Иди и неси в мир свет Христа”. От этого голоса я пришёл в себя. У меня же ни тени не было сомнения, что мне делать. Таинственный голос определил моё будущее в Церкви».
Вот так о. Иоанн вспоминал о своём возвращении к служению церкви:
«Я помню благословение мамы, которая мне сказала: “Ты знаешь что, поезжай к патриарху. В Москве патриарх”. Вот с этого времени, когда я возвратился в Москву, по тем адресам, по которым я ходил знакомым, никого не было. Поубирали людей. Пошёл я в патриархию. Тогда в патриархию входили свободно. …митрополит Николай был такой, необыкновенный архиерей был митрополит Николай, великий проповедник был и достойный архипастырь. Провели меня к патриарху. Ну, я и сказал, что я с каторги. Я был в движении таком-то в такое-то время. Служить церкви нужно. Служить церкви нужно... “Вы нам нужны”. Митрополита Николая позвали. Святейший сказал ему: “Вот его можно направить”. А у меня все документы были, мама сохранила. И академии, и университеты и т.д. И меня направляют в Одессу. Там открылась духовная семинария. А ректором и святителем был бывший обновленческий архиерей Сергий (Ларин). А владыку Сергия я знал ещё по Петербургу. Талантливый человек. И меня определили в эту семинарию по Священному писанию Ветхого Завета. Ну, III-IV курс. И был назначен я настоятелем Марии Магдалининской церкви города Одессы. Меня не про-пи-са-ли! Потому что в моём паспорте было ограничение: 38 городов, [в которых] я не имел права жить, в 38 городах. Тогда владыка Сергий…забрал меня священником в Херсон. Там меня прописали. И я неделю послужу, в Херсоне — еду в Одессу и там уже преподаю в семинарии.
В г. Херсон о. Иоанн познакомился с Еленой Ивановной Казимирчак-Полонской, известным астрофизиком и одновременно богословом, собиравшей тайные христианские кружки (впоследствии стала монахиней):
«Жизнь Елены Ивановны была очень скорбная. После войны она оставила Польшу и уехала в Херсон с престарелой матерью и сыном Серёжей.
В Херсоне умирает её сын (отпевал его о. Иоанн — прим.). В её жизни наступили тяжелые дни. Не приспособленная к жизни, она всю себя отдавала людям и науке. Не было у неё ни хорошей комнаты, ни хорошей одежды. Её радость была в крепкой вере в Бога, это давало ей силы жить. Исповедовалась и причащалась Св. Христовых Тайн в Свято-Духовском Соборе. Я был её духовник. Встречались мы рано, задолго до службы, остерегаясь людей. Однажды она поехала в Москву по «научным делам», в дороге с ней случилось несчастье, как будто зная, что не скоро она вернётся, отдала свою маму Евгению в дом престарелых в Херсоне. Во время её отсутствия мама умерла, и в это время нашелся добрый человек, житель г. Херсона – Параскева Евгеньевна Небескул, которая все заботы по погребению взяла на себя. Отпел я её в Херсонском кладбищенском храме, нести гроб было некому, попросил я сторожа храма и могильщика донести гроб до могилы – вместе мы опустили гроб».
Еще из воспоминаний о. Иоанна о жизни в Одессе и Херсоне:
«Преподавал я в семинарии Священное Писание Ветхого Завета, а иногда и в 1 и 2 классе Священную историю. Платили мне в то время 40 рублей за урок. К урокам готовился. Читал Библию, разные учебники и труды великих богословов. Уроки проходили хорошо, интересно, я был другом воспитанников, но все они были разные.
Иногда я отвлекался и рассказывал то, чего не было в программе. Воспитанники писали сочинения, участвовали в службах, свободно гуляли по Одессе. Когда я приезжал из Херсона, с радостью встречали меня, а преподаватели говорили: “Приехал херсонский помещик” (из “Мертвых душ” Гоголя). Обедал я иногда в женском монастыре или в общественных столовых. В семинарской столовой не питался. Посещал театр, кино, еврейскую синагогу на Пушкинской ул. и старообрядческую церковь, где настоятелем был старейший о. Авраамий.
Однажды мы (я и прот. Д. Дуцик) посетили старообрядческий храм. О. Авраамий увидел нас и громко сказал: “Выйди, Димитрий, из храма, а о. Иоанн, иди сюда”. Я подошел, вошли в алтарь, о. Авраамий предложил мне стаканчик кагора и уделил мне несколько минут для беседы. На вопрос, почему он так поступил с о. Димитрием, о. Авраамий ответил: “Он курит, сатана”, но тут же улыбнулся – хороший был старик.
Когда я приехал в Одессу, воспитанник семинарии Е. Дулуман закончил семинарию и собирался в Академию, он был толковый человек, а Павел Дарманский при мне закончил семинарию. Потом они оба отреклись от Бога и стали атеистами, продолжают жить в Киеве и писать в журналы статьи на атеистические темы».
Осенью 1953 г. из-за разногласий с архиереем и новым настоятелем Свято-Духова храма г. Херсон о. Иоанн был вынужден переехать с семьёй в Тульскую епархию. В 1961 г. архиеп. Пимен (Извеков), будущий патриарх Московский и всея Руси, назначил его настоятелем храма вмч. Димитрия Солунского г. Тулы. Вот как о. Иоанн вспоминал это время:
«Был у нас хороший хор…Были хорошие люди в Церковном Совете…Были и плохие люди, которые искали собственной выгоды и смотрели на Церковь, как на “кормушку”.
Большая часть прихожан уже отошла в вечность, а те, которые остались – еле двигаются. Службы у нас были торжественные, как и в театре…<я> был всем – и настоятелем, и столяром, и маляром, и уборщиком – т. е. ГОРЕЛ. Но у меня были и те, которые меня понимали и “жили” в храме, т. е. отдавали ему всё своё дневное время. Всё было налажено, храм был как игрушка – внутри и снаружи. Я всегда говорил проповеди».
За время жизни на Тульской земле о. Иоанн служил в множестве городов и храмов, поддерживал отношения с друзьям по Одессе, Херсону, Москве, переписывался с рядом архиереев и священников (митр. Пимен (Извеков), прот. Борис Старк), нёс Божье слово и евангельский дух жизни своим пасомым.
В 1989 г., незадолго до развала СССР, о. Иоанн уходит за штат, но продолжает служить в различных храмах г. Тулы.
В 90-е годы он знакомится с опытом свящ. Георгия Кочеткова, основателя и духовного попечителя Преображенского братства, некоторые члены которого успели встретиться и пообщаться с о. Иоанном лично. Во время этих бесед он говорил, что полностью разделяет служение братства по длительной подготовке к крещению и переводам богослужения на русский язык. Можно привести следующие его слова, обращенные к членам братства:
«Приятно общаться мне, уходящему в вечность, что есть люди, которые ещё думают о Христе, живут Христом, и надеются на то, что христианство не умрёт. Я, уходящий, рад, что в Церковь приходят такие люди, и что вы в общине. <…> вы надеетесь, что батюшка должен быть апостол, <но> вы должны быть все апостолы, вы должны быть все проповедниками Христа. Это великое дело, нужное, полезное».
Под конец жизни о. Иоанн в своих проповедях и беседах часто обращался к опыту раннего христианства:
«Простое копирование первохристианства, имевшее место в отдаленные исторические эпохи, ничего не дало. Припомним хотя бы историю протестантства или историю движения так называемого евангелического христианства.
К первохристианству апостольских веков, мучеников, апологетов нужно обращаться, нужно им жить, потому что в нем есть такие идеи, такая действительность, которая всегда должна быть вечною, которая никогда не умирает в христианстве, и которая тогда особенно была выявлена в жизни. Христианство первых веков было сильно и замечательно своею глубокою верой в то, что кроме земли существует небо, вечная жизнь.
…
Христианство первых веков было сильно верою в Крест Христов, верою в необходимость жертвы, подвига для блага мира. Не потому опять, что тогда была такая обстановка, когда христианство не признавали, гнали, а потому что вообще мир весь лежит во зле, потому что силен эгоизм в человеке и это зло, эгоизм силится во что бы то ни стало убить добро, правду на земле. Пока в мире нет совершенства, все подчинено закону страдания. Это тайна мировой жизни. Но нужно уничтожить эти страдания, и эту возможность раскрывает образ Богочеловека Христа».
В 1992 г. О.Т. Ковалевская, издатель наследия м. Елены (Казимирчак-Полонской), через переписку познакомилась с о. Иоанном:
«После кончины Монахини Елены в её письменном столе, разбирая бумаги, мы нашли стопку конвертов, которые были Еленой Ивановной, видимо, несколько лет назад аккуратно надписаны. …К пакету была приложена записка – “Прошу этим людям сообщить о моей смерти”. Мы написали письма всем адресатам. И получили один ответ.
Писал священник Иоанн Конюхов <…>. Письмо было удивительно – этот человек так же любил Елену Ивановну, как мы. Он писал о ней с восхищением. Он, нам казалось, абсолютно понимал её. А мы уже столкнулись с тем, что многие священники не понимали её, или понимали не так, как она этого заслуживала. Его письмо не просто разделяло нашу скорбь, он сообщал нам подробности из жизни Е. И. Его слова, полные высокой признательности Монахине Елене, и поддерживали и трогали и вызывали к нему, этому неизвестному адресату, громадное уважение. И это письмо было так неожиданно и полно какой-то тайны, ибо создавало впечатление о громадном отрезке времени, о котором мы имели смутное представление, о котором имела представление Елена Ивановна и в котором она жила».
В 1998 г. О.Т. Ковалевская посетила о. Иоанна:
«При его седине, выделялся немного нездоровый румянец. Я ещё не успела ничего сказать, поздороваться, как отец Иоанн громогласно провозгласил: “Радуйтесь!” Поняв моё смущение – вместо обычных слов знакомства, или объяснений, что меня привело к нему, он приветствовал меня, как Апостол, высоко, громогласно и значительно – он сказал: “Так приветствовал Спаситель своих учеников, когда Он явился им после Своего Воскресения. Это были первые Его слова к ним”. Больше я уже не видела болезненного румянца о. Иоанна, немного одутловатого его лица, скованных движений. Я видела только горящий его взор, слышала чёткий, ясный, ораторский голос, который применительно к этой комнате с низким потолком звучал внятно, тихо и очень явственно.
… помню, он широко цитировал русскую и советскую поэзию, очень выразительно, художественно исполняя эти куски. Не помню что именно, я как филолог, была удивлена таким кругозором, таким пониманием мировой культуры, таким знанием русской литературы, памятью этого человека.
Заговорили о священстве. Помню, высказала ему много горьких примеров того, как батюшки не обладая знаниями в разных областях культуры, на мой взгляд, иногда дезориентируют тех, кто приходит с вопросами. Например, один священник, запретил своим прихожанам читать “Мцыри” Лермонтова. На что о. Иоанн ответил. Понимаете, идет перестройка. Стоят заводы, зарплату не платят, денег нет, кормить семью нечем. Вот и приходит человек в священники. Как-то его подучивают, ведь священников не хватает. А он, этот человек, которому зарплату не платят, думает: пойду в священники. Во-первых, народ накормит, да тебе и руку ещё поцелуют. Он говорил об этом без иронии, с грустью. А как же тогда быть, спрашиваю, тем людям, которые идут к батюшке за мудрым словом? Надо искать, ответил о. Иоанн».
В своём письме о м. Елене о. Иоанн писал:
«Много страданий и духовно-душевных и физических выпало на долю монахини Елены. Не случайно говорится, что страдания делают человека более совершенным этически, более отзывчивым и закалённым. Гениальная жизнь – есть жертвенный подвиг. Гениальная жизнь знает минуты блаженства, но не знает покоя и счастья, всегда находится в трагическом разладе с окружающим миром.
За всю свою жизнь я не встречал такого Человека, как Монахиня Елена».
Те же слова можно применить и к самому о. Иоанну, в жизни которого было место и жертвенному подвигу, но главное в нём — это непобедимая радость во Христе и духовная бодрость.
В воспоминаниях о своей маме он писал:
«<Мама> часто говорила, что надо любить Жизнь, ценить её, и только тогда будет побеждена смерть. Бог есть веселие, радость, мир, покой. Надо исполнять волю Божию…
Советовала мне: ничего не проси у Бога, а только хвали Его. Он знает, что тебе надо.
Посещала монастырь, наш Старобельский, женский Скорбященский, но верила, что спастись можно и в миру чрез труд, семью».
О. Иоанн Конюхов отошёл ко Господу 15 июля 2000 г., почти полностью прожив трагический для нашей страны XX век. Можно сказать, что он исполнил слова своей матушки, и сохранил радость и веселье, побеждающие смерть и всякое проявление зла в этом мире.
